<<
>>

Предстоящее будущее и возможная роль России

Если человечеству удастся пережить предстоящее состояние без­мерности, то следующая «постнеолитическая» фаза будет, видимо, представлять собой снова фазу не развития цивилизации — «неорганического тела Человека», — но органического развития самого Человека.

Но теперь на первый план должно выйти уже не морфологическое его совершенствование, а душевно-духовное. Эта фаза будет связана, по-видимому, с развитием личности, внутренне бесконечно свободной и нравственно бесконечно ответственной.

Такое преображение должно начаться опять с изменения сознания. И можно предположить направление этого изменения, если учесть, что понять качественно новое будущее органической системы невозможно, опираясь лишь на ступень, достигнутую к моменту настоящего. Необходимо вернуться в прошлое и переосмыслить основания возникновения системы. В данном случае нужно выйти в прошлое за пределы Неолита, чтобы от отношения «Субъект—Объект» вернуться к лежащему в основе антропогенеза первичному религиозному отношению «Я—Ты», но включив в него весь тридцатитысячелетний или более опыт.

Христианство как религия личности делает в этом смысле первый шаг. Освобожденное от догматизма и односторонности, связанной с историческими условиями своего возникновения (что также было

предметом полемики в русской философии), оно для вступающего в состояние безмерности человечества может послужить ориентиром, предохраняющим от полного растворения в хаосе. Основной его принцип — принцип любви — может стать всеобщей основой собственно личностных человеческих отношений (о чем говорил еще далеко не оцененный и не понятый Л. Фейербах). Но такое христианство, по мнению А. Меня, «еще не началось», а современное состояние исторической христианской церкви не заслуживает серьезного разговора.

Если, учитывая характер предстоящих человечеству изменений, взглянуть с этой позиции на Россию, то большинство обычно отрицательно оцениваемых свойств русского человека, его души оборачиваются качествами, как бы приготовленными для вступления в будущее.

О некоторых из них говорилось выше. Они служили предметом особо, если не сказать — болезненно, пристального внимания русской литературы и философии.

Слабая способность к собственному социальному обустройству (все ищем, кто бы «навел порядок на Руси»), отсутствие правосознания (желание решать «по совести», а не по закону), разболтанность, максимализм и неспособность принять «золотую середину» (либо святость, либо свинство) и т. д. обратной своей стороной имеют неукорененность в наличном бытии, потребность в харизматическом лидерстве (вместо бездушного механизма демократии), глубокую неудовлетворенную, часто бессознательную религиозность, готовность к полной самоотдаче, внутреннее неприятие конечных форм и догм, даже религиозных (богоискательство), «метафизический голод», то есть потребность размышления над «последними вопросами».

Известно, что эта потребность выражалась не только у пред­ставителей «образованных классов». Существовали определенные места, например некоторые трактиры, куда приходили потолковать и поспорить о подобных вопросах люди из самых разных слоев общества. И разговор шел «на равных», невзирая на профессии, чины и звания. Уважались лишь глубина мысли и способность ее выразить.

И семьдесят лет выкорчевывания этой потребности не смогли до конца ее уничтожить. Эти темы зачастую возникают у нас в дружеском общении, случайном разговоре, на вечеринках и в застольях. Ничего подобного на современном Западе нет. Отмечая это, упоминавшийся выше Э. Кауфман пишет в своем письме: «То, что для нас философия (на современном Западе, особенно в США, — узкопрофессиональная область занятий. — А. А.), для вас жизнь».

В русском характере усматривали также уступчивость и недостаток волевого начала, «женский тип» русской души, противопоставляя ему «мужской тип» души западноевропейской. С недостатком волевого начала связывали неспособность довести до конца начатое дело, лень. Поразительная широта и глубина замыслов русского человека сочеталась со слабым стремлением к их воплощению, реализации.

Классическим примером, предметом анализа и споров служили

гончаровские образы Обломова и Штольца. (В. Зеньковский отмечает, что часто в устном разговоре русские ученые высказывали поразительно глубокие идеи, разработка которых, однако, отсутствовала в их опубликованных работах. Это можно интерпретировать как большую заинтересованность в живом процессе творчества и малую — в его объективированных, «омертвленных» результатах, что также можно связать с максимализмом и недовоплощенностью.)

Однако эта уступчивость и недостаток воли сказывались в основном во внешнем предметно-вещном плане, плане реализации, воплощения конечно определенных форм. Во внутреннем, духовном плане обнаруживалась колоссальная воля и способность идти до конца, что проявлялось в судьбе многих духовных течений. В качестве примера можно вспомнить самосожжение старообрядцев.

Касаясь этой же особенности русской души, Н. О. Лососий в работе «Характер русского народа» приводит размышление В. Шу- барта:

«Шубарт противопоставляет друг другу главным образом два типа человека: прометеевский, героический человек и иоаннов- ский, мессианский человек, т. е. человек, следующий идеалу, данному в Евангелии от Иоанна. Представителями иоанновского типа он считает славян, особенно русских. Прометеевский, героический человек видит в мире хаос, который он должен оформить своей организующей силой; он полон жажды власти; он удаляется все дальше и дальше от Бога и все глубже уходит в мир вещей...» (Лосский Н. О. Характер русского народа. — 1957. — С. 9). Иоаннов- ский «мессианский человек чувствует себя призванным создать на земле высший божественный порядок, чей образ он в себе роковым образом носит». «Мессианского человека одухотворяет не жажда власти, но настроение примирения и любви». «Борьба за вселенность станет основной чертой иоаннического человека». «В иоанновскую эпоху центр тяжести перейдет в руки тех, кто стремится «к сверхземному в качестве постоянной черты нацио­нального характера (выделено мной.

— А. А.), а таковыми являются славяне, в особенности русские. Огромное событие, которое сейчас подготовляется, — есть восхождение славянства как ведущей культурной (а не вещно-социальной. — А. А.) силы» (Там же).

Состояние «полувоплощения» рационального сознания (похожее на то, которое в психологии называется «просоночным») прекрасно выражают персонажи А. Платонова. Это сознание не способно к самостоятельной рационально-критической работе по трезвому осмыслению наличной реальности и скорее готово верить не столько рациональному содержанию предлагаемых идей, сколько лицу, от которого они исходят.

Сознание некоторых народов «третьего мира» внешне — по сравнению с сознанием европейца — тоже зачастую напоминает «просоночное», но оно вполне определившееся в отношении к реальности в рамках своей культуры и в этом смысле вполне «проснувшееся», иногда довольно жесткое в своей ограниченности,

мало способное к изменениям, закрытое. В нем практически нет почвы для возникновения «метафизического голода» или богоискательства, нет необходимости открытия в бесконечность.

У героев же А. Платонова сознание скорее «плавающее», «диф­фузное», готовое меняться, принимая различные формы. Эти герои часто действуют как в полусне, в призрачном мире, слабо связанном с неотчетливо проступающей, схематически упрощенной реальностью. Не задевая глубоких слоев психики, это сознание неустойчиво и легко поддается «массовому гипнозу» самых примитивных идей и посулов. Недаром так сокрушительно был поражен, например, В. В. Розанов, наблюдая необыкновенно быстрый переход значительной части населения от христианской веры в Царя и Отечество к атеизму и вере в примитивные обещания и идеи большевиков. Впрочем, и это новое массовое сознание удерживалось благодаря вере в харизматичность большевистских лидеров (атеизм проявлялся как «вера с обратным знаком») у одних и индифферентному отношению к реалиям социальной жизни у других.

Таким же в значительной степени осталось это сознание и сейчас. Достаточно послушать выступления на наших митингах, собраниях и заседаниях и посмотреть на лица людей, чтобы вспомнить платоновских персонажей.

Что касается веры в харизматичность лидеров, то она естественно связана с иерархичностью органической системы и не является специфически русской чертой, а с древности и до наших дней в разной степени проявляется у народов всего мира. Опасность этой веры состоит в том, что сознание, наделяя харизмой, то есть связью с бесконечным провиденциальным началом, лидеров, в действительности этой связью не обладающих, ведет массы — именно массы, массовое сознание, «человека массы» — ложным путем «подмен». С ним, с этим сознанием, в той или другой степени связано существование тоталитарных режимов, в наше время в наибольшей степени проявившихся в большевизме и фашизме. Сталин для массы советского населения был харизматическим лидером, и это было колоссальной «подменой», ложью, и не Сталин, а безусловность веры в его харизматичность объединяла народ и помогла выиграть войну с фашизмом. Между прочим, затасканное и профанированное большевиками и заплеванное «демократами» обращение и понятие «товарищ» обладает глубоким непреходящим смыслом (так же, впрочем, как и слово и понятие «коммунизм»).

Опасность «подмен» связана также с расплодившимися в пос­леднее время доморощенными «гуру» и «учителями», предлагающими обывателю различные пути и способы «саморазвития» и «духовного совершенствования».

Единственной панацеей от «подмен» является развитие личности, нравственно и разумно противостоящей «человеку массы».

Мне кажется, повторяю, что Россия, русский народ гораздо большей частью своей жизни находятся в области метаистории, чем в ее

эмпирически воплощенной части. Русская душа еще не воплотилась как христианская (как, впрочем, и само христианство), как личность, и ее «ядро» существует скорее как глубокая подсознательная потребность, проявляющаяся на сознательном уровне часто в самых «непотребных» формах. Сам «беспредел» этого «непотребства» — свидетельство безмерности потребности.

Эта «недовоплощенность» русского человека, с моей точки зрения, позволяет объяснить многие явления русской истории, культуры и философии.

Например, неудачи специализировать его по восточному или западному образцу, то есть принять конечно определенную форму в мире воплощения.

Можно по-новому понять антиномичность русского характера и амбивалентность отношения к России представителей русской куль­туры, от А. С. Пушкина, выражавшего сожаление по поводу своего рождения в России и одновременно не представлявшего и не хотевшего себе иной судьбы, до Н. Г. Чернышевского, с горечью восклицавшего: «Нация рабов!» — и всю жизнь посвятившего судьбе этой нации. Таким образом, эта амбивалентность была иерархич- на: принятие России безусловно, ее отрицание относительно.

Двойственно влияние на Россию Запада. С одной стороны, это влияние разрушало собственную культуру «Святой Руси», с другой — «прививки» Запада не давали России «окуклиться» в традиционное общество восточного типа. (Не забудем, что Россия приняла восточный вариант христианства от Византии — страны традиционной культуры.)

Всемирность элитарной русской культуры XIX в., мне кажется, также связана с двойственностью ее основ. Несомненно, западная культура разбудила Россию от «сонной одури», явилась источником образования и культуры дворянской элиты, стала образцом для подражания, формирования «светского общества», внутренне независимого от социальных структур власти и от церковных догм. (Это не только западничество, но и славянофильство 30—40-х годов прошлого века.)

И сразу же — необыкновенный взлет самостоятельной, исклю­чающей эпигонство мысли, характерной чертой которой было видение любой проблемы в ее общечеловеческих бесконечных параметрах. Воздействие западноевропейской культуры можно сравнить, пожалуй, с высвобождением джинна из бутылки или с так называемым «спусковым эффектом», когда незначительное внешнее воздействие ведет к освобождению громадной внутренней энергии нового качества.

Поэтому вторым, и главным, источником русской культуры — помимо культуры западноевропейской — я считаю именно эту недовоплощенность, скрытый, не связанный конечными, вопло­щенными в ПБ, формами духовно-душевный резерв. Она, эта русская культура, так и осталась в этой недовоплощенной открытости — как вопрос, обращенный к Миру.

По-видимому, именно эта ощущаемая и осознаваемая в себе открытость и недовоплощенность, обращенность к будущему и непохожесть ни на Запад, ни на Восток позволяла русской духовной элите, а за ней вообще образованному обществу интуитивно чувствовать такую же внутреннюю непроявленную духовность в большей части русского народа, одновременно ужасаясь наличному его состоянию — распространению воровства, пьянства, хамства, холопства и т. п. Несмотря на закрытость и традиционность русской земельной общины с господством антиличностно- го принципа «будь как все, не высовывайся» (использованного большевиками при раскулачивании), многие (в том числе такой западник, как А. И. Герцен) видели в ней прообраз и зачаток будущего. И это — несмотря на отвержение и предательство общинниками готовых к самопожертвованию ради уих народников. В сатирическом стихотворении А. К. Толстого «Сон Попова», написанном более ста лет назад, министр-либерал произносит достаточно глупую и косноязычную речь, в которой, между прочим, говорит:

Искать себе не будем идеала,

Ни основных общественных начал В Америке. Америка отстала,

Там собственность царит и капитал.

Британия строй жизни запятнала Законностью. А я уж доказал:

Законность есть народное стесненье, Гнуснейшее меж всеми преступленье.

Нет, господа! России предстоит,

Соединив прошедшее с грядущим,

Создать, коль смею выразиться, вид,

Который называется присущим

Всем временам; и, став на свой гранит,

Имущим, так сказать, и неимущим Открыть родник взаимного труда.

Надеюсь, вам понятно, господа?

Стихотворение, конечно, ироничное. Но все не так просто. За иронией проглядывают глубокие проблемы, волновавшие русских мыслителей, писателей и философов. И ирония А. К. Толстого в данном случае относится, в основном, не к содержанию этих утверждений, а к косноязычию и напыщенности министра, произносящего столь

широкоизвестные мысли, являвшиеся предметом споров образованных людей того времени.

Картину взаимоотношений с Западом, характерную для русской культуры в целом, можно наблюдать и в истории русской философской мысли, которая пыталась осмыслить сама себя под различными углами зрения. (См., например, кн.: Прот. В. Зень- ковский. Русские мыслители и Европа. Критика европейской культуры у русских мыслителей. — Париж, 1955.) Оригинальная русская философия — позднее по сравнению с западной философией приобретение (вторая половина или даже последняя треть XIX века). До тех пор глубокие (философские по существу) размышления русских мыслителей были более или менее спорадическими, не выделяясь из контекста религиозного, литературного, мемуарного, эпистолярного и других жанров в самостоятельный жанр философского произведения. В первой половине века в возникавших философских спорах использовались философские аргументы, заимствованные, как правило, из немецкой философии, большей частью у Ф. Шеллинга и Г. Гегеля.

Но едва только появляется русская философия в собственном смысле слова и начинает приближаться к формам построения философского знания, принятым в западноевропейской философии, она тут же эти формы размывает, вырывается из их оков. Русская философия как бы только прикасается к западным формам философствования. Совершенно иное содержание, иная интенция «взрывает» эти формы. Что же это за содержание и какова эта интенция? Содержанием, как правило, является непосредственное отношение «Человек—Мир», смысл жизни, «последние вопросы». И здесь русская философия чувствует свою глубокую связь с христианством как религией личности и свободы, как со своей собственной основой. Отсюда критика русскими мыслителями исторического христианства — от патриотической литературы до современной, а также социальной роли православной русской церкви. А логические, категориальные, гносеологические и прочие «изыски» западной философии, в большинстве случаев остающиеся в границах отношения «Субъект- Объект», «снимаются», переходя на роль средств, инструментов исследования.

Что же касается интенции, то (это особенно важно!) русская философия обращена к будущему, открыта этому будущему, им мучается, его с нетерпением ждет, связывая его с судьбой России в Мире.

И здесь — та же открытость, незаконченность, недовоплощен- ность, слабая тенденция к построению разного рода логик и ра­циональных систем (в чем часто видели отсталость русской философии, а я вижу неоспоримое преимущество, связанное с «диф- фузностью мышления», и прорыв вперед, шаг в будущее).

Поразительно, что все кризисы нашего времени, о которых говорилось в этой статье, рассматривались в русской философии уже в конце прошлого — начале нынешнего века, включая, например, проблему перенаселения Земли, в связи с чем обсуждались на

глубоком метафизическом уровне взаимоотношения полов и формы любви: эротической, каритативной, агапической.

Центром внимания оставался кризис душевно-духовный, свя­занный с историческим христианством и кризисом исторической церкви.

Главным образом с этой стороны («оскудения души») подвергался критике и новоевропейский образ жизни. Причем в отличие от самокритики Запада, русская философия рассматривала его духовный мир прежде всего с позиции будущего духовного преображения человечества, с сожалением и болью констатируя в душевном строе европейца отмирание тех корней, которые могли бы служить истоком этого преображения.

Предчувствие будущего кризиса как всеобщечеловеческого, осознание, что выходом из него может быть только радикальное душевно-духовное преображение, понимание невообразимой сложности и катастрофичности этого предстоящего изменения — все это придало эсхатологически-пророческую направленность размышлениям русских философов. В XIX веке на фоне более-менее благополучного и в целом благополучно рефлексирующего Запада это предчувствие выглядело странно и могло связываться с неразработанностью, примитивностью русской философии. По­казателем той же примитивности считали ее интуитивность, эмо­циональную напряженность, субъективную страстность при сран нительно малом месте, уделяемом строго рациональным логическим построениям. На самом же деле она — сверхрациональная философия, далеко шагнувшая в будущее, оставившая позади рациональные конструкции прошлого. И в то время как Г. Гегель, например, сам признавал, что его философия закончена и есть тем самым философия прошлого, Н. Бердяев настаивал, что философия в наше время должна иметь именно профетический (проро ческий) характер, быть обращенной в будущее.

Интересно сравнить впечатления от чтения Гегеля и Бердяева. Читая Гегеля, поражаешься глубине мысли, грандиозности системы, строгому единообразию ее строения во всех ее частях, порази

тельной эвристической способности и т. д. Но вместе с тем чувствуешь себя ее пленником, связанным, закованным в строй ее категорий. При чтении Бердяева возникает чувство необыкновенной свободы, выхода на простор, взлета. Нет ничего ни в тебе, ни в Мире окончательно завершенного, все возможно. И начинаешь ощущать, что весь Гегель присутствует в Бердяеве, но не в явной форме движения категорий и понятий, а в «снятом виде» — как одна из внутренних пульсаций мысли Бердяева, посвященной не описанию связи категорий, а движению самой жизни. Также присутствуют в нем и рационалист Р. Декарт, и мистик Я. Бёме, и материалист К. Маркс, и многие другие. Ибо не саму философию как таковую исследует Бердяев, а жизнь в ее живом творческом движении к будущему исследуется им с помощью философии.

К сожалению, в данной статье невозможно привести обширный, необыкновенно многообразный, захватывающе глубокий материал русской мысли, относящийся к рассматриваемой теме. Тема эта была центральной для русской литературы и философии. Погружение в мир русской философии вызывает ощущение соприкосновения с мудростью, трансцендентной всем рационально-логическим построениям. И я думаю, что все это также связано с нашей «недовоплощенностью» в наличном бытии, неукоре- ненностью в нем в конечно определенных формах.

Наконец, мне кажется, что именно эта характерная для русского народа «недовоплощенность», нефиксированность в конечных формах сознания, культуры и жизни позволяет говорить и о возможном его будущем. Неудачи попыток специализировать его по восточному или западному образцу, с одной стороны, анализ его душевно-духовной жизни, столь глубоко и разносторонне представленный в русской литературе и философии, с другой, приводят к выводу о его метаисторической «предназначенности» именно к будущему, к предстоящему состоянию безмерности и преображению. В этом, видимо, и может состоять его всемирно-историческая роль.

Представления об этой «предназначенности» жили в России начиная от идеи Москвы как третьего Рима и принимали различные, в том числе и мессианские, формы мирового водительства — от имперско-завоевательных до жертвенно-покаянных.

Общая тенденция предстоящего духовного преображения че­ловека, новые энергии и формы метаисторической «волны» в разных народах Мира и даже в разных индивидах, в зависимости от личностной готовности, должны вызывать в мире различные изменения. И мне кажется, что на этом трудном катастрофическом пути человечеству предстоит пережить еще одно «расщепление»: на часть (вероятно, меньшую), которая сможет самоизмениться настолько, чтобы принять грядущую эпоху, и часть, которая будет ускоренно деградировать. Состояние безмерности — разрушение всех привычных форм жизни и опасность срыва в хаос — может сыграть роль «чистилища». И удержать от этого срыва может восстановление первичной непосредственной

религиозной связи Человека с Миром. А она осуществляется не через общественные структуры, а через сокровенную глубину личностного «я», лежащую далеко за всеми «архетипами».

Я также думаю, что начаться это «расщепление» должно в России. И более того, оно уже началось. Первым ее этапом было возникновение в России в XIX веке культурной элиты и, в частности, философии, где осознание предстоящей эпохи уже возникло и потому могло бы стать духовной точкой роста, тянущей за собой всех, кто способен и хочет меняться. Это было харизматическим лидерством, связанным не с социально-политической сферой, а с духовным преображением. Можно сожалеть, что это движение было остановлено. Но созданное духовное богатство оставило след как в исторической, так в метаисторической области. Поэтому сейчас можно начинать не на пустом месте, не с нуля.

Существенная часть этого богатства представлена русской фи­лософией. Говоря о ее обращенности к будущему, профетично- сти, следует отметить, что различные концепции и проекты будущего философия строила начиная от Платона и кончая Марксом. Однако эти проекты всегда касались будущего общественного устройства, форм социальности. В русской же философии мы впервые встречаемся со светской философией, для которой будущее — это духовноличностное преображение самого Человека, вырвавшегося из плена отчуждения, внешних, давящих на него, идущих из прошлого форм (включая социальные, культурные и даже исторически- церковные), «развоплощающего» эти формы. И сама философия живет в мире этого будущего, оно для нее основа видения настоящего и размышления о нем. Эта открытость в еще не воплотившееся в конечно определенные формы будущее, эта свобода удерживает от конструирования жестких логических, категориальных, понятийных систем.

Сегодня, мне кажется, об исторической роли России можно сказать, что она — не Мессия, явившийся откуда-то для спасения остального человечества. Она — тот реальный «фокус» истории, откуда могут начаться радикальные изменения, разрушающие старое и создающие новое, наиболее страдающая, болевая, рискующая точка, своего рода Голгофа, соединяющая для мыслящих людей всего мира амбивалентные начала: страх и надежду, отрицание и непреодолимое влечение.

И меньше всего это — торжество великодержавности или на­ционализма. Наоборот, для духовного преображения нужен уход из сферы политического и социального соревнования.

Я думаю, что мир постнеолитического будущего будет миром свободного многообразия форм жизни при главенстве духовно­личностного творческого начала и в соответствии с ним форми­рующихся также многообразных форм общественной жизни. Эти формы, а может быть и всевозможные их сочетания, могут быть различными у разных народов, будучи вторичными по отношению к духовноличностной сфере жизни.

Основой же этого нового Мира должно стать «возвращение» к первичному религиозному отношению «Я—Ты» (в объективированной форме — «Человек—Мир»), обогащенному и наполненному теперь содержанием многотысячелетней истории. В христианстве задано это направление как общемировое. Русский народ, по причине «недовоплощенностй», наиболее открыт к принятию этого будущего. (Эта «недовоплощенность» позволяет так много осмыслить в русской истории, что, может быть, есть смысл — если это в принципе возможно — писать эзотерическую историю России. Описанная чисто эмпирически, она, как уже отмечалось выше, выглядит хаотично и малопонятно.) Только в этом смысле, мне кажется, можно понимать содержание того нового, что Россия может внести в мировое развитие.

Сейчас, когда Россию можно рассматривать как самую небла­гополучную в социально-экономическом плане среди больших, стран мира, с новой силой неизбежно возникает старый, мучивший русскую мысль вопрос: является ли русский человек полностью «человеком массы», безвозвратно утратившим духовную глубину и «духовно навеки почившим»? (Многие в наше время придерживаются именно такого мнения. Например, А. П. Ланщико- ва, написавшая к книге Ивана Солоневича «Народная монархия» послесловие «Дар судьбы»: «Кто же и когда снимет Россию с трехсотлетней дыбы, чтобы она смогла спокойно исторгнуть свой последний стон и с облегчением испустить свой последний вздох?

России уже не суждено возродиться, снятые с креста или с дыбы не возрождаются.

Они или воскресают. Или не воскресают» (Солоневич И. Народная монархия. — М., 1991. — С. 511). Существовало мнение, что этой духовной глубины и не было, что русский народ принял внешнюю обрядовую сторону христианства, а душа осталась вар- варски- языческая.

Из текста статьи читателю ясно, что я придерживаюсь проти­воположного мнения. Мне кажется, что, в отличие от эмпирически воплощенной части русской души, ее глубину, в силу ее «не- довоплощенности», не так просто уничтожить, несмотря на совместные усилия Запада и собственных «властей предержащих». Предположение о «недовоплощенностй» русской души в эмпирическом бытии связано, конечно, с моими субъективными желаниями и надеждами, поскольку открывает некоторую возможность будущего, без чего я не могу (и не хочу) это эмпирическое бытие себе представить. Но мне кажется, что существуют и объективные основания для такого предположения, с некоторыми из которых я попытался познакомить читателя.

Философия, как я себе ее представляю, может лишь пытаться усматривать и исследовать тенденции, ведущие к будущему, и чем более общим и отдаленным является это будущее, тем применимее оказывается философский подход. В целевой детерминации самое далекое будущее определяет более близкое, это близкое, в свою очередь, — ближайшее. Поэтому без вопросов, поставленных в начале

статьи, наше «реформаторство», даже если бы оно не было связано с корыстью и криминалом, обречено на действия вслепую в погоне за ближайшими результатами, не учитывая результаты более отдаленные и общие, могущие оказаться решающими.

Например, в свете вышеизложенного ясно, что рыночная эко­номика, западная демократия и все, что с ними связано, не могут стать основой русской жизни. Может быть, конечно, России предстоит пережить искус рыночной экономики, как она пережила искус большевизма. Чем это кончилось, мы знаем. Я надеюсь, и даже уверен, что «интегрировать Россию в цивилизованный мир» (имеется в виду западноевропейский), сделать основы жизни этого мира своими не удастся — как по причинам, связанным с характером русского человека, так и ввиду разворачивающегося глобального кризиса.

Западный мир, несмотря на еще продолжающееся по инерции внешнее экономическое процветание, во внутреннем духовном и психическом плане, плане культуры и в отношении к описанным глобальным кризисам уже «дышит на ладан». Это мир прошлого, «мир уходящий» вместе с господством научной формы мышления и технологии. И никакая смена научных парадигм (то есть конечно­определенных форм в рамках той же научности) здесь помочь не может, так как речь должна идти о совершенно новом сознании, в котором научное сознание вместе с отношением «Субъект- Объект» может существовать лишь «в снятом виде», играть подчиненную роль. В этом смысле, обостряя мысль, можно сказать, что даже научные открытия, которые будут сделаны в будущем, уже принадлежат прошлому.

Ориентировать реформаторскую деятельность в России на за­падную цивилизацию — значит ориентироваться на уходящее прошлое. И вообще начинать реформы не с изменения сознания, а с копирования социально-экономического строя Запада, как будто бы не было всей русской культуры, литературы и философии, предупреждавших о гибельности для России подобных действий, — демонстрация величайшего невежества и глупости, а также преступного предательства. Мне кажется, что начинать надо было хотя бы на первых порах со сближения сознания с подсознательным «архетипом» русской души. Глубоко продуманные соци

ально-экономические изменения должны были чутко следовать этим изменениям сознания. Это было бы начало пути воплощения, реализации «предназначенности» России для постнеолитического будущего.

Уже допущение распада Союза, который при определенных условиях мог бы стать примером разнокачественной «цветущей сложности» (одна из характеристик органической системы по К. Леонтьеву), является, по моему представлению, преступлением. Важность для будущего многонациональной государственности понимал Н. Бердяев, видя в ее сохранении нечто положительное даже в ненавистном ему большевизме, за что был подвергнут остракизму в эмигрантской среде. То же самое значение придавал многонациональное™ России Н. Рерих.

При любых реформах нужно сообразоваться с будущим, начиная с наиболее отдаленного, и учитывать прошлое, из которого мы пришли именно такими, а не другими. А ближайшее будущее в значительной степени задается глобальным кризисом нашей эпохи. Попытки же внедрения в Россию рыночной экономики в качестве основы социального строя и связанных с ней форм жизни, включая массовую культуру, будут вести к дальнейшему развалу нравственной, культурной и экономической жизни, к «беспределу свинства», включая всеобщую криминализацию. Удача же такого внедрения означала бы гибель русской нации, а за ней и окончательную «дегуманизацию» человечества.

Вся русская история может быть пересмотрена под этим углом зрения. В частности, и Октябрь 1917 можно понять не как козни кучки большевиков, за которыми вдруг пошли миллионные массы населения, — это поверхностное суждение, — а как реакцию, в значительной мере подсознательную, основной массы населения с его общинным сознанием на капитализацию России, начавшуюся после 1861 года и интенсивно развернувшуюся в конце прошлого — начале нынешнего века.

Важнейшей предпосылкой движения России в будущее я считаю религиозное воспитание — в том смысле, в каком говорилось об этом в статье. Что касается общественных и экономических форм, то они могут быть различными, (может быть и многоукладное™) при обязательном условии их вторичности, служебной роли по отношению к духовным формам жизни и общения.

Я думаю, что может настать время, когда так же, как раньше ездили из России «за порядком» в Амстердам, будут ездить из Амстердама в Россию «за беспорядком», то есть за свободой. Да и сейчас, если иметь в виду свободу не в смысле возможности реализации желаний и целей индивида во внешнем эмпирическом плане, а как несвязанность духа определившимися конечными формами, можно, пожалуй, признать Россию самой свободной страной в мире.

Рабство у вещности, в котором живет западная цивилизация, есть рабство абсолютное, смертельное для Человека, подмена гораздо более глубокая, чем любые диктаторские режимы (например, та же сталинщина), по сравнению с ним остающиеся поверхностными. Оно тем более страшно, что неискушенным сознанием внешне воспринимается как свобода. На самом деле сталинщина, будучи, может быть, величайшим в мире преступлением, калечащим душу народа, не затрагивала и не могла затронуть ее более глубокие слои, например, ту же потребность в харизматическом лидерстве. В настоящее же время Запад с помощью наших собственных властей предержащих и всех средств массовой информации ведет наступление на тот «архетип» души, который делает русского русским.

К сожалению, у нас отсутствует оппозиция. У так называемых «оппозиционных партий» (включая «коммунистическую») нет и не может быть радикально альтернативной программы, поскольку отсутствует понимание современного глобального кризиса и понимание того, что такое Россия. Вся соответствующая громадная литература, как западная, так и русская — от «западников» до «славянофилов», для них просто не существует. Да она им не нужна и даже вредна, так как их интерес сводится к попыткам встать на место нынешних грабителей России, чтобы самим вволю пограбить.

Большинство крупнейших мыслителей, писателей и философов мира считали капитализм с его господством рыночной экономики самым бесчеловечным из всех известных социальным строем. Серьезная оппозиция в современной России должна была бы главной своей целью считать борьбу против рыночной экономики. Поскольку наша ныне существующая Конституция и законы приспособлены к рыночной экономике, смертельно противопоказанной России, в их рамках можно грабить Россию и уничтожать русский народ, но прекратить грабеж и уничтожение в этих рамках невозможно. Отсюда вывод: оппозиция должна опираться на противозаконные,

антиправовые действия, доверяя своей харизме, харизматическому лидеру и совести.

Говоря о современных попытках «реформаторства» в России, мне хотелось бы провести аналогию. В психотерапевтической практике часты случаи, когда родители, имея модель будущего для своего ребенка, ломают его собственную индивидуальность, вместо того чтобы попытаться открыть ее и помочь ей в саморазвитии. Если бы наши политики наконец поняли это (а большинство их не могут и не желают понимать), то их целью стало бы возрождение России в ее уникальном своеобразии. Разумной политикой России сегодня была бы политика сохранения ее особости и непохожести ни на Запад, ни на Восток, предоставления ей возможности вместо решения чужих задач сосредоточиться на своих

собственных, поскольку именно они в наше время и есть наиболее острое выражение задач глобальных. Неплохо было бы задуматься об этом и политикам и бизнесменам Западного мира, действия которых пока что направлены на экономическое использование России и попытки увлечения ее вместе с собой на гибельный путь к недостижимому фукуямовскому будущему.

Если пытаться делать прогнозы об общественной форме выхода из современного глобального кризиса (если, как я надеюсь, он еще возможен), то я склонен без всякой иронии сказать: «Коммунизм — светлое будущее человечества» и единственный, на мой взгляд, радикальный путь преодоления этого кризиса. Я имею в виду не различного рода социальные прожекты и конструкции, в течение последних столетий предлагавшиеся и критиковавшиеся под этим названием, как формы будущего общества, а наиболее глубокие идеи, к которым конвергируют первохристианство, коммунизм, анархизм, общинность, хомяковская соборность, бердяевская коммюнотарность и даже народная монархия И. Соло- невича. Все они предполагают устранение отчуждения Человека от себя самого и Мира, а следовательно, устранение капитализма, частной собственности и рыночной экономики как основы общественной жизни, то есть устранение господства вещности — наиболее глубокой (и, по-видимому, последней) тотальной формы отчуждения человека, когда он перестает быть самим собой. В статье нет возможности останавливаться на всех следствиях этого освобождения Человека, долженствующего начать собственно человеческую историю, развитие и раскрытие Личности. Пред­ставление об этом освобождении вдохновляло писателей, поэтов, мыслителей. Его художественно-образным и теоретическим опи­саниям буквально «несть числа».

В конце хочу еще раз повторить, что, на мой взгляд, в силу «недовоплощенности» русской души в ее глубине продолжает жить неистребимая потребность в харизматическом лидере. Царь обычно и выступал в качестве такого лидера и в допетровскую эпоху получал от патриарха подтверждение своей харизматичности. Поэтому царь, по убеждению народа, не мог быть виноват в народных бедах: «царь хороший, министры плохие». Аналогично: «меня без вины репрессировали потому, что Сталин об этом не знает». Культ Сталина держался на убеждении массы населения, наделяющей его харизматичностью. В сознании миллионов он был духовным центром, конституирующим целостность, единство и братскую солидарность народов, населяющих Союз. Это убеждение и было выражением той самой «святости», которая удерживала русский народ (и другие народы Союза) от впадения в «свинство».

Отечественную войну выиграл не Сталин, но вера массы со­ветского населения в него как в харизматического вождя, веду-

587

щего народ к осуществлению вечной общечеловеческой идеи комму­низма. Эта идея и потребность в ней была настолько глубока, что для большинства оставалась мощной силой, сплачивавшей население в единый многонациональный народ и заставлявшей оправдывать даже зверства сталинского режима, как необходимые для ее осуществления. В среде интеллигенции она зачастую порождала феномен своеобразного «двойственного сознания», требующий еще своего философско-психологического исследования и

показывающий более чем «архетипическую» ее глубину. И потому проблема движения к коммунизму не есть проблема политико­экономическая, но проблема радикального изменения духа и со­знания.

Коммунизм не может быть построен. Он не строится. Он должен органически незавершимо (как и личность) расти, и корни этого роста в нравственном личностном самосознании, а отнюдь не в производстве материальных благ, рыночной экономике и со­ответствующей «демократии», неизбежно ведущих к вещному вырождению Человека, его деградации как личности. Но чтобы он рос, его идея как высшая цель должна захватить ум и чувства людей, преобразовать сознание. Только такая идея способна пробудить энергию русского человека.

По-видимому, именно с радикального преображения самосоз­нания должна начаться постнеолитическая фаза (напоминая этим начало Палеолита) антропогенеза, чтобы стать фазой органического саморазвития самого Человека вместо развития неорганического тела машинной цивилизации. Без этого современный глобальный кризис непреодолим.

Большевизм, рядившийся в тогу коммунизма, также, конечно, был подменой. Ныне людей, носящих портреты Ленина и Сталина и большевистские лозунги, обвиняют в желании вернуть ленинские и сталинские репрессии. В действительности, эти люди также жертвы подмены. Так они выражают глубокую подсознательную потребность в харизматическом лидере как центре, обеспечивающем внутреннее чувство духовного родства и це­лостности, своего рода «соборность». Одновременно это подсоз­нательный протест против «сборности» западной демократии. И это одна из основных характеристик русской нации. Эти люди правы, выступая против наших «демократов», стремящихся «ин - тегрировать» Россию в семью цивилизованных народов, что оз­начало бы для русского народа впадение в «свинство» (которое сами демократы успешно и демонстрируют), а для мира в целом — уничтожение единственной еще оставшейся на Земле нации, сохраняющей потенции к возможному духовному возрождению Человека.

Впрочем, мне кажется, что здесь именно недовоплощенность русского народа может помочь ему (глубоко под- или сверхсоз­

нательно) сопротивляться внедрению в Россию западной циви­лизации: вещному отчуждению, имеющему основание во «внешней целесообразности», не так просто добраться до внутренней недовоплощенной вовне духовной основы Человека как Личности.

Поэтому возможно, что Запад ранее истребит духовную сущность Человека в себе, чем ему удастся это сделать в России, несмотря на помощь русских «властей предержащих».

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Заканчивая книгу, мне хочется тебе, читатель, еще раз (вот она — надоевшая избыточность информации) сказать, чтобы ты не забывал, что живешь в бесконечном, прекрасном и таинственном мире, что твое предназначение как человека помогать жизни двигаться «против течения» всеобщей разрушающей жизнь энтропии. Для этого ты должен выйти из «кольца» (наглядно представленного на схеме инверсии) отчуждения от Мира и от своей сущности. Ты знаешь, что этот выход возможен только имплицитно через твое собственное сознание и восприятие. Для этого нужно воспитывать в себе Личность. Это не легко, как и вообще не просто быть Личностью. Вспомни эпиграф к книге и попытайся стать собой.

Свое понимание личности я попытался возможно более просто представить в этой книге. Это лишь одно из возможных пред­ставлений и только первое прикосновение к пониманию и фило­софии, и личности. Многое пришлось оставить «за бортом». На­пример, проблему добра и зла. Только по вопросу о том, является ли зло недостатком добра или самостоятельной реальной силой, существует целая литература. Этой и многими другими проблемами я не счел возможным перегружать цикл, ограничившись тем, что, на мой взгляд, минимально необходимо для того, чтобы далее ты мог двигаться сам.

Дальше все зависит от тебя. Тебе досталась неблагоприятная для развития личности фаза общественного развития, но тем духовно значительнее будет каждый твой шаг на этом пути.

Мне остается лишь пожелать тебе удачи и принести извинения за недостатки книги.

<< | >>
Источник: Арсеньев А.С.. Философские основания понимания личности: Цикл по­пулярных лекций-очерков с приложениями: Учеб, пособие лля студ. высш. учеб, заведений. — М.: Издательский центр «Ака­демия»,2001. — 592 с.. 2001

Еще по теме Предстоящее будущее и возможная роль России:

  1. Аксиологическая традиция в России
  2. 6.2. Возможности применения ценностного метода
  3. Система обеспечения роста энергетических возможностей общества
  4. 1. Парадигмальная сущность толерантности и возможность ее анализа
  5. 65. РОЛЬ АНАЛОГИИ В НАУКЕ
  6. Утром 11 декабря 1994 г. подразделения Министерства обороны и Министерства внутренних дел России в составе 23 700 человек, 80 танков и 208 бронемашин пересекли границу Чеченской Респуб­лики[347].
  7. 66. РОЛЬ АНАЛОГИИ В ПРАВОВОМ ПРОЦЕССЕ
  8. Лекция четвертая Внутренние причины кризиса философии и возможный путь выхода из него. Конвергенция. Парадоксы развития. Актуальная и потенциальная бесконечность
  9. 53. ПОЛНАЯ ИНДУКЦИЯ И ЕЕ РОЛЬ В ПОЗНАНИИ
  10. Роль лидерской команды в развитии организации
  11. 19. КЛАССИФИКАЦИЯ. СУЖДЕНИЕ: СУЩНОСТЬ И РОЛЬ В ПОЗНАНИИ
  12. 7. ЗАКОН ДОСТАТОЧНОГО ОСНОВАНИЯ И ЕГО РОЛЬ В ПОЗНАНИИ
  13. 6. ЗАКОН ИСКЛЮЧЕННОГО ТРЕТЬЕГО И ЕГО РОЛЬ В ПОЗНАНИИ
  14. Глава 6. Ценностный фактор и его роль в общественном раз­витии