<<
>>

Примечание

Необходимость этих примечаний вызвана тем, что статья, бу дучи полемической, привязанной даже своим заголовком к опрс деленному времени («дорого яичко ко Христову дню»), «залежа лась» в редакции «Вопросов философии».

За это время была изда на рукопись «Человека и Мира» без купюр (М., 1997). Несколько соображений по этому поводу.

Прекрасно, что эта работа, наконец, полностью опубликована, Ознакомившись с ней, я увидел, что моя залежавшаяся статья нс требует какого-либо изменения: мои предположения, за исключе­нием некоторых деталей, оправдались. Например, я убедился, что Рубинштейн действительно не был знаком с русской философией Об этом говорит ряд его рассуждений и употребление им неко го рых понятий, в частности понятия «соборность», которое он рас­сматривает как проявление тоталитаризма. К выражению «классо­вой идеологии внутри науки» он относит, перечисляя через заня тую, «католицизм», «соборность», «государство» (С. 102). В русской философии, начиная с А. С. Хомякова, развивалось ключевое для нее понятие «соборность» в противоположном и очень глубо ком, связанном с личностным духовным общением, смысле.

Вместе с тем некоторые соображения Рубинштейна, касаю щиеся, например, раздела «Этика и политика», стоило бы крили чески обсудить. Особенно это относится к его пониманию К. Маркса и марксизма. Несмотря на ряд глубоких и интересных идей, относящихся к этой теме, он все же остался, в какой-то степени, под влиянием марксизма, хотя и не марксизма-ленинизма учебников (за пределы которых не удалось выйти ни А. Н. Леонтьеву, ни Л. С. Выготскому). Здесь мы также застаем С. Л. Рубинштейна в начальной

стадии освоения и понимания бесконечной области, в которую он вышел. Упомянутые русские философы совершили этот выход на пятьдесят лет раньше, гораздо более полно и глубоко, что не снижает значения сделанного Рубинштейном в современных исключительно тяжелых условиях для сегодняшних психологии и философии.

Было бы очень поучительно критически проследить за глубокой и интересной мыслью Рубинштейна, блуждающей в этой области, но для этого потребовалось бы проследить соответствующую эволюцию и идей К. Маркса, попытавшись отделить в них печное от временного. Мне, например, кажется, что идея К. Маркса о Человеке, как непосредственно родовом существе остается ориентиром на будущее. Некоторые глубокие идеи К. Маркса ос­тались незамеченными или непонятыми Рубинштейном. Например, он пишет: «...В определенном, Марксом-выделенном понимании общественных явлений человек выступает — в конечном счете — в качестве представителя класса, общественной катего-' рии, в качестве «общественной маски» (С. 104). Между тем, Маркс специально подчеркивал отличие общения «индивидов как тако­вых» (как личностей) от общения их «как членов класса». Подобных несправедливых упреков в адрес К. Маркса у него довольно много. И тем не менее, как я уже говорил, главное, на мой взгляд, состоит не в непоследовательности Рубинштейна, а в том, что он сделал то, с чего можно было начинать радикально новое — решающий шаг к новому бесконечному основанию.

К. А. Абульханова-Славская, А. В. Брушлинский

Несколько замечаний в связи со статьей

А. С. Арсеньева «О творческой судьбе С. Л. Рубинштейна»

Чрезвычайно значимыми для психологической науки конца XX в. являются проявление глубокого интереса и интерпретация философ­ского труда С. Л. Рубинштейна «Человек и мир» зарубежными и оте­чественными философами. Среди последних могут быть названы автор данной публикации А. С. Арсеньев, который уже не впервые активно поддерживает ряд идей С. Л. Рубинштейна, Г. С. Батищев,

О. Н. Бредихина, Л. П. Буева, М. С. Каган, В. А. Лекторский, И. Ф. Ов­чинников и др. Эта интерпретация осуществляется в контексте со­временного философского знания параллельно реализации идей

Рубинштейна в психологической науке психологами и, прежде всего, естественно, его школой, которую сегодня образуют не только его непосредственные ученики.

Определенное различие этих контекстов и двух — собственно философского и психологического — взглядов на рубинштейновскоо философское наследие определяет значимость достижения если н волюционного характера и потому пытаются представить его науч ный путь как единый и последовательный с точки зрения логики раз­вертывания основных идей.

Оценивая содержание главной парадигмы, строящейся на кати гориях субъект—объект, Арсеньев полагает, что «корень зла» за кпючается в субъектно-деятельностном или деятельностном под ходе, неожиданно приходя к выводу, что субъект-объектное OTHO шение характеризует «кольцевой» способ мышления психологов и рационализм менталитета и бытия западного общества, выражая принцип отчуждения, который представляет собой регресс даже по отношению к синкретическому менталитету российского крестьяни на. Стоит уточнить, что категориальное соотношение субъект— объект и субъектный подход являются не только и не столько пси хологическими, но прежде всего философскими и разрабатывались параллельно и независимо от С. Л. Рубинштейна, его учеников и других психологов отечественными философами В. А. Лекторским, О. Г. Дробницким и др., которые выявляли специфику субъекта по знания, субъекта этического отношения и т. д., что до сих пор не вы зывало возражений.

Но центральным дискуссионным моментом является следующее: принадлежат ли категории субъекта и человека к разным взаимоис кпючающим парадигмам, как это утверждает А. С. Арсеньев, считая, что соотношение «человек — мир» снимает отношение «субъект —« объект»? И как следствие этого—действительно ли С. Л. Рубинштейн своей последней работой перечеркивает все, что создано им на про- тжении жизни и что в современной психологии в качестве субъектной парадигмы получило признание и широкое распространение?

438

Например, на позиции субъектного подхода, преодолевая ограничен­ность собственно деятельностной теории в ее леонтьевской интер­претации, перешли глубоко философски мыслящий психолог В. В. Да- пыдов и многие другие.

Отвечая на эти вопросы, во-первых, следует напомнить в порядке сугубо фактическом, информационном, что исходные идеи работы «Человек и мир» появились у С. Л. Рубинштейна не в последние годы жизни, а в рукописях 20-х годов. Здесь, как отмечал сам С. Л. Ру­бинштейн, содержится абрис онтологии и философской антропологии нового типа. Выдержки из этой рукописи опубликованы в книге «Сергей Леонидович Рубинштейн. Очерки, воспоминания, материалы» [18]. Вот основные положения этого труда: признание субъекта центром реорганизации бытия (что, собственно, характеризует и позицию человека в мире в последнем труде С. Л. Рубинштейна), утверждение онтологической специфики бытия субъекта, дополнение субъект- объектных отношений рассмотрением субъект-субъектных; и как будто в порядке прямого возражения А. СГАрсеньеву — раскрытие не отчужденного, а сущностного, человечного отношения человека к другому человеку и миру [Там же. — С. 19—27]. Уже из одного этого можно заключить, что, создавая новую парадигму, С. Л. Рубинштейн вряд ли последующие 30 лет работал в прямо противоположном направлении. Другое дело, необходимо понять, что, имея новую философскую парадигму уже в 20-е годы, С. Л. Рубинштейн не мог «автоматически» и одномоментно реализовать ее в психологии — наука не допускает «перестройки», подобной по радикальности и темпам той, которую претерпело наше общество. Как мы отмечали, С. Л. Рубинштейн, всегда принципиально считаясь с логикой развития и исследовательской специфики психологии, достаточно постепенно преодолевал и преобразовывал старую парадигму психологии, не декларируя, а доказывая преимущества новой своими конкретными исследованиями и обобщениями результатов других исследователей. Этот процесс разработки методологии и теории конкретной науки на основе новой философской парадигмы был постепенным и последовательным: первоначально были сформулированы и

обоснованы принципы личности, единства сознания и деятельности, развития, позднее — принцип детерминизма как доказательство онтологической специфики психического и еще позднее — принцип субъекта.

Важно подчеркнуть, что принцип субъекта в его отношении к объекту или другому субъекту уже изначально не имел ничего общего с принципом «кольца», который А. С. Арсеньев приписывает и С. Л. Ру­бинштейну, и его ученикам, и всей психологии, поскольку С. Л. Ру­бинштейн всегда выявлял возможности самодеятельности, самоде- терминации, саморазвития, т. е. нечто противоположное отчуждению,

ограничению, односторонности и однолинейной детерминации. В де ятельности субъект проявляется и развивается, писал Рубинштейн, понимая под развитием выход за свои пределы, актуализацию по тенциальных возможностей, совершенствование как движение по восходящей спирали (а не по кругу).

Во-вторых, и чисто фактически, терминологически, и по суще ству в монографии С. Л. Рубинштейна «Бытие и сознание», которую А. С. Арсеньев считает «преодоленной» и отвергнутой автором, есть принципиально важные формулировки, в которых понятия «человека» и «субъекта» употребляются как взаимозаменяющие, но не аль тернативные, а понятие «объекта» часто заменяется понятием «мир», причем не только «внешний» мир, но и «окружающий» мир, что су­щественно для позиции его последнего труда. Например: «Деятель ность в этом смысле — всегда взаимодействие субъекта с окружающим миром» [15. — С. 256]. В следующем высказывании С. Л. Рубинштейна видна непосредственная преемственность между идеями «Бытия и сознания» и «Человека и мира», а именно то, что объект- это бытие, понятое и как бытие субъекта, как его жизнь. «Отношение к окружающему, — пишет С. Л. Рубинштейн, — это прежде всего от ношение индивида к тому, что составляет условия его жизни. Но пер­вейшее из первых условий жизни человека — это другой человек» [Там же. — С. 263].

Наконец, давая завершающую формулировку своего решения собственно психологической задачи, т. е. раскрывая регуляторную функцию психического как принципиально не кольцевую, не фикси­рованную, не однозначно заданную, а бесконечно изменчивую в со­ответствии с изменением внешних и внутренних условий, С.

Л. Ру­бинштейн раскрывает ее прямо в терминах «человек» и «мир»: «Всякий психический процесс, — пишет он, — включен во взаимодей ствие человека с миром и служит регуляции его деятельности и поведения» [Там же. — С. 264]. А обозначая — пока как проблему — основную функцию сознания, он говорит об «осознании человеком мира» [Там же. — С. 276]. И как будто прямо возражая против отрыва и противопоставления человека миру объектов, что и является основной идеей «Человека и мира», С. Л. Рубинштейн пишет: «...Следуя линии, намеченной выше, при рассмотрении вопроса о субъективном и объективном надо преодолеть внешнее противопоставление субъективного объективному, противопоставление человека как субъекта сознательных действий объективным условиям его деятель­ности... Эффект всякого воздействия на человека—это эффект взаи­модействия как субъекта с внешним миром» [Там же. — С. 283—284].

Таким образом, уже в «Бытии и сознании», где осуществляется и завершается решение основной задачи психологии, — задачи он- тологизации психического, формулируется идея «Человека и мира»:

характеристика человека как субъекта, его бытия как способа его жизни и его соотнесенности с окружающим, а не внешним ему ми

ром. Однако есть ли различия в трактовке основных философских проблем, которые ставятся в «Бытии и сознании» и книге «Человек и мир»? Конечно, есть. Они заключаются, во-первых, в том, что мо­нография «Бытие и сознание» это философско-методологические проблемы психологии, а «Человек и мир» — философский труд, в котором автор репрезентирует свой вариант философской антро- I юлогии, обогащенный данными конкретной науки о человеке — пси­хологии. Во-вторых, категория человека в последнем рубинштей­новском труде раскрывает его в совокупности различных отношений к миру, не только познавательного и деятельностного, но и со­зерцательного, причем мир не сводится к миру предметов, а предстает как многообразие созданных человеком отношений и субъек- юв этих отношений. Вместе с тем С. Л. Рубинштейн выявляет диа- иектику положения человека в мире: с одной стороны, его центральную позицию в мире, с другой — его родственность всему сущему (прежде всего как природного существа, непосредственность его связи с природой). Так же диалектично определение мира: с одной стороны, мир создан человеком, с другой — он всегда выходит за пределы того, что создано человеческой деятельностью. Глубочайшая взаимная имплицированность человека и мира состоит в том, что мир это не только и не столько бытие противостоящих человеку объектов, но совокупность способов бытия, в том числе способов жизни самого человека. Различие же идет по линии способа детерминации.

Остановимся еще на дискуссионных моментах, касающихся по­нимания С. Л. Рубинштейном и его учениками принципа детерминизма. По мнению А. С. Арсеньева, лишь в своем самом позднем груде «Человек и мир» С. Л. Рубинштейн разработал принцип детерминизма «внутренние причины — через внешние условия», а в предыдущих исследованиях он утверждал обратное отношение: «(внешние причины — через внутренние условия». А. С. Арсеньев полагает, что и в этом случае мы, ученики С. Л. Рубинштейна, искажаем теорию последнего. Например, он упрекает одного из нас (Брушлинского) в том, что он в 1994 г. несправедливо приписал С. Л. Рубинштейну формулу «внешнее — через внутренние условия, составляющие основание развития» [9. — С. 26]. Но дело в том, что именно так С. Л. Рубинштейн охарактеризовал свой принцип детерминизма уже в своей самой первой публикации, посвященной данной проблеме в 1955 г.: «Внешние причины действуют через посред- ство внутренних условий, представляющих собой основание развития явлений» [14. — С. 8. Курсив наш. — К. А., А. Б.]. В дальнейшем он разрабатывал именно эту исходную формулу в разных вариантах. Например, в 1957 г. С. Л. Рубинштейн, в частности, обобщил ее следующим образом: в процессе развития — от неорганической при­роды к органической, от животных к людям — все «более сложной становится внутренняя природа явлений и тем большим становится

удельный вес внутренних условий по

отношению к внешним» [15. — С. 13].

Позиция А. С. Арсеньева, противопоставляющего друг другу обо формулы: «внешнее через внутреннее» и «внутреннее через внеш нее», во многом совпадает с точкой зрения А. Н. Леонтьева, который считал, что научный подход к проблеме личности требует обернул, исходный тезис: не внешнее через внутреннее, а внутреннее черв! внешнее [10. — С. 76, 181]. Мы возражали против такого противопо ставления обеих формул, показав, что А. Н. Леонтьев дополняет здесь С. Л. Рубинштейна... С. Л. Рубинштейном [4. — С. 110—111; 7. — С. 9!), 8; 9. — С. 41]. Поэтому наш ответ А. Н. Леонтьеву оказался впослед ствии и ответом А. С. Арсеньеву.

Далее, А. С. Арсеньев упрекает нас в том, что мы избегаем таких ключевых слов, как «бесконечность», «универсальность», «транс цендирование» и т. д., которыми буквально «пестрит» «Человек и мир». В этом он тоже видит недооценку нами фундаментального труда С. Л. Рубинштейна. Данный упрек легко снять, поскольку имен но эти и/или сходные термины («целостность» и т. д.) мы использу ем, когда исследуем развитие и вообще жизнь человека, личности, субъекта, группы людей и т.д. [1—9; 11; 13]. Например, именно бос конечность характеризует психическое как непрерывный процесс, являющийся важнейшим уровнем взаимодействия человека с ми ром [7. С. 213—214 и др.]. Такой процесс представляет собой вью ший (предельно пластичный) уровень саморегуляции субъекта — его деятельности, поведения (не в бихевиористском, а в нравствен ном смысле слова), общения, созерцания и т.д. Это еще один ар гумент в пользу того, что мы вслед за С. Л. Рубинштейном вовсо не редуцируем отношение «Человек—Мир» к соотношению «субъект—объект». Последнее всегда опосредуется взаимосвязью «субъект—субъект», а в соотношении с человеком окружающая действительность выступает не только как другие люди и как объект, но и в качестве системы раздражителей, сигнальных раздражителей и т.д.

Наконец, А. С. Арсеньев упрекает нас в том, что мы «причесывн ем» С. Л. Рубинштейна под марксиста-ленинца. Легко ответить и H.I этот упрек. Как только у нас в стране кончилась идеологическая цен зура (после поражения августовского путча 1991 г.) и мы получили

возможность писать свободно (а не эзоповым языком), мы сразу же начали «во весь голос» раскрывать философскую суть рубин штейновской концепции [5; 6; 9; 11—13]. Было показано, что вся его субъектно-деятельностная[41]теория исходно создавалась на рубо

ш 10—20-х годов как «третий путь» по отношению к идеализму и материализму безотносительно к учению К. Маркса. И только после i публикования в 1927—1932 гг. философских рукописей молодого К, Маркса С. Л. Рубинштейн почувствовал идейную близость между иго и своими философскими воззрениями (на человека, его дея- юльность, историческое развитие его психики и т.д.). Поэтому, начиная с середины 30-х годов, С. Л. Рубинштейн искренне и научно использовал и развивал дальше ряд фундаментальных и по-прежнему перспективных идей марксовой философии. Вместе с тем он хорошо понимал и слабые ее стороны, например общий принцип «бы- i ие определяет сознание». Но о них он смог написать, конечно, только после смерти Сталина (см., например, [16. С. 208]). Рубинштейн цитировал также некоторые философские мысли В. И. Ленина, суще- | гвенные и адекватные для психологической науки, но эзоповым языком критиковал его общее понятие материи, природы и т.д. [5; 6; 9; 11; 12; 17].

В конце 50-х годов в период хрущевской «оттепели» С. Л. Рубинштейн совершил «тихую» революцию в философии, показав ошибочность идущей от В. И. Ленина идеи о том, что суть идеализма выражается формулой «без субъекта нет объекта». С. Л. Рубинштейн убедительно обосновал свой противоположный вывод: в отличие от раздражителей объект выделяется (внутри бытия) только субъектом и ходе деятельности, общения и т. д. и потому существует только в пгношении к субъекту (т. е. нет объекта без субъекта). Это объект действия и познания. По С. Л. Рубинштейну, «бытие существует и независимо от субъекта, но в качестве объекта оно соотносительно с субъектом» [15. — С. 57]. Этот свой принципиально важный нывод С. Л. Рубинштейн пытался опубликовать еще в 1947 г. в своей книге «Философские корни психологии» [18. — С. 410—412], но ее типографский набор был рассыпан, поскольку автора обвинили п космополитизме. К сожалению, сейчас идею о том, что без субъек- ia нет объекта, некоторые философы выдают за свою без всяких ссылок на С. Л. Рубинштейна.

Что же касается своего новаторского «третьего пути» в философии, то совершенно очевидно, что в 30—50-е годы С. Л. Рубинштейн мог называть его только диалектическим материализмом. Значит, последний термин обозначает не только примитивную официальную советскую философию (как обычно думают за рубежом, а теперь и у пас), но и, наоборот, прямую антитезу этой до предела упрощенной философии, справедливо критикуемой также и А. С. Арсеньевым, в частности в его большой статье «Размышления о работе С. Л. Рубинштейна «Человеки мир» (Вопросы философии. —1993. — №5).

Два слова и об истории этой статьи. В конце 80-х годов мы — тавные составители сборника о С. Л. Рубинштейне [18] попросили А. С. Арсеньева (как и многих других специалистов) написать научную работу объемом до 2 а. л. о теории С. Л. Рубинштейна. Через какое-то время А.

пример, [2. С. 65—72; 9. С. 35—37]).

С. Арсеньев передал нам свою очень интересную рукопись, но намного большего размера (свыше 3 а. л.). Он отказал ся ее сократить до нужного объема, в результате чего она, к сожало нию, не могла быть опубликована в этом сборнике. Мы были очень рады, что впоследствии ее напечатали в «Вопросах философии». И А. С. Арсеньев напрасно нас теперь упрекает в том, что мы не ведем полемики с его статьей и делаем вид, что ее (статьи) не существует Мы сразу же начали ее упоминать в публикациях [9, II], но не спеши ли с ней полемизировать только потому, что для творческой судьбы С. Л. Рубинштейна гораздо важнее то, что нас объединяет (призна ние фундаментального значения труда «Человек и мир»), нежели то, в чем мы расходимся.

Мы благодарны редакции журнала «Вопросы философии» за воз можность опубликовать свои замечания на работу А. С. Арсеньева, в целом очень важную и интересную.

Примечания

1 Абулъханова К. А. О субъекте психической деятельности. — М., 1971

2 Абулъханова-Славская К. А. Деятельность и психология личности. — М., 1980.

3 Абулъханова-Славская К. А. Стратегия жизни. — М., 1991.

4 Абульханова-Славская К.А., Брушлинский А. В. Философско- психо логическая концепция С.Л. Рубинштейна. — М., 1989.

5 Абульханова-Славская К. А., Брушлинский А. В. Основные этапы разви тия концепции С. Л. Рубинштейна // Рубинштейн С. Л. Избр. философски психологические труды. — М., 1997.

6 Абульханова-Славская К.А., Славская А.Н. Судьба ученого, судьба его последней книги // Рубинштейн С.Л. Человек и мир. — М.,

1997.

7 Брушлинский А. В. Мышление и прогнозирование. — М., 1979.

8 Брушлинский А. В. Принцип детерминизма в трудах С. Л. Рубинштей на // Вопросы психологии. — 1989. — № 4.

9 Брушлинский А. В. Проблемы психологии субъекта. — М., 1994.

10 Леонтьев А. Н. Деятельность, сознание, личность. — М., 1975.

11 Психологическая наука в России XX столетия / Под ред. А. В. Бруш линского. — М., 1997.

12 Психология и марксизм (круглый стол) // Психол. журнал. — 1993. — № 1.

13 Российский менталитет / Под ред. К. А. Абульхановой и др. — М., 1997.

14 Рубинштейн С.Л. Вопросы психологической теории // Вопросы пси хологии. — 1955. — № 1.

15 Рубинштейн С.Л. Бытие и сознание. — М., 1957.

16 Рубинштейн С. Л. Принципы и пути развития психологии. — М., 1959.

17 Рубинштейн С. Л. Человек и мир. — М., 1997.

18 Сергей Леонидович Рубинштейн: Очерки, воспоминания, материи лы / Под ред. Б. Ф. Ломова. — М., 1989.

О замечаниях К. А. Абульхановой-Славской и А. В. Брушлинского в связи с моей статьей «Десять лет спустя.

О творческой судьбе С. Л. Рубинштейна»

Я выражаю свою благодарность редакции журнала «Развитие личности» за предоставленную мне возможность ответа на «Заме­чания».

Вполне понимая трудности моих оппонентов, я также сознаю, что и для многих других читателей моя статья могла оказаться не совсем понятной, тем более, что она является попыткой разъяснения и дополнения статьи «Размышления о работе С. Л. Рубинштейна «Человек и мир», написанной на десять лет раньше (1987) н опубликованной в журнале «Вопросы философии» (1993. — № 5.).

Я также благодарен К. А. Абульхановой-Славской и А. В .Бруш- линскому, поскольку их «Замечания» помогают мне ориентиро- иаться в трудностях, с которыми могут сталкиваться читатели моей статьи. Я постараюсь, насколько смогу, их прояснить. При этом я вижу две стоящие передо мной сложности. Первая: изложение ос­нования, из которого я исхожу, разбросано по редким и коротким моим публикациям, появлявшимся в разные годы в разных журналах. Вторая: наиболее глубокие истины, хотя они наиболее просты, невозможно рационально объяснить и представить. Их человек должен пережить всем своим существом, всей душой, чтобы они стали «своими», интуитивно несомненными. Поэтому и свои курсы, размышления и статьи я включаю аналогии, рисунки, схемы, художественные образы, стихи и т. д. Это относится и к «мыслеобразу» (термин, который я «стащил» у А. Бейли)

• кольца» в составе схемы инверсии, смысл и назначение которого остались, как мне кажется, совершенно непонятыми моими оппонентами.

Впрочем, прежде чем перейти к разговору о содержании «За­мечаний», я хочу коснуться истории публикаций моих статей о С. Л. Рубинштейне. Статью 1987 года, превышавшую условленный объем, я согласился сократить сам, но А- В. Брушлинский сказал, что сокращать будет он, на что я не согласился и передал статью в редакцию «Вопросов философии», где она пролежала шесть лет и была опубликована в № 5 за 1993 год.

Статья «Десять лет спустя. О творческой судьбе С. Л. Рубин­штейна» была написана, соответственно, на десять лет позже, вес­ной 1997 года и в мае сдана в редакцию «Вопросов философии». Условием ее публикации была поставлена публикация в том же номере журнала ответа А. В. Брушлинского, который обязался дать его в течение месяца. Когда ежемесячные обещания ответа затяну­лись более чем на год, я передал статью в редакцию журнала «Раз­витие личности». О публикации ее в № 11 за 1998 год в «Вопросах философии» узнал post factum от прочитавших ее знакомых.

Прежде чем перейти к проблемам, затрагиваемым в статье, >| хочу отметить, что «Замечания» содержат ряд текстуальных недо разумений, которые стоило бы проанализировать, хотя бы дли читателей статьи и «Замечаний». Но, поскольку это потребовало бы слишком много времени, «залезания в философские дебри» и защиты не только С. Л. Рубинштейна, а и самой философии, и остановлюсь коротко лишь на некоторых из них.

Авторы «Замечаний» считают, что я оцениваю работу «Чело век и мир» «как новую парадигму, отрицающую старую паради i му «кольца», которую я «приписываю» С. Л. Рубинштейну (Вон росы философии. — № 11, 1998. — С. 69), что я якобы утверждаю, что «категории субъекта и человека принадлежат к разным взаи моисключающим парадигмам». Между тем я в статье пишу: «...Че­ловек и Мир несут в себе бесконечность, а все «парадигмы» ко­нечны и потому не могут определять собой ни психологию, ни философию» (Развитие личности. — № 3—4, 1998. — С. 56).

Когда я пишу, что отношение «Человек—Мир» «снимает» отно­шение «Субъект—Объект», авторы понимают это так, будто бы я утверждаю, что «...С. Л. Рубинштейн своей последней работой пе­речеркивает все, что создано им на протяжении жизни...» (Вопросы философии. — № 11, 1998. — С. 70). В действительности термин «снятие» — один из общеизвестных и основных в диалектической философии и означает в ней особую форму отрицания, характерную для диалектического развития (например, в гегелевском «отрицании отрицания»). Он обозначает качественный переход к новому основанию, при котором основное положительное содержа ние сохраняется, но меняет свой смысл, как правило, на противо­положный, поскольку новое основание представлено противопо­ложной стороной противоречия. Это позволяет говорить о развитии как интерференции разной глубины и длительности сменяющих друг друга противоположных фаз, идет ли речь об онтогенезе или филогенезе. Таким образом и С. Л. Рубинштейн, снимая старое ос­нование, не «перечеркивает» весь свой прежний опыт, а начинает его переосмысливать и «просеивать», исходя из нового основания.

Любое органическое развитие проходит такие фазовые перехо­ды. В статье я специально это разбираю, приводя соответствующую терминологию («отрицание отрицания» Гегеля, «Уход-и- Возврат» Тойнби, отмечавшего эти фазовые переходы в истории) и примеры. Простейшим мыслеобразом такого развития мог бы служить отрезок из трех фаз синусоиды (гегелевские «тезис — антитезис — синтез») с последующим переходом в систему более высокого порядка. Я специально пишу о «возврате» С. Л. Рубинштейна в «Человеке и мире» к его связанному с Г. Когеном периоду 20-х годов, подчеркивая, что этот «Возврат» — уже не коге- новская философия, так как она обогащена и изменена периодом «Ухода» в противоположность (20-х — 50-х годов). Эти «уходы» и

«нозвраты» могут быть замаскированы, сглажены и искажены раз- шчными внутренними и внешними факторами, как это, напри­мер, зачастую происходит в педагогике, ставящей своей главной мелью не личностное развитие ребенка, а его адаптацию к социуму, но не могут быть отменены. Можно представить их себе, сравнив с «размахом» между, например, электрическими полюсами, |издающим, даже если он неявно выражен, «разность потенциа- иоп», обеспечивающую необходимую для движения энергию. Их отсутствие — показатель, что реального органического с каче- ■ I венными переходами развития не происходит. Такое понимание диалектики развития является в философии элементарным.

Между тем авторы «Замечаний» пишут, что поскольку некоторые идеи «Человека и мира» появились у С. Л. Рубинштейна в рукописях 20-х годов, «С. Л. Рубинштейн вряд ли последующие 30 лет работал в прямо противоположном направлении», и пытаются представить его творческий путь как «линейный», то есть отказывают ему именно в творческом характере этого пути (Вопросы философии. — № 11,

1998. — С. 70).

Иногда авторы «Замечаний» повторяют мои мысли, считая, что спорят со мной. Например, пишут, что у Рубинштейна «есть важные формулировки, в которых понятия «человека» и «субъек- | а» употребляются как взаимозаменяющие, а не альтернативные, в понятие «объекта» часто заменяется понятием «мир». Но как раз 0 том, что в работе «Человек и мир» С. Л. Рубинштейн еще не выработал терминологию, адекватную новому основанию, к ко­торому он перешел, почему у него и встречаются взаимоисключа­ющие формулировки (например, относительно внутренних причин и внешних условий), и что именно это составляет особый интерес работы как «переходной», я специально пишу в статье. И статье же 1987 года этому посвящен специальный раздел, называющийся «Непоследовательности и противоречия». Дело в том, что общее основание, определяющее весь ход размышления (переход мыслителя в новую фазу), как правило, возникает как целое, в то время как смена старого и выработка нового понятийно-

1 о аппарата требуют иногда длительного времени. Во время одно­го научного доклада Э. Маха обвинили в том, что он не отвечает ia свои слова, поскольку двадцать лет назад с этой же кафедры он I оворил нечто противоположное. Э. Мах ответил: «Я не понимаю, почему должен отвечать за то, что двадцать лет назад болтал здесь какой-то самонадеянный юнец». У С. Л. Рубинштейна, к сожалению, не было двадцати лет, отпущенных Э. Маху. Сама же непо- гледовательность С. Л. Рубинштейна в данном случае является сви­детельством совершающегося перехода.

Продолжим уже приведенную авторами «Замечаний» цитату из С. Л. Рубинштейна. Они отмечают, что понятие объекта у него «часто заменяется понятием «мир», причем не только «внешний

мир», но и «окружающий мир», что существенно для его последнего труда. Например, деятельность в этом смысле — всегда вза имодействие субъекта с окружающим миром (15. — С. 256)». Со гласимся с ними: вот именно! Деятельность — взаимодействие о эмпирически доступными объектами «окружающего мира» — экс плицитна (на схеме инверсии показана стрелкой MD) и не можсі выводить в бесконечность, в трансцендентное (по-видимому, именно это имеют в виду авторы «Замечаний» под «внешним ми ром», противопоставляя его «окружающему миру»), которое дани Человеку, как неоднократно подчеркивает С. Л. Рубинштейн, не эксплицитно, а только имплицитно (см., например: Развитие личности. — 1988. — № 3—4. — С. 37). Он много раз говорит о том, д что Мир как бесконечное Целое дан Человеку только имплицн i но, через созерцание, а не через деятельность. Тогда смысл возра жения мне становится совершенно непонятным. Все дело в том, что научная психология (в том числе С. Л. Рубинштейн до «Чело века и мира») всегда имела дело только с замкнутым в «кольце, «окружающим миром» и потому только с «частичным человеком*, но не с личностью. И революция, совершаемая С. Л. Рубинштсй-1 ном в «Человеке и мире» и со всей энергией манифестируемая им | в самом начале этой работы, состоит в утверждении первичности ! трансцендентного Мира над субъект- объектным «окружающим миром». Здесь мне хочется показать еще один пример «текстуапь ных недоразумений» (Вопросы философии. — 1998. — № 11. —

С. 71), приводя слова С. Л. Рубинштейна: «Эффект всякого воз>1 действия на человека — это эффект взаимодействия как субъекы с внешним (курсив мой — А. А.) миром», авторы «Замечаний» тремя строками ниже пишут, что «таким образом» С. Л. Рубинштейн фор мулирует идею человека, «его бытия как способа его жизни и сю соотнесенности с окружающим (курсив авторов «Замечаний»), и не внешним миром».

Содержание понятия «субъект», пожалуй, наиболее запутано авторами «Замечаний» и для «распутывания» потребовало бы мно гих страниц. В конце концов, они пишут: «К сожалению, сейчт идею о том, что без субъекта нет объекта, некоторые философы выдают за свою без всяких ссылок на С. Л. Рубинштейна» (Вопро сы философии. — 1998. — № 11. — С. 73). По-видимому, они счита ют С. Л. Рубинштейна творцом этой идеи, хотя в философии она «стара как мир». Они также заявляют: «Оценивая содержание глав ной парадигмы (вообще, на первых страницах мы встречаемся C | чем-то вроде заклятья ставшим в последнее время «научно-мод , ным» словом «парадигма», которое употребляется авторами к месту и не к месту множество раз. — А. А.), строящейся на категори ях субъект — объект, Арсеньев полагает, что «корень зла» заключается в субъектно-деятельностном или деятельностном подходе, неожиданно приходя к выводу, что субъект- объектное отношение карактеризует «кольцевой» способ мышления психологов и рационализм менталитета и бытия западного общества,

выражая собой принцип отчуждения, который представляет собой регресс даже по отношению к синкретическому менталитету русского крестьянина» (Вопросы философии. — 1998. — № 11. — С. 70). Здесь я должен поблагодарить моих оппонентов за почти точное воспроизве­дение моей мысли. Не согласен я лишь со словами «неожиданно» и

■ менталитет» по отношению к русскому крестьянину. В статье речь идет не о менталитете русского крестьянина, а о его способности ныть личностью. С 1969 года в лекциях, докладах и различных текстах (вплоть до текста статьи «Парадоксальная универсальность Человека и некоторые вопросы психологии и педагогики» в № 2 за 1998 год журнала «Развитие личности») я провожу идею о распо- люсованности этического сознания современного человека на мо- раль и нравственность. Нравственность — главнейшая характеристика целостности личности — выражает себя в «голосе совести» (а не в менталитете). В этом смысле совестливый крестьянин более личность, чем бессовестный академик. «Неожиданно» это для авторов «Замечаний» лишь в силу их неосведомленности.

Также только неосведомленностью авторов я могу объяснить приписывание мне в качестве «отправной позиции» «негативного п сношения к отечественной психологической науке». В течение многих лет я говорю и пишу, что наука вообще и психология как паука в частности может исследовать человека только как «частичного». Личность при этом остается недоступной. Причем это не и'отправная позиция», а вывод из понимания Человека как бесконечно-конечного парадоксального существа, относящийся к новоевропейскому рационализму и науке в целом, в том числе и к научной психологии. Не понимаю, как можно сделать из этого

■ негативное отношение к отечественной психологической науке», да еще объявить его «исходной позицией» (курсив мой. — А. А.).

Теперь о пресловутом «кольце». «Кольцо» для меня, как это неоднократно подчеркивается в тексте статьи, не парадигма, как v гверждают авторы «Замечаний», тем более не принцип, «который А. С. Арсеньев приписывает и С. Л. Рубинштейну, и его ученикам, и всей психологии» (Вопросы философии. — 1998. — № 11.— Г. 70), а всего лишь эвристический, наглядный «мыслеобраз» в составе более широкого «мыслеобраза инверсии», помогающий чи- I а гелю, «вытаскивая» его за пределы наукообразного рацио, глубже понять и интуитивно почувствовать феномен вещного отчуждения (который, кстати, авторы «Замечаний» почему-то называют ^принципом отчуждения»). Этот мыслеобраз помогает понять (и пред-

■ гавить!) античеловечность современной западной цивилизации в мелом, ужас тотального вещного отчуждения Человека.

Я писал неоднократно, что философия, а тем более психология (которая, став наукообразной, превратилась «из знания о душе в

знание об отсутствии оной») должна воздействовать не только на рациональное мышление Человека, но и на весь эмоциональный и духовный строй его души, заражать его соответствующими пере­живаниями. Я уже не говорю о важности этого для педагогики.

Например, идея Человека как парадоксального бесконечно­конечного существа, высказанная в чисто рациональном логическом плане, никогда не даст той глубины понимания и воздей ствия на душу, которая может быть достигнута ее эмоциональным душевно­духовным переживанием через художественно-поэтический образ. В качестве примера ее поэтического выражения приведу два стихотворения А. А. Фета.

Первое:

Не тем, Господь, могуч, непостижим Ты пред моим мятущимся сознаньем,

Что в звездный день Твой светлый серафим Громадный шар зажег над мирозданьем.

И мертвецу с пылающим лицом Он повелел блюсти Твои законы,

Все пробуждать живительным лучом,

Храня свой пыл столетий миллионы.

Нет, Ты могуч и мне непостижим

Тем, что я, сам бессильный и мгновенный,

Ношу в груди как оный серафим Огонь сильней и ярче всей вселенной.

Меж тем как я — добыча суеты,

Игралище ее непостоянства, —

Во мне он вечен, вездесущ, как Ты,

Ни времени не знает, ни пространства.

И второе:

Не жизни жаль с томительным дыханьем,

Что жизнь и смерть? А жаль того огня,

Что просиял над целым мирозданьем,

И в ночь идет, и плачет, уходя.

Оба стихотворения написаны в одном и том же (1879) году. В первом из них Человек глубоко переживает свою бесконечность Он безмерно и радостно удивлен и «восхищен» тем, что, будучи внешне погруженным в эмпирический окружающий мир конечных вещей и событий, внутри себя, в душе (которая для научных психологов не существует) чувствует источник бесконечной силы и могущества, способный дать ему безмерную и вечную торжествующую любовь и радость жизни.

Во втором стихотворении он с той же силой переживает свою конечность, чувствует бесконечную боль расставания с этим миром преходящих, но бесконечно прекрасных и бесконечно любимых именно в своей конечности, мгновенности, быстролетности и неповторимости людей, событий, явлений природы, искусства... 1,10 захватывает бесконечная нежность ко всем проявлениям зем­ной жизни, ее теплоте, способности сопереживания и самоотда­чи. Он готов благословить «в поле каждую былинку и в небе каж- лую звезду». Он чувствует свою принадлежность к этому эфемер­ному, но бесконечному именно в своей эфемерности красочному миру, и потому уход из него воспринимается как уход «в ночь», нызывая безмерную печаль.

Не правда ли, стихотворения А. А. Фета с гораздо большей си- I ной воздействуют на душу, углубляя понимание, чем рациональное рассуждение? Здесь — провал в бесконечность и приобщение I К самому себе и Миру, преодолевающее границы «кольца». То же I I лмое произойдет, если вы прочтете стихотворение А. Блока «Есть минуты, когда не тревожит роковая нас жизни гроза...». Это ми- I нуты, когда индивид, становясь Человеком, переживает себя как Ничность.

В поэзии, литературе можно отыскать гораздо больше фило- (офского смысла, чем в профессиональной новоевропейской фи­лософии и психологии, и выражен он с эмоциональной силой, I особенно важной для педагогики. И в работе С. Л. Рубинштейна • ■Человек и мир» можно найти места того же тона и выразитель­ности. И судьба С. Л. Рубинштейна интересовала меня не измене­ниями отдельных слов, формулировок и т. п. (эти слова и форму­лировки, «выдирая» «подходящие» из противоречивого контек- I ста, мои оппоненты противопоставляют смыслу как моей статьи, I так и основному смыслу работы С. Л. Рубинштейна), а общей на­правленностью его эволюции, где он, как я попытался показать, к счастью, оказался далеко не одинок. Также и свои статьи о нем | л, как мог убедиться читатель, попытался вывести за рамки на- I учно- рационального академизма, захватывая не только созна- ! тельную, но и бессознательную сферу психики читателя, «рас- I качав», сделав пластичнее, свободнее и диффузнее его восприя- I тие текста.

В том числе и оглавление моей статьи 1987 года, если бы оно I было помещено, как я и рассчитывал, перед текстом статьи, сво- I ей

структурой, внутренним ритмом, архаичностью и необычным I употреблением слов должно было эмоционально подготовить со- [ знание читателя к чтению статьи, требующей расширенного, не I связанного философскими системами и догмами сознания, «рас- I тормошив» его, погружая в далекие от рациональной философии I области, вызывая разнородные эмоции (в том числе и некоторую I иронию). Но на мою просьбу поместить перед текстом статьи ее 1 оглавление мне было сказано: «не положено». Пользуясь любезно- I стью редакции «Развития личности», привожу это оглавление здесь.

Размышления о работе С. Л. Рубинштейна «Человек и Мир»

Введение

Часть первая — агиографическая

1 Как это было

2. Основные идеи переворота

3. Появление работы « Человек и мир». Отношение к ней психологов

Часть вторая — апологетическая

1. Прорыв

2. Бесконечность

3. Непосредственность

Часть третья — критическая

1. Непоследовательности и противоречия

2. Логика

Часть четвертая — профетическая

1. Граница

2. Судьба

Статья 1997 года была вначале названа просто «Десять лет сну стя». Это — многозначная фраза. Здесь и ассоциации с А. Дюма, освобождающие читателя от слишком сугубо-формально-научт > го отношения к тексту, расширяющие его восприятие, и долм иронии, и одновременно этой фразой я хотел показать читателям на примере понимания судьбы С. Л. Рубинштейна, что за десяті прошедших лет ничего существенно нового в нашей психологии не появилось, что в этом смысле мои усилия не увенчались успг хом. Даже введение С. Л. Рубинштейном понятия «созерцания» как диалектической противоположности деятельности, разрушающее все разновидности «деятельностного» подхода, несмотря на эмо циональный пафос, с которым он это понятие утверждал (бсч него невозможен выход в актуальную бесконечность), осталось непонятым. По-прежнему авторы «Замечаний» рассматривают со зерцание не как диалектическую противоположность деятельно сти, без которой понятие «деятельность» утрачивает свой основ ной смысл, а как некоторый «довесок», без которого С. Л. Рубин штейн раньше обходился, а в работе «Человек и мир» решил его использовать. Мои многочисленные попытки в связи с осмыслс нием судьбы С. Л. Рубинштейна как некоего повода для того, чтобы войти в серьезную дискуссию по проблемам, на мой взгляд, дав но назревшим, успеха, к сожалению, не имели. А С. Л. Рубин штейн «Человека и мира» среди наших психологов так и остался «белой вороной».

Поэтому заголовок «Десять лет спустя» имел глубокий смысл, намекая на застойную порабощенность вещным мышлением СО знания психологов. Затем мне пришлось добавить подзаголовок: • •(О творческой судьбе С. Л. Рубинштейна)». Опубликована статья была под двойным заголовком: «Десять лет спустя. О творческой гудьбе С. Л. Рубинштейна». Наконец, авторы «Замечаний» решили вообще убрать (!) первую (для меня главную) половину заголовка.

Что касается самой работы «Человек и мир», для меня, как я писал в статье, осталось неясным отношение С. Л. Рубинштейна к религии. Дело в том, что отношение «Человек—Мир» сохраняет свою бесконечную парадоксальную целостность только в том слу­чае, если оно непосредственно связано и осциллирует с боже­ственным бесконечным отношением «Я—Ты», кладущим свой «отблеск» на все, что входит в обе стороны отношения «Чело­век—Мир». В противном случае «Человек—Мир» может восприниматься и трактоваться как отношение человека к окружающим его конечным предметам и явлениям (включая сюда и самого человека), то есть не на уровне Бытия, а на уровне быта (включая сюда и социальность) в рамках отношения «Субъект—Объект». Вопрос же о «Я—Ты» уводит в область первичного, бесконечного и трансцендентного религиозного отношения и "приобщения к Тайне Начала. В статье он практически не затрагивался.

Читатель, вероятно, заметил, что мыслеобраз инверсии рав­ным образом относится и к онтогенезу Личности, тогда «кольцо» представляет собой образ «быта» индивидов в наше время, благодаря господству вещности, непрерывно вытесняющему все сакральное и ведущему к дегуманизации индивида, — и к ее филогенезу, показывая историческую ограниченность «кольца» и возможные направления выхода в сакральную бесконечность. Самое для меня удивительное, что авторы «Замечаний» поняли этот мыслеобраз «кольца» как движение по кругу (!), противопоставляя ему «совершенствование как движение по восходящей спирали (а не по кругу)» (Вопросы философии. — 1998. — № 11. — С. 70—71).

«А. С. Арсеньев, — пишут авторы «Замечаний», — упрекает нас в том, что мы избегаем таких ключевых слов, как «бесконечность», «универсальность», «трансцендирование» и т. д.» (Вопросы философии. — 1998. — № 11. — С. 72). Я не упрекаю, а просто констатирую отсутствие этих ключевых слов. Это — диагностический показатель. Их и не должно быть в той системе мысли, которой пользуются авторы (и вся наукообразная психология). Как ключевые они появляются только при выходе за пределы «кольца».

Все же, пытаясь отмежеваться от проблем «Человека и мира», авторы «Замечаний» говорят, что это труд не психологический, а философский, намекая, что они — психологи и «их дело — сторона».

452

453

Но если убрать из психологии главные темы «Человека и мира»: глубоко личностно, эмоционально переживаемые (вместе с авто- I ром «Человека и мира») темы данной в созерцании бесконечно- 1 сти, восприятия природы, любви, смерти, родства с бесконечным

Миром, его величия, гармонии и красоты, то о личности психо логии сказать нечего, почему в большинстве случаев и происхо дит «подмена»: говорят фактически об индивиде как социальном функционере, называя его «личность».

В конце я хотел бы обратить внимание на то, что авторам «Заме чаний» удалось каким-то образом не коснуться основного смысли моей статьи, состоящего в утверждении, что С. Л. Рубинштейн пережил радикальный переворот в своей творческой судьбе, изме нивший его видение Мира и Человека, о чем он неоднократно е эмоциональным пафосом говорит. Во- первых, они обходят все дей ствительно сложные и глубокие проблемы судьбы С. Л. Рубин штейна, наиболее важные для него мысли и чувства, подчеркну тые выразительностью языка и неоднократным повторением, концентрируясь на его отдельных словах и замечаниях, которые, в силу указанных особенностей работы «Человек и мир», носят часто про тиворечивый характер. Во-вторых, отобрав нужные им слова и за мечания, они почему-то направляют их против меня, а не прогни самого С. Л. Рубинштейна. Поэтому я «умываю руки» и оставляю авторов «Замечаний» с двумя высказываниями, одно из которых принадлежит им самим, а во втором, помещенном в самом начале «Человека и мира», С. Л. Рубинштейн обосновывает Новое Осно вание, из которого он намерен исходить в этой работе, и свое но вое кредо. Оба высказывания представляют собой оценку книги С. Л. Рубинштейна «Бытие и сознание», подводящую (и по мысли авторов «Замечаний», и самого С. Л. Рубинштейна) итог всей пре жней его деятельности.

Вот первое из них, принадлежащее авторам «Замечаний»: «Та ким образом, уже в «Бытии и сознании», где осуществляется и завершается решение основной задачи психологии (курсив мой. — А. А.) — задачи онтологизации психического, формулируется идея «Человека и мира»: характеристика человека как субъекта, его бытия как способа его жизни (? — А. А.) и его соотнесенности О окружающим, (выделено авторами. — А. А.) а не внешним ему миром» (Вопросы философии. — № 11, 1998. — С. 71).

Вот второе — С. Л. Рубинштейна (фактически манифест о радикально новом содержании «Человека и мира». — А. А.): «Проблема бытия и сознания, обозначенная в заглавии книги («Бытие и сознание». — А. А.), в целом не была там охвачена. Мало того: основной вопрос нашего исследования проблемы психического в «Бы тии и сознании» показал, что сама постановка вопроса, заключен ная в заглавии нашей книги, не может быть окончательной.Проблема бытия и сознания — при правильной ее постановке — все же необходимо преобразуется в другую, за ней стоящую. За этой первой проблемой закономерно, необходимо встает другая, как исходная и более фундаментальная, — о месте уже не пси хического, не сознания только, как такового, во взаимосвязи ян

лсний материального мира, а о месте человека в мире, в жизни. 'и)той проблеме всех проблем и посвящена настоящая книга» (выделено мною. Здесь, как это утверждает текст «Человека и мира», С. Л. Рубинштейн имеет в виду именно бесконечный, трансцендентный, постигаемый через имманентное, через созерцание Мир. Между мим и «окружающим миром» лежит бесконечная пропасть. — А. А.) (Проблемы общей психологии. — М., 1976. — С. 253—254).

Об этом фундаментальном, всем существом сказанном, новом кредо С. Л. Рубинштейна (как, впрочем, и о многих других подобных высказываниях) авторы «Замечаний», по-видимому, забыли, отчего им и пришлось полемизировать со мной, а не с самим автором «Человека и мира».

1999

<< | >>
Источник: Арсеньев А.С.. Философские основания понимания личности: Цикл по­пулярных лекций-очерков с приложениями: Учеб, пособие лля студ. высш. учеб, заведений. — М.: Издательский центр «Ака­демия»,2001. — 592 с.. 2001

Еще по теме Примечание:

  1. Примечания
  2. Примечания
  3. Примечания
  4. Примечания
  5. Примечания
  6. Примечания
  7. Примечания
  8. Примечания
  9. Оглавление
  10. Лекция двенадцатая О некоторых сторонах отношения «Человек—Мир». Их представление при помощи аналогии с геометрической операцией инверсии. О располюсовании этического сознания личности на мораль и нравственность
  11. Цель — исходный пункт комплексной программы