<<
>>

О юности как особой подфазе, завершающей обособление подростка, и необходимой ступени личностного развития

Из вышесказанного уже ясно, что задачей воспитания подростка является не привязка его к общественно полезной деятельности и вообще не к деятельности и не к социальной коллективности, но помощь ему в уходе в мир созерцания, необходимом ему для укрепления целостности личностного «Я» путем восстановления на новом уровне изначальной непосредственной, не требующей ни доказательств, ни участия рациональности, данной не извне, а изнутри, спонтанно и априорно связи этого «Я» с Целостностью Мира.

Готовность подростка к этому шагу, его внутренняя предрасположенность находит свое проявление в «ме­тафизической интоксикации». Подросток «духовной жаждою томим».

Сравнивая синдром метафизической интоксикации с увлечс ниями (хобби) подростка, которые также могут приобретать па тологические черты («сверхценность», «одержимость» и т. п.), А. Е. Личко пишет: «Отличие синдрома патологических увлечений от синдрома метафизической интоксикации состоит в том, что при увлечениях деятельность, а не мечтания, фантазии и раз мышления выступает на первый план» (Цит. соч. — С. 121). По скольку патологию можно рассматривать как сверхакцентуацию одной из сторон или характеристик «нормы» (в кавычках, потому что, можно ли «нормировать» психику и что значит в этом случае «норма», остается неопределенным), даже если эта сторона или характеристика оставалась бы в «норме» скрытой, можно считать, что мы имеем дело с двумя противоположно направленными тенденциями, в крайних случаях проявляющимися как одержимость деятельностью и одержимость мыслью.

Здесь следует предпочесть вторую тенденцию. Во-первых, по тому, что, как уже было сказано, это — «проба» самоопределения в мире, а во-вторых, поддерживая и развивая эту тенденцию, можно перевести мышление подростка из формальной области рассудка в диалектическую, открытую в бесконечность сферу ра зума, где становится возможным внутренний «незавершимый» диалог: «Нет ни первого, ни последнего слова и нет границ диа­логическому контексту (он уходит в безграничное прошлое и без граничное будущее)» (Бахтин М.

М. Цит. соч. — С. 373). На базе рассудочной, формальной логики, принимающей либо фиксиро ванное, неменяющееся «да», либо фиксированное «нет», диало! невозможен, возможен только спор, в том числе и внутренний спор с самим собой, истощающий и бесплодный. Во внутреннем споре подростка с самим собой чаще всего сталкиваются сфера рассудочной логики с эмоциональной сферой, обе воспринимаемые им как принудительные силы. При этом поступки, находя щие логическое оправдание (в том числе в прививаемой ему со циумом морали), он склонен оценивать как должные, как «доб ро», а нарушающие формальные рамки и нормы —- как недолжные, как «зло». И если эмоции в его поступках

одерживают верх, ОН казнит себя (и других, поступающих, по его мнению, неправиль но). Но в то же время с помощью той же логики он может непри миримо отстаивать «правоту» своих суждений, жестокость и без душность своего и чужого поведения.

Бесплодность, своего рода тупиковость «суемудрия» подростка не в последнюю очередь связана с господством формальной рас судочности в его рефлексии, ибо метафизические проблемы (И том числе «последние вопросы»), которые начинают его трево жить, в рамках рассудка не могут быть даже рационально пред ставлены. Диалектическая сфера разума, где бесконечность высту пает как эквивалентность противоположно направленных, распо люсованных тенденций, размывает жесткие рамки рассудочных форм, «снимает» их, превосходит, превращая во вторичную, ограниченно применимую «технологию мысли».

Диалог и рефлексия есть преимущественная сфера разума. И подросток внутренне готов к переходу в эту сферу уже хотя бы потому, что «на переходе» в юность подошел вплотную к «последним вопросам».

Что же может помочь подростку в реализации того, к чему он внутренне готов? Внутренняя тенденция к переходу формальных жестких границ рассудочности, жажда вырваться из этих границ уже есть, но будет ли она реализована путем углубления к Центру, личностного развития, или выбросом вовне, в область вещных отношений, в частности в область современной массовой культуры, это в значительной степени зависит от прохождения подфазы юности.

В первом случае «последние вопросы» осознаются как коренные вопросы человеческой жизни и его собственной личной судьбы. Во втором случае они остаются за пределами его сознания и лишь иногда могут причинять некоторое неосознанное, неудобство. Подфаза юности полноценно не проходится. Личность не реализуется.

Вступление в подфазу юности обусловлено многими факторами. Важнейший из них — созерцание в противоположность активной деятельности (в том числе и умственной — вспомним «метафизическую интоксикацию») подростка. Остановка деятельности, покой, романтическая мечтательность, пушкинская «праздность» как предпосылка «вдохновения». Непосредственное погружение в беспредельность бытия собственного «Я» и Мира (движение к Центру и одновременно к бесконечно удаленной точке на нашей схеме инверсии), в сферу актуальной бесконечности. Именно в эти моменты человек превосходит самого себя («Че­ловеку для того, чтобы быть самим собой, надо быть бесконечно больше себя»), здесь формируется личность и максимализм всеобщих нравственных принципов (в отличие от укорененных в социальности групповых моральных норм). Следует подчеркнуть противоположность максимализма юношеского и вышеупомянутого подросткового. Максимализм подростка — это максимализм отрицания, непринятие всего, что не согласуется с его представлениями о логичности, правильности и справедливости, понятых в жестких рамках рассудочного рацио. Максимализм юности — максимализм положительного, безусловного, не опосредованного рассудком принятия мира как целого, максимальная распахнутость души в бесконечность, особая тяга к трансцендентному в себе и в Мире, что, в частности, выражается в юношеском романтизме.

О важности созерцания как собственно человеческого состояния, определяющего в онтогенезе духовный рост, формирующего

личность и отношение к Миру, к людям, к жизни, о глубокой внутренней трансформации и соответствующих психических переживаниях полноты и целостности себя и мира, выходящих за пределы всякого рацио и даже вербальности, писали пророки, богословы, поэты и писатели, философы, мудрецы и мистики, а также крупнейшие ученые.

Приведу лишь некоторые из этих высказываний.

А. де Сент-Экзюпери:

«Но беспредельность нельзя найти. Она созидается в нас са мих». «Внутренняя жизнь молящегося доминиканца насыщена до предела. Человеком в полной мере он становится

именно тогда, когда, простершись ниц, неподвижно застывает в мо литве» (Сент-Экзюпери Антуан де. Планета людей. — Кишинев, 1973. - С. 279).

«Тот, кто возвысился до созерцания, становится зерном. Тот, кому открывается некая истина, тащит другого за рукав, чтобы посвятить в эту истину и его... Мы слишком долго обманывались относительно роли интеллекта. Мы пренебрегали сущностью человека... Отныне я отказываюсь судить людей по доводам, оправдывающим их решения» (Там же. — С. 321). «Никакое словесное объяснение никогда не заменит созерцания. Единство Сущности нельзя передать словами» (Там же. — С. 331). «Веками моя духовная культура сквозь людей созерцала Бога» (Там же. — С. 328).

Г. Торо о часах созерцания:

«В такие часы я рос, как растет по ночам кукуруза, и они были полезнее любой физической работы. Эти часы нельзя вычесть из моей жизни, напротив, они были мне дарованы сверх отпущенного срока. Я понял, что разумеют на Востоке под созерцанием, ради которого оставляют работу» (Торо Г.Д. Уолден, или Жизнь в лесу. — М., 1986. — С. 452).

С. Л. Рубинштейн:

«Человек выступает как часть бытия сущего, осознающего в принципе все бытие. Это капитальный факт в структуре сущего, в его общей характеристике: осознающий — значит как- то охватывающий все бытие, созерцанием его постигающий, в него проникающий, часть, охватывающая целое. В этом своеобразие человека и его место и роль во Вселенной, включающей человека» (Рубинштейн С. Л. Проблемы общей психологии. — М., 1976. — С. 338). С. Л. Рубинштейн в цитированной работе «Человек и Мир», критикуя «деятельностный подход», много раз возвращается к проблеме созерцания. Например: «Бесконечность мира и причастность к нему человека, созерцание его мощи и красоты есть непосредственно данная завершенность в себе...

Величие человека, его активность проявляются не только в деянии, но и в созерцании, в умении постичь и правильно отнестись ко Вселенной, к миру, к бытию» (Там же. — С. 339—340).

Можно было бы здесь цитировать и крупнейших ученых. Я процитирую только одного из них — Д. И. Блохинцева:

«Ощущение своего родства с бесконечной Вселенной, вера в ге благонамеренность по отношению к человеку, преклонение перед ее гармонией и красотой всегда были и будут ничем не заменимым душевным богатством людей.

Только такое взаимоотношение с окружающим миром способно дать человеку ощущение своей значимости, выходящей за пределы бессмысленной и скучной поденщины» (Техника — молодежи. — 1982. — № 3. — С. 19). Преклонение перед гармонией и красотой — рождается в эстетическом созерцании, и не предмета искусства в данном случае, а всей бесконечной Вселенной. Вера же в благонамеренность Вселенной — созерцание религиозное, выражение религиозного отношения Человека к Миру.

Тот же оттенок имеет и следующее размышление Д. И. Блохинцева: «Многие глубокие умы еще в далекой древности, да и в паше время, подсказали нам путь к счастливому (оптимистическому) восприятию мира.

Для этого следует поддерживать в себе:

1. Постоянное ощущение себя частью всего (разрядка моя. — А. А.) мира. Надо помнить, что поверхность нашего тела — кожа — это еще не граница своего «Я».

2. Постоянное ощущение Красоты мира.

3. Благоговейное отношение к его Тайне.

Все это, конечно, не ново. Быть может, даже звучит несколько старомодно, поскольку никакие слова не способны передать всю глубину и значимость этих положений (так как мы находимся за пределами рациональности и даже вербальности — в области созерцания. — А. А.).

Но ни то, ни другое обстоятельство не делает этот Символ Веры менее значительным в

наше время» (Блохинцев Д. И. Из неопубликованной части философских очерков).

Примеры размышления на тему созерцания можно было бы бесконечно умножать, но я хочу закончить Н. А. Бердяевым:

«Творчество было для меня погружением в особый иной мир, мир свободный от тяжести, от власти ненавистной обыденщины (от «бессмысленной и скучной поденщины» по Д.

И. Блохинце- ву. — А. А.). (Бердяев Н. Самопознание. — М., 1991. — С. 223). «В созерцании высшего — прекрасного — гармонического созерцающий переживает момент творческого экстаза» (Там же). «Но самые моменты созерцания не знают борьбы, конфликта и затруднения, эти состояния преодолеваются... И человек должен периодически приходить к моментам созерцания, испытывать благодатный отдых созерцания. Исключительный динамизм, непрерывный активизм или растерзывает человека, или превращает его в механизм. В этом ужас нашей эпохи» (Там же).

Я привожу эти цитаты (и буду еще приводить впредь), чтобы дать, по возможности, почувствовать читателю «параметры» того мира, в который входит подросток на пороге юности, преодолевая рамки рассудочного, формального, вещного мышления, именно почувствовать, поскольку в рамки рациональной рассудочности, понятийности и даже вербальности он не вмещается. Это скорее мир символов, художественных образов, интуитивных озарений, эмоций любви, восторга, благоговения, охватывающих все существо человека, воспринимаемых как бесконечно превосходящие по своей ценности все конечные определенности наличного бытия. Это мир экстаза («выхожде- ния») и катарсиса («очищения»), могущих принимать бесконечно разнообразные формы и даже соприкасаться, быть причаст­ными плероме («плерома» — бесконечная божественная полнота, совмещающая в неслиянности-нераздельности все противоположности, не угашая бесконечной уникальности каждой из них).

Например, в романтической литературе, в поэзии, мы часто встречаемся с подобными состояниями, выраженными художественными средствами.

Например, вхождение в плеромическое состояние экстаза и катарсиса в стихотворении А. С. Пушкина «Желание»:

Медлительно влекутся дни мои,

И каждый миг в увядшем сердце множит Все горести несчастливой любви И все мечты безумия тревожит.

Но я молчу; не слышен ропот мой;

Я слезы лью; мне слезы утешенье;

Моя душа, плененная тоской,

В них горькое находит наслажденье.

О жизни час! лети, не жаль тебя,

Исчезни в тьме, пустое привиденье;

Мне дорого любви моей мученье — Пускай умру, но пусть умру любя!

Вот он — выход в область актуальной бесконечности, где происходит совпадение противоположностей: «горькое наслаждение», «дорого мучение»; трансцендентный экстаз и катарсис — состояние, по сравнению с которым все наличное конечное бытие, вся обыденность и даже сама жизнь теряют свою ценность: «лети, нс жаль тебя».

Бесконечна и гамма личностной и ситуативной окраски по добных переживаний: от тончайшей лирики до громоподобной эпичности, от полной пассивности и растворения в мире («океа

пическое чувство») до ощущения бесконечной творческой мощи и даже соединения этих полюсов:

Я связь миров повсюду сущих;

Я крайня степень вещества;

Я средоточие живущих,

Черта начальна Божества. Я телом в прахе истлеваю,

Умом громам повелеваю,

Я — царь, я — раб,

Я — червь, я — Бог.

Г. Р. Державин. Из оды «Бог»

Обратим теперь внимание на то, что в приведенной цитате Н. А. Бердяев связывает моменты созерцания с творчеством. И снова можно приводить бесконечные примеры и высказывания на этот счет творцов, в какой бы области они ни творили. И простирающийся ниц неподвижно доминиканец творит в полном и, может быть, самом чистом смысле слова «творчество*;: творит не внешний продукт, а самого себя как человека, как личность. А про­слывший необыкновенным, фантастическим лентяем и бездельником Уолт Уитмен, лежа на берегу океана, рождает «Листья травы» — книгу уникальную, необыкновенную по безусловному всеохватному принятию всего, что есть в мире.

Второй момент, который хотелось бы здесь отметить, это переживание в созерцании таинственности Мира. Это переживание охватывает все существо человека, когда в созерцании он достигает такой глубины рефлексии (в движении к Центру на нашей схеме), что соответствующее трансцендирование выбрасывает его за пределы рациональности как таковой в область «непостижную уму». Оно сопровождается глубоким чувством внутренней причастности Миру, родства с ним, восприятием бесконечности как своей трансцендентной благодатной и обетованной родины. Переживший такое состояние человек начинает воспринимать Мир и себя самого как Тайну и видеть отблеск этой Тайны на всей природе, на всем, что его окружает: «Случайно на ноже карманном найди пылинку дальних стран, и мир опять предстанет странным, окутанным в цветной туман» (А. Блок). Так рождается религиозное отношение к миру, неконфессиональное, в котором слиты эстетическое, нравственное, благоговейно-любовное и разумное. Оно напоминает то первоначальное религиозное отношение, которое, по моим представлениям, является началом антропогенеза. Тайна, о которой идет речь, — не секрет, который можно раскрыть, не загадка, которую можно разгадать. Она не закрыта и лежит перед человеком в своей прозрачной явленности и одно­временно притягательной непостижимости.

Вот, например, слова А. Меня:

«Природа, как бы мы ее глубоко ни познавали, всегда будет оста ваться для нас тайной... и в переживании природы, музыки, пре красного, в переживании любви, в переживании творчества нас ка сается божественная рука, но только касается. Мы можем чувство вать эту тайну, подобно путнику, который идет по пустыне и чу и ствует близость леса или моря, когда через раскаленные слои воздуха до него доходит прохладный ветерок. Но это только приближение Пока тайна сама не заговорит с нами (А. Мень имеет

в виду Еванге лие. — А. А.), она все равно останется тайной (и даже когда загово рит, останется Тайной. — А. А.). И она открывает нам величие чело века и человечность Бога» (Знание — сила. — 1993. — № 1. — С. 87).

В романтизме Тайна была, может быть, основным стержнем и мотивом образов, символов и размышлений. Я приведу некого рые мысли об этом ученых — творцов современной науки, имен но потому, что бытует мнение о принципиальной враждебности науки всему таинственному. Я уже приводил достаточно вырази тельное в этом отношении кредо Д. И. Блохинцева. Вот он же:

«Современный научный работник настолько поглощен своей профессиональной деятельностью, связанной с исследованием того или иного круга вопросов, что зачастую уже не удивляется самой возможности познания мира, его непостижимой красоте и гармо нии. Но без этой способности удивляться вся картина Вселенной приобретает характер самоочевидной и скучной тривиальности Тайна мира становится в таком случае не более чем «тайной» еще не прочитанного учебника. Для классиков науки, однако, были характерно иное мировосприятие» (Теория познания и современ ная физика. — М., 1984. — С. 53). Для Д. И. Блохинцева (также как для П. Дирака и многих других творцов науки) было достойно величайшего удивления, что, «руководствуясь принципом красо ты... человеческий разум оказывается способным предсказывать возможные закономерности внешнего мира во Вселенной...

Не значит ли это, что наш разум посвящен в тайны мира, по не помнит, когда и где произошло это посвящение?» — справ ш вал он (Там же. — С. 54). Мне кажется, что оно произошло на той самой трансцендентной, лежащей в области актуальной беек о нечности родине, связь с которой воспринимается при глубоком погружении в созерцание.

А. Эйнштейн:

«Самое прекрасное и глубокое переживание, выпадающее ИЗ I долю человека, — это ощущение таинственности. Оно лежит и основе религии и всех наиболее глубоких тенденций в искусстве и науке. Тот, кто не испытывал этого ощущения, кажется мне если j не мертвецом, то, во всяком случае, слепым... Способность вое | принимать то непостижимое для нашего разума, что скрыто под непосредственными переживаниями, чья красота и совершенство доходят до нас лишь в виде косвенного слабого отзвука — это и есть религиозность. В этом смысле я религиозен. Я довольствуюсь тем, что с изумлением строю догадки об этих тайнах и смиренно пытаюсь мысленно создать далеко не полную картину совершенной структуры всего сущего» (Эйнштейн А. Собрание научных трудов. — М., 1967. — Т. 4. — С. 176). При этом следует отметить, что космическое религиозное чувство А. Эйнштейна было «не ведающим ни догм, ни бога, сотворенного по образу и подобию чело- нека» (Там же. — С. 127). «Один из наших современников сказал, и не без основания, что в наш материалистический век серьезными учеными могут быть только глубоко религиозные люди» (Там же. — С. 129). «Человеческий разум не способен воспринимать четыре измерения. Как же он может постичь Бога, для которого тысяча лет и тысяча измерений предстают как одно» (Там же. — С. 144). Не принимая антропоморфного Бога, Эйнштейн имеет в виду христианство. На самом деле здесь он в плену новоевропейского рационализма и науки. В действительности христианство принимает не антропоморфность Бога, но теоморфность Человека. С этим связаны проблемы, уходящие в глубину философии щ теологии («бого- человечества» и «человекобожества», совести и нравственности, свободы и ответственности и т. д.), на которых невозможно оста­навливаться в данном тексте.

Макс Планк об умственных процессах, которые желающая быть научной психология пытается представить в качестве «психологических механизмов»: «Эти процессы — божественные тайны, которые или совсем не поддаются объяснению, или могут быть ос­вещены лишь в известной степени; пытаться проникнуть в их сущность было бы неразумным и самонадеянным» (Планк Макс. Единство физической картины мира. — М., 1966. — С. 183—

184).

А вот не ученый и не священник, а жена писателя Валерия Дмитриевна Пришвина: «С раннего детства мне было присуще ощущение значимости, неслучайности всего происходящего. Вот говорят: страшна старость, болезни. А я одного страшусь: потерять ощущение жизни как тайны. Это самое дорогое, что у меня есть» (ГрафоваЛ. «Живу я в мире только раз». — М., 1984. — С. 33).

О благоговейном (религиозном) отношении к Тайне Мира (и Человека — это та же Тайна) писали практически все, кто достаточно глубоко задумывался над этой проблемой. А. Горбовский, книги которого посвящены, в основном, явлениям, выходящим за пределы науки, и могут быть очень полезными для расширения сознания, особенно в подростковом и юношеском возрасте, свою книгу «Иные миры» (М., 1991) заканчивает так: «...Я невольно думаю о самом навязчивом стремлении человека непременно получить ответы на нее вопросы, чтобы освободиться от малейшей неопределенности...

Думаю, что как ребенок, взрослея, перестает бояться темноты, так и человек, более зрелый духовно, научится существовать рядом с тайной, не оскорбляя ее своим любопытством. Я говорю о человеке, свободном от навязчивого стремления все понять, во всем разобраться, всему дать анализ.

Только мартышка каждый предмет, оказавшийся в поле ее зрения, пытается раскусить, обнюхать или попробовать его на зуб» (С. 234).

Жить в присутствии Тайны, радостно принимать свое родство с ней учит религия. К тому же своим путем должна приводить и философия, которая, к сожалению, до сих пор плохо выполнял;! эту задачу.

Я привожу эти размышления не для того, чтобы аргументиро вать отказ от исследования (в том числе и научного) Человека. Но любое исследование должно достаточно хорошо осознавать свои границы и степень общности выводов. Это возможно, если не те ряется связь с всеобщим Началом, с позиций которого «видны» границы любого частного исследования и становится возможным не просто знание, но и понимание места этого знания в составе всеобщего Начала как Целого. Поэтому философия должна быть основанием любого рационального познания Человека (и Мира)

А теперь я хочу обратить внимание в приведенных словах Н. А. Бердяева на то, что «человек должен периодически приходить к моментам созерцания, испытывать благодатный отдых со зерцания. Исключительный динамизм, непрерывный активизм ил 11 растерзывает человека, или превращает его в механизм. В этом ужас нашей эпохи».

Без этого периодически происходящего прихода к моментам созерцания, соприкосновения с актуальной бесконечностью, погружения в нее индивид не реализуется как человек. И такие «прорывы» разной силы и длительности с ним обязательно случаются в эстетическом созерцании, религиозном благоговении, в любви, в моментах творческого вдохновения, ощущения своего родства со всей жизнью и т. п. У разных индивидов они могут происходи'! в в бесконечно разнообразных индивидуальных формах, достигать различной глубины, вплоть до мистических прозрений и описан ного Р. Бекком космического сознания[43], возникать более или ме нее часто или редко. Это — важнейшие моменты реализации лич ности. В детстве они происходят самопроизвольно, во взрослом состоянии

они могут забиваться заботами и тяготами наличного бытия, особенно погружением в современный мир вещной социальности.

И хотя эти моменты сопровождают (по крайней мере, должны сопровождать) человека в течение всей его жизни, кроме того, есть определенный ритм смены фаз рефлексии (преобладания созерцания над внешней предметной деятельностью) и трансцен- дирования (преобладания внешней деятельности над созерцанием). Подростковость —юность как раз и есть начало и завершение одной из таких фаз рефлексии в онтогенезе.

О романтизме юности, любви, мечтах, идеалах, состояниях восторженного удивления красотой и таинственностью Мира, со­стояниях такой полноты и гармонии, что они кажутся полностью завершенными и вызывают готовность умереть, в мировой литературе написано столько и с такой степенью глубины и выразительности, что здесь достаточно лишь упоминания об этом. В данном тексте я могу лишь сухо коснуться некоторых (далеко не всех) отличий юности от подростковости, позволяющих (и вынуждающих) рассматривать юность как подфазу или ступень, противоположную ступени подростка.

Для подростка нет Тайны, он уверен, что наука обладает воз­можностью в принципе познать все, поскольку все должно уложиться в логику, которой он овладел (которая им овладела), а это и есть логика науки. Поэтому он похож на того самого научного работника, для которого «тайна мира становится... не более чем «тайной» еще не прочитанного учебника», хотя одновременно всякая загадочность и таинственность притягательна для него, но скорее как фактор, который нужно устранить с помощью всемогущего рационального познания. Этому и должны служить его метафизические упражнения. Отношение к Миру как миру объектов, подлежащих познанию и использованию, опосредует и в значительной степени глушит пробивающееся изнутри, а иногда и вырывающееся из-под власти рассудка более глубокое эстетическое и религиозное восприятие Мира.

Для юноши таинственность, уводящая в бесконечность «не- сказанность» Мира выступает как необыкновенная, восхищающая (в том числе и в христианском смысле этого слова) его ценность, захватывающая его воображение и преобразующая весь эмо­циональный строй его души, размывающая все, что опосредует его восприятие Мира, в том числе и сферу анализирующего рассудка. В этом и состоит «работа» и назначение юности: вывести за пределы субъект-объектного отношения, всякой конечной предметности и соответствующей деятельности к непосредственному восприятию Мира как Ты («благонамеренного», родственного, любящего мое «Я»),

Это углубление рефлексии на нашей схеме инверсии может быть наглядно представлено таким вневременным и внепростран ственным движением к Центру и одновременно к Бесконечно Уда ленной Точке, которое выводит сознание далеко за пределы межпунктирной области, в положение вненаходимости к наличному ситуативному бытию. При этом наступает конец однозначности, возникает понимание бесконечной глубины «Я» и Мира, «сверхценные» идеи и

построения рассудка (включая соответствующую философию) теряют статус сверхценности.

Эмоциональная сфера также преобразуется. Переживание един ства с Миром в предельной полноте, граничащей с желанием смерти (нежеланием возвращения в область наличного частичного и конечного бытия) открывает возможность любви как свободного дара от своей бесконечной полноты. И тогда возможно бс зусловное принятие Мира во всей его целостности. Состояние это, мне кажется, хорошо выражено В. Сидоровым:

Приемли мир и ничего не требуй.

Нам дали больше, чем мы взять могли.

Я ничего не вижу кроме неба Да облаков, дымящихся вдали...

И становится возможным переход за пределы конечных норм морали к бесконечным принципам нравственности, за пределы справедливости (или кармы Востока) к покаянию и прощению:

Благословенны будьте, травы

И воды в зелени оправ! Виновных нет, все люди правы. Но больше всех простивший прав.

И. Северянин

И юноша уже может пожалеть, простить и принять социальный мир взрослых со всеми его ограничениями и рассматривать его как нуждающийся в его работе, его духовной помощи. И чем глубже в себя (и соответственно, дальше вовне) он уйдет от мира социума и вообще мира наличного бытия, тем с большим личностным творческим потенциалом, с большей энергией он может вернуть ся, тем большим катализатором он явится для развития личности в кругу своего общения, тем больше шансов для него, став взрослым и окунувшись в нечеловеческий мир рыночных отношен и и современной цивилизации, сохранить совесть и способность к личностному общению.

Затронув тему свободы и любви, я, к сожалению, в данном тексте не могу ее ни развернуть, ни обсудить ввиду ее глубины и обширности, а также необозримости посвященной ей литературы. Отмечу только, что переживание любви как свободного дара позволяет преобразовать и подростковую «гиперсексуальность - (как ее иногда называют) в эротическую любовь, в своей личностной форме связанную с любовью каритативной и агапической. Хотелось бы здесь еще сказать, что любовь в ее «первозданной» форме выступает как внутренняя сущность человека, его ипостась, такая же, как свобода или разумность. Поэтому, например, М. М. Бахтин отмечает «абсолютную нужду» человека в любви (Цит. соч. — С. 47), а С. Л. Рубинштейн считает, что «любовь выступает как утверждение бытия человека» (Цит. соч. С. 369), «как первейшая острейшая потребность человека» (Там же. — С. 370). И наконец, пример поэтического выражения ипостасного характера любви у В. Сидорова:

И если без предубеждения На тайну

древнюю взглянуть,

Любовь твое предназначенье, Твоя единственная суть. Твоей основой и моею Ей быть от века суждено.

И это все, что я имею,

И это все, что мне дано.

Ее владельцем и слугою Себя я

чувствую опять.

И лишь ее, не что другое Я власть имею даровать.

Если индивиду удается (что в наших условиях весьма затрудни­тельно) перейти в фазу взрослости, сохранив принесенные с горних высот духовный потенциал и творческую энергию юности, для него открывается и возможность стать творцом (это и будет полноценное трансцендирование), что и удалось, например, процитированным выше творцам философии, поэзии, науки. Так формируется духовная элита общества (в противоположность социальной).

Но переход от подростковости к юности — своего рода прорыв, в условиях современной цивилизации чреватый опасностями и срывами, а в наше время все более затрудняющийся.

Пройди опасные года.

Тебя подстерегают всюду.

Но если выйдешь цел - тогда Ты, наконец, поверишь чуду.

Что через край перелилась Восторга творческого чаша И все уж не мое, а наше.

И с миром укрепилась связь.

А. Блок

И среди опасностей этого перехода одна из главных — «прежде­временная «социализация» подростка.

Два слова об основных типах («полюсах») коллективности.

Коллектив социального типа, в котором господствует социальная связь между индивидами (см. вышеприведенную схему социальных и личностных связей), характеризуется чертами:

1) ценность члена коллектива в его похожести на других его членов; большая похожесть — сплоченнее и сильнее коллектив;

2) незаменимых людей нет: каждый может быть заменен другим, приносящим коллективу такую же (а еще лучше — большую) пользу; эта польза (вклад) во многих случаях может быть измерена, а потому возможно и «распределение по труду»;

3) «интересы коллектива» выше интересов индивида («коллек­тивистическая направленность» нашей психологии личности); это моральная основа отношений в коллективе.

Противоположность социальному — личностный коллектив:

1) ценность каждого члена коллектива в его непохожести на других, уникальности;

2) вследствие этой уникальности каждый незаменим; вместе они создают благоприятное «поле» всестороннего личностного развития;

не может быть измерен «вклад» индивида, так как он состоит в основном, в бытии, присутствии индивида в коллективе;

3) не может существовать интересов коллектива вне интересом индивидов; каждый индивид эквивалентен всему коллективу и не только данному коллективу, но человечеству в целом — основной принцип нравственности.

Личностный коллектив, мне кажется, близко подходит к тому, что А. Хомяков назвал «соборностью». Тогда к коллективу социальному подошел бы термин «сборность» или упомянутый Марксов — «мнимая коллективность». Личностный коллектив в отличие от социальных страт и групп не имеет жестких границ, так как потенциально объединяет всех индивидов через отношение к бесконечному Центру.

Я не говорю здесь о многообразных следствиях такого различе ния коллективов для психологии и педагогики, но все же нужно отметить, что реальные коллективы всегда представляют собой «смесь» коллективности того и другого типа. В частности, это от носится к различным подростковым группировкам. Многие из них, противопоставляя себя миру взрослых, группируются по общим интересам, или целям, но сами эти интересы в большинстве случаев позитивно или негативно связаны с областью социальности и потому выхода в беспредельность актуальной бесконечности не определяют.

Вывод, который можно сделать из вышесказанного, состоит в том, что в юности подростковые группировки («стаи», как их еще называют) должны «расплываться», терять жесткие границы, рас падаться, так как оказываются несовместимыми с принятием мира как целого, связанным с личностным развитием составляющих их членов. Но они могут распадаться и по противоположной причине: в результате «социализации» их членов, превращения их в социальных функционеров.

В юности снимается и прагматизм подростка, и в хаотичность его внутренней жизни вносится упорядочивающее начало иерархии ценностей с вершиной, направленной в бесконечность. Нравственные принципы, побуждения и мотивы занимают место выше моральных норм, юридических законов и правил. Появляется способность понимать и прощать. И т. д. Благоговейное чувство приобщения к бесконечной Тайне Человека и Мира, Тайне единства актуальной и потенциальной бесконечностей преобразует весь внутренний мир, смиряя и облагораживая мысли, чувства, цели и намерения. Оно создает антиспециализированность, открытость миру, способность преодолеть ограниченность наличного бытия, его тяжесть, механическую инерцию вещного мира. Создается возможность личностного развития в антиличностных условиях, которая, к сожалению, все труднее реализуется. Полноценное прохождение подфазы юности — панацея от срыва с «гребня», обособления в эгоцентризм и конформизм.

Итак, мне кажется, что:

1) подростковый возраст связан с преобладанием рассудочной рефлексии;

2) он может быть рассмотрен как фаза онтогенеза личности,

требующая обособления для внутренней работы становления лич­ности как «целого в себе»;

3) эта фаза распадается на две подфазы: собственно подростко- вость и юность;

4) полноценное прохождение обеих фаз позволяет перейти к взрослости, не растворившись в социуме, а сохранив и укрепив личностное начало и творческий потенциал;

5) в подфазе подростка педагогические усилия должны быть направлены на то, чтобы, используя его потребность в «метафизике», помочь ему внутренне выйти за пределы не только социальности, но и наличного бытия в область «последних вопросов». Показать ему невозможность постановки этих вопросов в рамках рассудочности. Переход за эти рамки и есть переход к юности. В подфазе юности использовать философию, религию, музыку, поэзию, романтическую литературу и т. д. — все, в чем человечество накопило потенциал трансцендентности и Тайны, чтобы дать индивиду не только помыслить, но и глубоко почувствовать бесконечность Человека и Мира и в то же время конечность Человека в его наличном земном бытии. Это научит его принимать и любить себя и наличное бытие во всем их несовершенстве, прощать и «миловать».

После этого можно надеяться (хотя в наше время и не слишком), что, включившись в мир «взрослости», наш индивид сможет сохранить дары юности и продолжать развиваться как личность. Слишком много социальных факторов мешает сегодня такому благополучному исходу. Среди них не последнее место занимает, я считаю, резонанс между онто- и филогенезом личности.

Фаза подростка и резонанс онто- и филогенеза личности в современной западной цивилизации

Я уделил подфазе юности такое значительное место в очерке, во- первых, потому, что считаю ее одной из определяющих в личностном развитии, а, во-вторых, потому, что именно важнейшее духовно­душевное содержание этой фазы, ее «предназначеннность» для приобщения индивида к непосредственному восприятию бес­конечности отношения «Человек—Мир» остается за пределами со­временной «научной» психологии и столь же наукообразной пе­дагогики.

Теперь хочу обратить внимание на то, что принцип смены фаз рефлексии и трансцендирования, по-видимому, может быть ос­нованием определения периодизации протекания различных орга­нических процессов, в частности, онтогенеза личности как в целом, так и различных его сторон. При этом следующие «одноименные» фазы могут быть похожими на бывшие ранее, и не только похожими, но воспроизводящими на новом уровне наиболее глубокое и важное для последующего развития содержание, извлекая его из глубин, где оно пребывало в скрытом виде как «свое другое». Я не занимался исследованием периодизации онтогенеза, поэтому могу говорить об этом лишь в гипотетической форме. Например, мне представляются в некотором смысле идентичными периоды раннего детства, юности и пожилого возраста.

Каждый из них имеет свою специфику (на которой я не могу останавливаться), но для всех них характерно (при неискаженном «резонансом», о котором речь ниже, личностном развитии) не­посредственное восприятие бесконечности отношения «Человек- Мир» как важнейшего, заключающего в себе все остальное. Для ребенка это недифференцированное, неосознанное, радостное принятие Мира, связанное прежде всего с его отношением к матери (поэтому очень важно, насколько прежде всего мать, а затем и другие окружающие его взрослые могут быть для него Миром). Для юноши — оно же, но являющееся основанием для размышления над «последними вопросами». Для пожилого возраста — снова оно же, но как основание для переоценки смысла прожитой жизни, выхода за пределы профессиональных интересов. Это возраст выхода за пределы всех накопленных конечных знаний в область понимания и мудрости.

Примеров такой переоценки смысла своей жизни и изменения жизненной позиции известных ученых, писателей, поэтов, музыкантов, а также просто людей, которые привыкли вести дневники, можно

привести множество. Один из них — упомянутая работа С. Л. Рубинштейна «Человек и мир». По-видимому, ту же указанную выше основу имело изменение жизненной позиции, приведшее Л.Н.Толстого к уходу в конце жизни из дома. Громадный материал дают автобиографии, воспоминания, жизнеописания и т. п. документы и свидетельства. Приведу одно, принадлежащее ученому:

«В 1921 году я был убежден, и это убеждение разделялось боль­шинством моих современников-физиков, что наука дает объективное знание о мире, который подчиняется детерминистическим законам. Мне тогда казалось, что научный метод предпочтительнее других, более субъективных способов формирования картины мира — философии, поэзии, религии.

В 1951 году я уже ни во что это не верил...

Теперь я смотрю на мою прежнюю веру в превосходство науки перед другими формами человеческого мышления и действия как на самообман, происходящий от того, что молодости свойственно восхищение ясностью физического мышления, а не туманностью метафизических спекуляций» (Борн МФизика в жизни моего поколения. — М., 1963. — С. 7—8).

Очень показательна в этом отношении также переписка-полемика 17-летнего Д. И. Блохинцева с 68-летним К. Э. Циолковским и полная переоценка Д. И. Блохинцевым своей позиции в этой переписке несколько десятилетий спустя. Д. И. Блохинцеву 17 лет, но в подфазу юности он, будучи по-советски воспитанным, еще не вступил. Это случилось позже, и семена, посеянные К. Э. Циолковским, по собственному признанию Д. И. Блохинцева, сыграли здесь большую роль.

Характерно, что с возрастом указанные фазы онтогенеза при­обретают религиозную окраску, не всегда явно выраженную и не обязательно в плане той или другой определенной конфессии, хотя чаще это связано с конфессиональной направленностью религиозного воспитания в детстве. Например, принятие монашества Ф. Листом или К. Леонтьевым.

А. Тойнби пишет о религиозном прозрении А. Бергсона: «Это прозрение современного западного философа, в преклонном возрасте (выделено здесь и ниже мной. — А.А.) достигшего вершин знания, суммирует результаты пятивековых интеллектуальных исканий. Однако истина, с таким трудом давшаяся западным философам, открылась антропологам как истина «из уст младенцев и грудных детей (Пс. 8, 3), ибо как бы ни был узок горизонт «дикаря» (горизонт его эмпирических знаний. — А. А.), душа его живет и движется в сверхчеловеческом измерении, которое современный гуманист упорно исключает из своего рассмотрения» {ТойнбиА. Постижение истории. — М., 1991. — С. 409).

Интересно также, что фазы онтогенеза, противоположные на­званным, часто окрашены погоней за успехом, соревновательностью, прагматизмом, религиозным безразличием, иногда сопряженным с формальным исполнением конфессиональной обрядности, иногда же атеизмом и богоборчеством. Многие русские религиозные философы прошли в своей жизни подобные периоды.

Теперь, если мы обратимся к филогенезу личности, то, по- видимому, он также должен проходить подобные фазы. В упомянутой выше статье в «Континенте» я попытался с этой точки зрения показать антропогенез, но так же можно рассмотреть и западную цивилизацию. Я не берусь здесь рассматривать различные ее фазы, но хочу обратить внимание, что в ее современном состоянии господствуют вещные отношения и соответствующая рассудочная рефлексия, пронизывая собой науку, экономику, политику и «здравый смысл» обывателей. Я уже говорил выше, что это та же форма рефлексии, которая, являясь новообразованием подфазы подростка, господствует в его сознании. Этот здравый смысл и логика той жизни, которую подросток видит вокруг себя, в которую он погружен. Возникает резонанс между его сознанием и этой логикой, который еще многократно усиливается стараниями взрослых его «социализировать».

Этот резонанс удерживает и затягивает его, мешая его нор­мальному личностному росту, для которого необходимо обособление и переход в подфазу юности. Подсознательно в нем живет потребность вырваться из этого резонанса, который несет смертельную опасность его личности, грозит превратить его в «человека массы», включив во внешнюю деятельность. Он нуждается, образно говоря, в окукливании, чтобы стать бабочкой, а его пытаются путем социализации превратить в вечную гусеницу. Его воспитывают, учат, убеждают, уговаривают, подключая все средства массовой информации, что гусеницей быть хорошо, особенно жрущей больше других. Поэтому X. Ортега-и-Гассет имел все основания сетовать: «Я хотел бы видеть в нашей молодежи стремление к внутренней дисциплине. Но я вижу обратное: поспешное стремление реформировать все внешнее — Мир, общество, госу­дарство и т.д., не произведя предварительно реформы внутреннего мира» {Ортега-и-ГассетХосе. Восстание масс. — Нью-Йорк, 1954. - С. 9).

Подростку предлагается «ирландское рагу» массовой культуры. И если в прежние века «духовная культура сквозь людей созерцала Бога», то теперь человек сквозь массовую культуру созерцает «чернуху» и «порнуху», а в качестве бога большие деньги, вокруг которых все крутится и ради которых все совершается. Но даже если подросток поддается соблазну и принимает этот чудовищный античеловеческий мир, его подсознание, его глубинное «Я» влечет его к протестным формам поведения, включая употребление наркотиков, различные формы насилия и немотивированнее поступки.

Наркотическое опьянение, «балдеж» под рок-музыку (психический наркотик) — тоже формы обособления от социума, выход из резонанса за пределы конечных вещных форм. Но это экстаз без катарсиса, выход не в сторону любви, творчества и созидания, а в пропасть безумия и разрушения, что, мне кажется, также можно рассматривать как одно из проявлений кризиса и тупика западной цивилизации с рыночной экономикой в основе. (За последние 10 лет в США число убийств в расчете на все население уменьшилось, но число убийств среди молодежи от 15 до 24 лет выросло на 40 %. — Знание — сила. — 1994. — № 6. — С. 107.)

Деньги и всякого рода веселье, удовольствие и шутки (весьма низкого, пошлого пошиба — достаточно посмотреть американское телевидение, чтобы убедиться в этом) — главные «ценности» массовой культуры. Среди них почетное место занимает секс как удовольствие, который также попадает в план использования — использования заложенного природой родового инстинкта раз­множения с соответствующей наградой в виде природно-телесного удовольствия. Вещное отношение использования предполагает раз­работку соответствующей технологии, создается множество руко­водств, курсов и учебников технологии секса, широко рекламируемых всеми средствами массовой информации, внедряемых в школьные программы и т. д. В самом по себе в этом ничего плохого нет (так же как в науке и технологическом отношении как таковом). Беда в том, что это технологическое вещное отношение из подчиненного собственно человеческим, личностным отношениям становится господствующим. Если учесть, что «при акселерации развития физическая, включая сексуальную, зрелость достигается значительно раньше, чем зрелость юридическая и и социальная» (А. Е. Личко.Цит. соч. — С. 123)', то понятно, что и здесь возникает резонанс, ведущий к вытеснению и замещению любви эротической, агапической и каритативной «любовью технологической», которой можно «заниматься».

Можно было бы практически бесконечно умножать примеры резонанса онто- и филогенеза личности в современной западной цивилизации. Я хочу отметить его искажающее разрушительное вли­яние на протяжении всего онтогенеза. Для детского возраста это [44]соответствующие игрушки, например, кукла Барби со всеми ак­сессуарами, начиная от «бой-френдов» до деталей одежды и обста­новки, что лишает ребенка свободного полета игровой фантазии, привязывая одновременно к вещности мира взрослых1. То же отно­сится к содержанию и форме детских компьютерных мультфильмов. Не говоря уже о содержании, как правило с элементами агрессии и насилия, само их компьютерное изготовление превращает их персонажей в роботоподобных монстров, производящих жуткое впечатление своей античеловеческой механичностью. Вообще про­никновение компьютеров в светлый человеческий мир ребенка чревато громадными потерями для его личностного роста (некоторые японские психологи отмечают, что раннее общение ребенка с компьютером тормозит развитие его общения с людьми, что не удивительно, так как раннее детство — возраст религиозного отно­шения к Миру, когда ребенок через общение с Богом учится общению с людьми, а ему вместо Бога предлагается компьютер).

Что касается пожилого возраста, старости, то он перестает быть возрастом мудрости. Р. Штейнер однажды на вопрос, почему в наше время молодежь не уважает стариков, ответил примерно так (привожу

смысл ответа по памяти): «А за что нас уважать? Мы не умеем стариться. Старея, мы не становимся мудрее, мы просто дряхлеем умственно и физически».

Воздействуя отрицательно на всем протяжении онтогенеза лич­ности, резонанс имеет ярко выраженный пик именно в подростковом возрасте, так как резонирует его собственное новообразование — рассудочная рефлексия — с господствующей в социуме формой сознания и вещной формой отношений. (Например, даже связанная рассудочной рефлексией идея формальной справедливости, составляя содержание сознания подростка, лежит в основании так называемой западной демократии.) Этим, мне кажется, можно объяснить отмечаемое исследователями (в том числе в книге М. Кле) отсутствие в других этносах и культурах самой «проблемы подростка», а также и то обстоятельство, что и в западной цивилизации проблема подростка как особой стадии онтогенеза возникла не ранее двух последних столетий, то есть приблизительно с того времени, когда вся система вещных отношений с соответствующей идеологией стала абсолютно господствующей в социальной жизни и сознании европейца и таким образом созрела почва для резонанса.

И наконец, как философ, не могу не сказать еще об одном проявлении резонанса. Я имею в виду попытки ввести преподава- [45]ние философии начиная с младших классов школы. Я отношусь к этим попыткам отрицательно по двум причинам. Первая состоит в том, что это не тот возраст, когда именно философское рациональное размышление о бесконечном отношении Человека к Миру в целом становится внутренней потребностью и необходимой ступенью онтогенеза личности. Такому размышлению должно предшествовать религиозное отношение (философия — рациональная сторона этого более целостного отношения, захватывающего всего человека и потому способствующего становлению целостности внутреннего «Я»). В детском возрасте естественным является религиозное воспитание как база возможного в будущем развития философского взгляда на мир. Возраст, в котором наступает это будущее, — момент появления «метафизической интоксикации», — внутренней потребности в философском размышлении (выше говорилось, почему для нее невозможно отыскать внешних причин).

Религия закладывает в детстве тот фундамент, который, доживая до порога юности, иногда скрыто, глубоко в подсознании как «свое другое», через возникновение в сознании «последних вопросов» актуализируется и позволяет подростку преодолеть резонанс, чтобы войти в юность. Здесь может и должна помочь настоящая глубокая философия, связанная с размышлениями над «последними вопросами».

Вторая причина моего отрицательного отношения к преподаванию философии детям состоит в том, что, познакомившись с несколькими

соответствующими программами, я увидел, что они пытаются привить ребенку в основном все те же навыки рассудочной логики, то есть «работают» на усиление резонанса. Это не только может помешать в будущем освоить глубокую философию, но и, усилив резонанс в подфазе подростка, закрыть дорогу перехода в юность, то есть, в конечном счете не развивать личность, а штамповать «человека массы». Сторонники такого преподавания говорят, что дети уже могут осваивать философию. На это можно ответить, что они могут также осваивать наркотики и алкоголь, а двенадцатилетние девочки становиться проститутками или чемпионками по гимнастике, что вовсе не значит, что это положительно скажется в их дальнейшей личной судьбе. Иногда спонтанно появляющиеся у ребенка поразительные по глубине и мудрости высказывания и суждения — вовсе не результат рационально выстроенного размышления, а прорыв из безмерной глубины его «Я», посвященного в Тайну Мира (см. приведенные выше высказывания Д. И. Блохинцева), свидетельство его человеческой, дан­ной априори, универсальности, еще не заглушенной социальной обыденностью (ср. блоковское: «заглушенные жизнию струны на­пряженной, как арфа, души», которые звучат, «когда не тревожит роковая нас жизни гроза», т. е. опять-таки в момент «недеяния»).

Относительно религиозного отношения к Миру и религиозного воспитания должен сказать, что я имею в виду прежде всего внеконфессиональное первичное отношение «Я—Ты», о котором очень, к сожалению, коротко было сказано в начале этого текста. Религия как особая деятельность, тем более связанная с определенной организованной конфессией, появляется лишь тогда, когда индивид начинает терять непосредственную, спонтанную связь с Миром как с Ты (которую, мне кажется, еще имеют маленькие дети, как и «дикари», живущие в «сверхчеловеческом измерении»), «Религия знаменует собой не только связь, но и удаленность человека от Бога. Она и сама в этом смысле есть до известной степени выражение греховного отпадения мира от Бога, ущербленного богосознания» — так на церковном языке выражает это С. Булгаков (Булгаков С. Свет невечерний. — 1917. — С. 28).

Христианство — колыбель личности, но историческое христианство в форме христианской церкви того или иного направления претерпело секуляризацию, отделившую церковность от духовности и веры. А. Тойнби возлагает вину на церковь за бесчеловечие современной цивилизации: «Чудовищное рождение современной западной секулярной цивилизации из утробы средневекового западного христианского мира стало возможным благодаря ошибкам и грехам[46]средневековой западной церкви, практически воплотившись через ренессанс эллинского института «абсолютного» государства, в котором религия стала одним из ведомств политики»

(Цит. соч. — С. 531). Еще в большей степени это относится к русской православной церкви, Петром I превращенной в придаток государства и в советские времена при формальном отделении от государства фактически ставшей придатком ведомства госбезопасности. Наша нынешняя мода, когда вдруг все наши государственные мужи в единый миг стали верующими, когда по телевидению идет передача проповедей и торжественных служб вперемежку с рок-беснованием (последнего несравнимо больше, оно вытесняет с экрана практически всю культуру), едва ли может претендовать на «возрождение православной церкви». Церковь в глубоком кризисе. Может ли вообще историческая христианская церковь возродиться — вопрос сложный, на который, видимо, не может быть однозначного ответа.

Что возможно христианство, не связывающее себя «грехами» исторической церкви, внутренне свободное от догм, показывает пример многих мыслителей, в частности и среди представителей

русской религиозной философии. Проблема в том, каким образом этот опыт «религиозного свободомыслия» (в любых его формах: русской философии, швейцеровского «благоговения перед жизнью», эйнштейновского и блохинцевского преклонения перед Тайной, Красотой и Разумностью Мира) может быть реализован в воспитании. Что оно наказуемо, показывает трагическая судьба А. Меня. Возможно, здесь может помочь опыт вальдорфской педагогики, предусматривающей религиозное воспитание, не связанное с той или другой исторической конфессией. По-видимому, в разном возрасте оно должно иметь различную форму (с учетом фазы развития), а также оставлять свободу для различий индивидуального восприятия и понимания. «Невозможно единообразное понимание единого и истинного Бога, ибо человеческая природа отмечена плодотворным многообразием, представляющим собою отличительную черту божественных трудов. Каждая человеческая душа воспринимает Его через свою призму...» {Тойнби А. Цит. соч. — С. 526). Таким образом, религиозное воспитание в современном мире — проблема, на которую я здесь могу только указать, поскольку погружение в нее требует Специального исследования.

Возвращаясь к проблеме взаимоотношения фило- и онтогенеза личности, которое дает пик резонанса современной западной ци­вилизации именно с подфазой подростка, можно сказать, что эта цивилизация сама «сорвалась» с «гребня обособления» в сторону эгоцентризма, а не личности и пребывает в глубоком кризисе. Мне кажется вполне вероятным, что М. Кле именно потому не видит ни кризиса подросткового возраста, ни качественного перехода между подростковостью и юностью, что к сегодняшнему дню «вещная обработка» детства западной цивилизацией стала столь успешной, что практически для массы подростков весь период детства стал сплошным процессом социализации, смазывающим прохождение противоположных фаз. Между тем, этот внутренний «маятник» — «гвоздь» всего процесса формирования универсальности личности, ее способности выходить в сферу актуальной бесконечности.

Выше я писал о двух причинах, заставивших меня рассматривать именно западную цивилизацию. Но есть и еще одна причина, связанная с, может быть, самой острой и сложной для нас в настоящее время проблемой — проблемой России и, соответственно, воспитания нашего российского подростка в условиях нынешнего дня — ничем не сдерживаемой, разрушительной экспансии западной цивилизации. Я думаю, что эта проблема требует углубленного исследования и обсуждения в различных аспектах. Здесь я могу только высказать необходимое, на мой взгляд, предупреждение: не копировать Запад, в том числе и в педагогике. Экспансия западных форм жизни и массовой культуры грозит уничтожить еще сохраняющийся в России (может быть, сегодня единственной в этом отношении стране) личностный потенциал. Правительство вкупе с различного рода мафиозными структурами и так называемыми «новыми русскими» по мере сил

помогают этому уничтожению. Задача воспитания также — по мере сил противостоять этому разрушительному процессу.

Россия изначально в своей о с н о в е (а значит, и пред­назначенности) — не Восток и не Запад. А основа (здесь, безусловно, прав Н. Я. Данилевский) не может быть изменена. Например, рыночная экономика не может стать основой жизни России, так же как и демократия западного типа. Конечно, ее судьба может сложиться и таким образом, что она перестанет быть самой собой и не выполнит свое назначение. Но это будет ущерб не только для нее, но и для всего мира.

Об особенностях «русской души» написана обширная литература. Я не могу останавливаться на этом в настоящем очерке (очень коротко я коснулся этого вопроса в упомянутой статье в «Континенте»). Хотелось бы обратить внимание воспитателей лишь на следующие моменты: максимализм (способность к «беспределу» в поло­жительном и отрицательном смысле) и связанные с ним диф- фузность сознания и поведения, недисциплинированность сознания и поведения, склонность к анархии, а также потребность в харизматическом лидерстве; суггестивность, широкая способность «заражаться» чужими идеями при недооценке своих собственных — все это обратная сторона универсальности, способности (и потребности!) выхода за пределы наличного бытия и высокого творческого потенциала. Русского не удовлетворяют гражданские свободы и «права человека», ему нужна «воля». Подсознательно он «дикий», не цивилизованный и тем самым чем-то похож на дикаря в приведенной цитате из А. Тойнби. И потому он еще способен испытывать и глубокую, часто неосознанную потребность в религиозном отношении к миру и настоящий метафизический голод (особенно при пробуждении рефлексии в подростковом возрасте). Вместе с тем, как «дикарь», он легко «ловится» на разные соблазны и подмены (религиозное воспитание могло бы в какой- то степени предохранять его от этих заблуждений).

Русский подросток воспринимает жизнь Запада как свободу, хотя на самом деле это более глубокая и тонкая форма рабства, чем господствовавший у нас идеологический пресс и запреты. Последние лежат на поверхности и порождают такой же поверхностный протест. Западная цивилизация «поверхностно» свободна, ограничивая поведение индивида лишь демократическим законодательством, гарантирующим к тому же гражданские права и свободы. Но привязывая человека к миру вещей и вещных отношений, делает его рабом в гораздо более глубоком и общем смысле, разрушая не только сознание, но и более глубокие образования

его психики, причем это рабство гораздо труднее заметить. Герой селлинджеровской «Над пропастью во ржи» протестует против него на подсознательном уровне. Это — не сознательный протест, это, скорее, бунт. Ему подвержены многие современные подростки. Он может быть «бессмысленным и беспощадным».

Уберечь от этого нашего подростка можно, только противопо­ставив поверхностным ценностям современного Запада ценности более глубоко и целостно захватывающие его душу. Предпосылки для этого в самом подростке есть. (Я вижу эти предпосылки именно в тех качествах, которые принято считать отрицательными: например, в диффузности, расплывчатости сознания, означающей его открытость к радикально новому, бесконечному, в способности к положительному «беспределу», то есть в сохранении того «маятника», которого уже не видит в западном подростке М. Кле и т. д. Эти качества играют определенную отрицательную роль при «социализации», но необходимы для личностного развития. Они же «обоюдоостры» и представляют «твердый орешек» для воспитателей.) Есть ли эти предпосылки в системе воспитания и образования? А. М. Аламазьян рассказала, как представляют себе человека выпускники психологического факультета. А что и как знают о человеке собирающиеся его воспитывать выпускники педвузов и педучилищ?

В юности происходит возрождение и реализация того непо­средственного восприятия Мира, которое было заложено в раннем детстве. Что могут заложить в душу ребенка наши воспитатели детских садов и учителя младших классов? Кстати, одно из проявлений господства вещных отношений: считается, что для учителя- предметника нужна вузовская подготовка, а для воспитателя детсада и учителя младших классов достаточно педучилища. Между тем учителю-предметнику достаточно знать свой предмет, со­ответствующие методики и иметь элементарные навыки общения с детьми, а воспитатель детсада и учитель младших классов в своем лице представляет ребенку весь Мир, включая и природу, и культуру, да еще в период, когда закладываются основы целостного восприятия Мира. Мне кажется, что в этот период к воспитанию должны допускаться лишь наиболее широко образованные, культурные, творчески одаренные люди, обладающие знаниями детской психологии, могущие войти в мир игры и фантазии.

Таким образом, переход в фазу юности связан с основой, за­ложенной в раннем детстве, вернее, со степенью и формой (по­ложенной этой фазе) реализации духовно-душевного потенциала, заложенного в человеке как таковом. Адекватная форма этой реализации — воспитание религиозного отношения к миру. И тре­буется найти форму, соответствующую этому возрасту (может быть, это окажется образ Христа как живой Личности). «Свободомыслящее христианство», о котором упоминалось выше, по-видимому,

удел более поздней поры — перехода к юности (когда развившаяся рефлексия делает возможной и философию). Как справедливо отмечали многие исследователи, в том числе Л. С. Выготский: «Специфические воздействия среды, которые имеют решающее значение для направления развития в ту или иную сторону, оказывают свое действие только тогда, когда они приложены в определенный момент развития, а до и после оказываются одинаково неосновательными» (Выготский Л. С. Умственное развитие детей в процессе обучения. — М.; Л., 1935. — С. 23).

<< | >>
Источник: Арсеньев А.С.. Философские основания понимания личности: Цикл по­пулярных лекций-очерков с приложениями: Учеб, пособие лля студ. высш. учеб, заведений. — М.: Издательский центр «Ака­демия»,2001. — 592 с.. 2001

Еще по теме О юности как особой подфазе, завершающей обособление подростка, и необходимой ступени личностного развития:

  1. Лекция третья Господство вещных отношений — главное препятствие личностного развития и причина дегуманизации. Рыночные отношения и превращение опредмечивания в овеществление. Полезность и использование. Технология. Секуляризация и сужение сознания
  2. § 3. Формациониые ступени человеческой истории
  3. Лекция тринадцатая Продолжение обсуждения проблемы нравственности и личностного «Я». Работа А. Н. Леонтьева «Деятельность. Сознание. Личность» как пример научного подхода к проблеме личности
  4. Современная литература о подростке теми же «глазами»
  5. § 2. Развитие человеческой индивидуальности как внутреннее устремление истории
  6. Развитие как ценность бытия
  7. § 3. Производительные силы и производственные отношения как факторы развития общественного субъекта труда
  8. 3. НЕОБХОДИМОСТЬ СТРОГИХ ОГРАНИЧЕНИЙ
  9. РАЗДЕЛ II КРИЗИСНОЕ СОСТОЯНИЕ ВЛАСТИ КАК УСЛОВИЕ ПЕРЕХОДНОГО ПЕРИОДА СОЦИАЛЬНОГО РАЗВИТИЯ
  10. Конфликт интерпретаций как эффективный образовательный инструмент развития навыков для гармоничного социального бытия.
  11. § 5. Диалектика необходимости и свободы общественного труда
  12. Однимъ еловомъ, признать необходимую закономѣрность въ прошедшемъ значитъ признавать ее и для будущаго.
  13. ИЗ ЦАРСТВА НЕОБХОДИМОСТИ В ЦАРСТВО... АБСУРДА
  14. § 5. Историческое развитие структуры общества
  15. Формы и методы развития лидерского потенциала