<<
>>

Общий кризис современности как кризис Неолита

Если исходить из предложенного выше представления об органической системе и путях ее развития, то есть все основания рассматривать те многочисленные кризисы, с которыми встретилось современное человечество, как проявления некоего единого общего кризиса, знаменующего собой разложение целой фазы исторического развития — всех форм жизни, связанных с определенной стадией антропогенеза, начало которой было положено, в сущности, еще неолитической революцией.

Разные исследователи датируют неолитическую революцию по-разному (в среднем от 15 до 30 тысяч лет назад), а также по-разному определяют ее сущность. Например, одни главным в неолите считают переход от собирательства и охоты к земледелию и скотоводству, то есть к производству; другие — зарождение поверх кровно-родственных связей отношений социальных, то есть общества в собственном смысле слова, третьи — оседлый образ жизни и связь с землей (зарождение деревни и соответствующих форм землевладения и землепользования) и т. д. Безусловно, все это — существенные характеристики. Но взгляд с уровня диффузного сознания и представление об органической системе позволяют с более глубокой и общей точки зрения увидеть ход антропогенеза и место в нем неолитической революции. При этом существенно изменяется и ставшая привычной в науке картина происхождения Человека. Мне кажется, что антропогенез в целом навсегда останется Тайной. Но можно расширять представления о нем, углубляясь в эту Тайну. Например, выходя за пределы научного мышления, но оставаясь в рамках рациональности, как было сказано выше, можно предположить, что не человеческий мозг создал человеческую мысль, а наоборот, человеческая мысль — как появившаяся новая функция — создала человеческий мозг и всю морфологию Человека. Это значит, что вспышка рефлексии- трансцендирования, приведшая к образованию самосознания (о чем говорилось выше), должна была произойти еще даже не в собственно человеческом мозге, чтобы началась уже не биологическая, а собственно человеческая эволюция.
Пожалуй, ее можно назвать «сверхбиологической», поскольку началом, ведущим весь процесс (в том числе изменения морфологии, включая мозг, которые обычно принято относить к биологическим), стало именно самосознание, а биологические факторы заняли подчиненное положение. Этот момент, по-видимому, и есть начало человека разумного. Можно

предположить, что через земную жизнь прошла одна из «волн эволюции», несущая возможность самосознания и духовного развития. В существах, «дозревших» до реализации этого ее им­пульса, она вызвала к жизни самосознание различной степени глубины и устойчивости, поставившее их в начало возможной человеческой эволюции. В одном из этих существ этот импульс достиг бесконечной глубины, положив начало антропогенезу.

Но возможно также и предположение о воплощении из сферы АБ сразу целостных форм (например, кроманьонца, существовавшего некоторое время вместе с неандертальцем и обладавшего в определенный период примерно тем же уровнем материальной культуры) с последующей приспособительной или, наоборот, приспосабливающей творческой эволюцией. В этом случае наше представление будет в той или другой степени конвергировать с креационизмом. Нельзя отвергать и традиционализм. Все эти пред­положения несут в себе какие-то стороны истины (неизбежно также односторонней и ограниченной), способные конвергировать. В дан­ном тексте я придерживаюсь картины, которая может получиться в рамках рационализма при выходе за его конечную новоевропейскую научно-вещную форму.

Необходимо отметить, что в эволюции всякой органической системы переход на новую качественную ступень всегда связан с появлением новых степеней свободы и возможностей развития и потому обычно знаменуется появлением целого «букета» новых форм, из которых только немногие обретают возможность перейти на следующую ступень (что специально отметил Тейяр де Шарден). Остальные уходят в сторону, тормозятся, регрессируют. Мне кажется, что это также может быть связано с энергетическими и формообразующими процессами в области метаэволюции.

По-видимому, также и в момент перехода от биологической к человеческой эволюции возникло большое разнообразие «кан­дидатов в человеки», но не все выдержали «кандидатский экзамен». Многие «ушли в сторону», затормозились во внутреннем пси­хическом развитии, деградировали, растворились снова в животном мире. Поэтому в начале антропогенеза среди похожих по внешнему облику существ могли встречаться и животные, и люди, и «полулюди», и развивающиеся, и деградирующие. (Возможно, «снежный человек», «лесные люди» и им подобные вне совре­менного человечества живущие существа — следы «взрывов», не­когда вызванных прошедшими «волнами эволюции».)

Из этого представления об антропогенезе следует и принци­пиальная невозможность определить возникновение Человека по костным останкам, поскольку его отличие как существа, обла­дающего самосознанием, от антропоида в начале антропогенеза лежало не в области морфологии, но в области сознания. По- видимому, в течение большой части периода Палеолита (воз-

можно, до появления кроманьонца) существовала достаточно серьезная опасность деградации вновь в животное состояние. Так, некоторые, дожившие до нашего времени, обычаи, обряды, формы табуации и сложные правила брачных отношений в «отсталых» обществах и племенах могли быть в свое время связаны именно с задачей создания своего человеческого мира, отличающего, отграничивающего себя от мира животного, сохраняющего его от «растворения» в животном мире, которое возможно при недостаточной энергетичности собственно человеческого внутреннего обособленного ядра самосознания (тем более, что сходство телесное между людьми и нелюдьми могло в значительной степени задержаться и сохраняться). По-видимому, некоторые из этих народов, которые ныне принято считать социально отсталыми, недоразвившимися, прошли свое возможное для них «акме» и идут ныне именно по пути деградации. Попытки включить их в современную цивилизацию либо растворяют их в ней, либо ускоряют их деградацию. Существуют различные аргументы, позволяющие выдвинуть такую гипотезу.

Приведу один из них. Аборигены Австралии, морфологически почти не отличающиеся от современного цивилизованного человека, в культурном отношении стоят ниже уровня, достигнутого неандертальцами, сохранявшими в своем облике обезьяноподобные черты, что, при учете ведущей роли изменения сознания, позволяет предположить регрессивный ход эволюции австралийских аборигенов.

По-видимому, решающее значение для собственно человеческого развития имело в Палеолите удержание и постоянное воспроизведение указанного выше первичного религиозного отношения «Я—Ты» в его неслиянности-нераздельности с отношением «Человек—Мир», — своего родства, причастности Миру как целому. Только такая настроенность психики создавала мощное энергетическое ядро — человеческое Я, — что позволяло удерживать прочную связь с областью АБ и, следовательно, с собственным будущим, трансцендируя и принимая соответствующие энергии и «волны эволюции», развивающие «приемную станцию» — мозг с огромным запасом мощности.

Одним из средств воспроизведения и закрепления всеобщего отношения «Человек—Мир», а следовательно, и создания своей, отличной от животных формы существования явилось палеолитическое искусство. Как известно, долгое время наука не признавала его, считая просто фальсификацией. Затем пыталась свести его содержание к производственной магии. Когда же пришлось признать космологический характер его сюжетов, это вызвало крайнее удивление, так как противоречило научным взглядам на антропогенез. Вот как выразил это отношение антрополог В. Е. Ларичев, исследовавший стоянку палеолитического человека в Хакасии около деревни Малая Сыя: «...Магические камни» Малой Сыи иллюстрируют первозданные мифы людей древнекаменного века об эволюции мироздания и образно

воссоздают его структуру. Появление столь сложных понятий у человека, жйв- шего около 34 тысяч лет назад, поражает и на первый взгляд кажется просто невероятным. Но слишком очевидны совпадения образов искусства Малой Сыи с космогоническими сюжетами ин­доевропейского, например, эпоса, нашедшими отражение на стра­ницах священных книг типа «Махабхараты», «Ригведы» и «Авесты», чтобы с уверенностью утверждать подобное» (Атеистические чтения.

— М., 1979. — № 10. — С. 23). «Такое прочтение искусства Малой Сыи не может не поразить в свете традиционных представлений об интеллекте первобытного охотника, будто бы увлеченного лишь одним — добыть себе пропитание. Теперь можно осмелиться предположить, что это было не так... Все это настолько неожиданно, что столь резкая качественная переоценка уровня достижений наших далеких предков в познании природы кажется поначалу просто невероятной» (Там же. —

С. 24).

С предложенной же точки зрения на антропогенез именно так и должно быть. Это приводит также к представлению о фазах ант­ропогенеза, сменяющих друг друга. Тогда неолитическую революцию можно рассмотреть как смену крупнейшей фазы антропогенеза — Палеолита — на противоположную ей — Неолит.

Здесь нужно сказать, что термины «Палеолит», «Неолит», «нео­литическая революция» не соответствуют приводимому здесь по­ниманию. Я их использую как «привычные», вошедшие в «научный обиход». В моем представлении эти периоды различаются не «каменной индустрией», а переходом от фазы внутреннего само­развития (самораскрытия) Человека (его сознания и морфологии) к противоположной фазе господства развития внешних орудий и орудийной деятельности. Этот переход и определяет содержание и сущность «неолитической революции». Палеолит — фаза внутреннего органического саморазвития Человека, его самосознания и морфологии (от обезьяноподобной до современной) при почти неизменном внешнем орудии труда (каменное рубило, каменный топор). Неолит — фаза развития внешних орудий (от каменного топора до современного научного производства) при практической неизменности (и даже деградации) самого Человека. Нельзя также исключить и возможности, что, например, неандерталец, кроманьонец и homo sapiens появились сразу готовыми как воплощения прообразов из сферы метаэволюции.

(Подготовка неолитической революции, — так же как и начало антропогенеза, — должна была происходить в сфере сознания и была, по-видимому, связана с влиянием метаэволюционных «программ», возможно приведших к появлению кроманьонца и началу угасания ветви неандертальцев.)

В Палеолите господствовало непосредственное религиозное от­ношение к Миру как целому, но постепенно Человек начинал утрачивать (причины этой утраты я здесь не касаюсь) первенство этих интимных связей с Космосом, Теосом, Миром как целым, меньше ощущал свою причастность к Вселенной, что означало утрату целостности и начало его отчуждения от Мира как целого («отпадение от Бога» — в христианстве.

Традиционализм, отмечая это явление,

считает, что каждый раз должен появляться новый, облеченный харизмой пророк, миссия которого — восстанавливать утраченный уровень духовной жизни. Креационизм считает, что полноценное восстановление невозможно и в целом идет деградация, приближая конец Мира). Вместе с тем утрачивались и соответствующие знания.

Неолитическая революция привела к вытеснению этого целостного непосредственного отношения к Миру рационально опосредованным знанием и орудийно-технологическим отношением к нему как к объекту деятельности. Это постепенно изменило весь психический строй Человека. Тогда, как уже говорилось, и стала нужна особая «служба связи» Человека с Разумным Началом Мира — религия как особый вид специальной общественно-профессиональной

деятельности. Возникли ее исторические формы, взявшие на себя основную функцию палеолитического искусства, которое постепенно исчезает.

Утеря сознания своей бесконечности и единства с Миром привела также к утере непосредственной связи Человека со сверхфизическими областями жизни и развитию специальной опосредующей технологии этой связи (магии, колдовства, алхимии и т. д.), а также к поклонению хтоническим (связанным с землей) богам и т. п. Целостность отношения Человека к Миру — монотеизм — сохранялся лишь в отдельных эзотерических учениях.

Появляющиеся в Неолите социальные отношения не устраняют кровнородственных, а как бы накладываются на них, очень медленно оттесняя их на «задний план», погружая их исторические истоки в подсознательную область (образуя нечто подобное «архетипам» К. Г. Юнга).

Следует отметить, что приведенное представление о Неолите относится в основном к Западной ветви истории. По-видимому, сначала долгое время идет единый медленный процесс развития, низкая скорость которого определяется цикличностью и монотонностью деревенской жизни и производства. Затем происходит дивергенция (связанная, мне кажется, с метаисторическим разведением АБ и ПБ), выделяются две основные ветви истории — Восток и Запад. Восток замедляет развитие, как бы воплощая и «фиксируя» в эмпирической истории черты АБ, и отгораживается в пространстве от иностранных влияний; Запад начинает движение в области ПБ, проходя различные качественные ступени (на­

пример, период европейского средневековья — своеобразное ча­стичное отклонение в АБ и в отношение «Человек—Мир»), ускоряясь, приобретая в наше время почти взрывоподобный характер, осуществляя экспансию своих форм жизни практически на весь мир, за исключением (обратим на это внимание!) России. Именно это экспансивное развитие западной цивилизации — основная причина современного глобального кризиса.

Колоссальная роль христианства для всей западной ветви истории состоит в том, что его возникновение есть «начало конца» Неолита. Его задача — вырвать Человека из порабощения кровнородственными, природно-стихийными и возникшими в Неолите социальными связями, вернуть его в сферу отношения «Человек- Мир», понятого прежде всего

как духовно-личностное, как отношение «Я—Ты», что позволяет Человеку стать целостной личностью, могущей войти с Богом в отношение «неслиянности-нераздельности». Как и в начале антропогенеза, преображение должно начаться в сфере Духа, самосознания. Христианство его начинает. Апокалипсис — предчувствие и образно-символическое представление завершения этого конца Неолита, вступления в область «безмерности», за которым должно следовать «все новое».

Тем временем, в эмпирической истории Запада продолжалось развитие орудий и технологического отношения к Миру, создавших постепенно самовоспроизводящуюся систему, в наше время фактически вышедшую из-под контроля человека и поработившую его, превратив в часть, в компонент самой себя. Интересно, что в русской философии прошлого века была отмечена и эта особенность развития цивилизации.

Господство отношения «Человек—Мир» выродилось в господство отношения «Субъект—Объект», являющееся характерным для новоевропейского рационализма в целом, включая новоевропейский здравый смысл, философию и науку. В своей основе оно не является органическим (не может включать духовную «вертикаль»), но технологическим, «вещным». Вещное отношение — отношение «неживых» вещей, неорганическое, подчиняющееся «слепой» («механической») необходимости, исключающее рефлексию и свободу, а следовательно, исключающее личность.

Наука есть знание о мире вещей и вещных отношений, а «научная картина мира» есть картина не Мира как целого, но лишь его вещной проекции. Поэтому в этой картине Человек не предусмотрен, по меткому замечанию С. Л. Рубинштейна, ему в ней «негде находиться». Также современное машинное производство, являясь неорганическим, с неотвратимой неизбежностью приближает Землю к экологической катастрофе.

Запад развил это производство, опираясь на провозглашенный христианством принцип личности как ценности (хотя и в значительной степени исторически искаженный). В дальнейшем само это производство вошло в противоречие с личностным развитием, требуя в качестве рабочей силы не личность, а частичного человека.

На Востоке, существовавшем под эгидой АБ, личность в социальном плане никогда не была достаточно проявлена, и вообще социальный план жизни так не эволюционировал, как на Западе (социальное развитие — область ПБ). Сохранялись в значительной степени родовые, патриархальные и общинные отношения, а государство старалось обеспечить их неизменность. В социальном плане человек оставался частичным, связанным групповыми, патриархальными и общинными отношениями и соответствующими формами сознания. Эти формы активно антиличностны (например, так называемый японский группизм), но зато делают человека прекрасно приспособленной рабочей силой, в том числе и для современного производства. Этим объясняется сравнительная легкость проникновения в восточные страны современной технической цивилизации, несущей высокий уровень жизни, а за ним и массовую культуру Запада.

Этой «вторичной колонизацией» Востока Западом, а также мышлением в рамках новоевропейского рационализма и его науки, видимо, и следует объяснить появление в 1989 г. нашумевшей статьи Ф. Фукуямы «Конец истории?» (см.: Вопросы философии. — 1990. — № 3), где автор полагает, что западный образ жизни станет господствующим в мире и «история прекратит течение свое», а человечество, научно и технически разрешив все проблемы, будет, по мнению автора, пребывать в вечном, скучном и печальном «процветании».

Между тем, именно новоевропейский рационализм и соответ­ствующие формы жизни ответственны не только за нынешний экологический кризис (Восток и «третий мир» вносят свою лепту безудержным увеличением населения, что Н. Бердяев назвал бы победой родового начала над личностным, количества над качеством. К нему присоединились бы многие мыслители, например Р. Генон), но и за то, что, отчуждая Человека от его Всеобщего Истока и Начала, ведут его к духовной, личностной, нравственной деградации. Импульс, данный христианством, почти угас, и Запад с его господством вещности лишь по недоразумению продолжает считать себя христианским.

Диалектическая связь будущего с прошлым такова, что будущее, отрицая настоящее, в более конкретной форме, на новой ступени развития «возвращается» к общим фундаментальным основам предыдущей фазы.

Прообразом будущего, отрицающего новоевропейское господство вещности и утверждающего приоритет духовных основ жизни, Н. Бердяев считал европейское средневековье. Он даже называл это будущее «новым средневековьем». Это было около 70 лет

назад. Мне кажется, однако, что за последние десятилетия про­явилась такая глубина кризиса, ставшего глобальным, и он захватывает такие глубокие и древние слои психики, что приходится предположить завершение фазы гораздо большего масштаба, имеющей основания в сущности самой неолитической революции.

Итак, современные глобальные кризисы, включая нравственный, демографический, экологический, национальный, геополитический, а также общесоциальный (под которым я понимаю кризис социальной жизни как таковой, в какую бы конкретную форму она ни была облечена, в том числе в форму западной демократии), связаны с фазой развития человечества, которая ведет свое начало от неолитической революции. Эта фаза, приведшая к вытеснению органического целостного отношения Человека к Миру его вырожденной формой — абстрактно односторонним отношением Субъекта к Объекту, находит свое завершение в господстве технологически-вещного отношения. В результате — тотальное отчуждение Человека от Мира и его разумного Начала, а тем самым и от своей собственной человеческой сущности.

Всеобщий характер кризиса прожитой и доживаемой ныне человечеством неолитической эпохи приводит к тому, что из него нельзя уже выйти посредством тех или других частичных мер. Никакими научными и технологическими средствами преодолеть его невозможно, поскольку это кризис самого технологического отношения к Миру, включая соответствующее научное сознание. Любые меры могут, в лучшем случае, лишь отсрочить на некоторое время надвигающиеся катастрофические события, связанные с состоянием безмерности и переходом в новую фазу. Однако все эти меры (охрана окружающей среды, разработка малоэнерго- и материалоемких технологий, пропаганда разумного аскетизма, включая снижение рождаемости и т. д.) необходимо, конечно, предпринимать, дабы получить эту отсрочку, дающую надежду на формирование нового сознания и отношения к Миру. (Однако оно может из АБ «прорваться» в ПБ и сразу как целое, расколов человечество на часть, готовую его принять и к нему не готовую.)

Предлагаемая ниже схема не является ни теорией, ни моделью, а лишь наглядным образом, намекающим на идущие в глубине диффузные, колоссальной мощности процессы антропогенеза, выражающим его общие тенденции и позволяющим указать место в нем современной эпохи. Этот образ — не единственно возможный, но, наоборот, предполагает и иные образы и интуиции, выражающие другие стороны этого бесконечно многообразного, до конца непостижимого процесса. Но для целей, преследуемых настоящей статьей, именно приводимая здесь его сторона кажется мне наиболее существенной.

На этой схеме выше горизонтальной линии (она же — ось времени) лежит область самоизменения Человека, под ней — область развития внешних орудий, орудийной деятельности, вплоть до современной западной цивилизации, которую К. Маркс удачно назвал «неорганическим телом человека». По вертикали отмечается скорость соответствующих изменений.

Точка «А» — насчитывающее несколько миллионов лет начало морфологического превращения нашего обезьяноподобного предка в человека современного физического облика. Для нас важнее точка «Z» — вспышка рефлексии-трансцендирования, предшествовавшая морфологическим изменениям и повлекшая их за собой. Установить ее место по костным останкам невозможно, но именно она и есть момент возникновения Человека Разумного, так как с этого времени вся дальнейшая его эволюция определяется уже не господством биологических законов (как «свое другое», как «вторичные» они, конечно, продолжают действовать), но возникшим самосознанием — еще примитивным (еще не осознающим себя «бессознательным самосознанием» — да позволен будет такой парадокс по аналогии с гегелевским вначале не осознающим себя духом), но именно в своей примитивности всеобще-целостным. Здесь возникает «назначение» Человека — реализовать себя как универсальное, духовное существо (по Н. Бердяеву, стать соратником Бога в творчестве).

Точка «В» — отстоящая от нас на несколько десятков тысяч лет неолитическая революция, переход через состояние безмерности, начало новой фазы антропогенеза — неолитической. Ей предшествовала точка «У» — внешне еще не выраженная эпоха изменения сознания, психики, возможно связанная с появлением кроманьонца (если кроманьонец не возник независимо и сразу как новый целостный образ).

Точка «С» — внешне выраженный кризис неолитической эпохи, состояние безмерности, переход к будущей постнеолитической эпохе. Точка «X» — возникновение и распространение христианства,

знаменующего конец Неолита в сознании, ориентирующего снова на саморазвитие Человека, теперь уже прежде всего как духовного существа. Современный мир находится вблизи точки «С».

Пунктирная линия, уходящая вправо-вверх от точки «С» — возможное будущее «постнеолитическое» органическое развитие (раскрытие) Человека, «снимающее» развитие цивилизации как его

562

неорганического тела. Вместе с этим снятием исчезает власть над Человеком тотального вещного отчуждения. Тогда отношение «Человек—Мир» (и находящееся с ним снова в неслиянности- нераздельности «Я—Ты») будет естественным Началом любого человеческого размышления и необходимость профессиональной философии станет проблематичной.

Это будущее само весьма проблематично, так как для его осу­ществления надо пережить современный глобальный кризис.

Следует еще раз заметить, что приведенная схема весьма при­митивна, представляет собой попытку отразить лишь общую тенденцию и не учитывает многих других возможностей, обсуждение которых потребовало бы слишком много места.

Глобальная ситуация сегодня и Россия

Пытаясь дать какую-то общую схематическую картину совре­менного состояния человечества, я бы, пожалуй, рискнул составить ее из трех основных компонентов: Восток, постепенно оза- паднивающийся; Запад, с его быстро и экспансивно развивающимся рационально-технологическим, вещным отношением к Миру, и Россия.

Так называемый «третий мир» постепенно размывается, страны, которые традиционно принято в него включать, либо пытаются освоить западные формы жизни, либо стагнируют, либо регрессируют, причем столкновение с западной цивилизацией ускоряет эту регрессию. Вместе с тем, нельзя не учитывать возможную большую роль третьего мира и мира ислама в будущем как силы дестабилизирующей, ускоряющей процессы распада современной цивилизации. Быстрый рост народонаселения, возрастание агрессивности и экспансионистских тенденций, консолидация значительной части населения вокруг соответствующих идей панисламизма делают этот мир взрывоопасным. Вместе со вспышкой национализма в наше время в самых различных регионах Земли — это один из показателей «сопротивления» Неолита (в наше время концентрированно выражающего себя в мире рыночной экономики), на самом деле ведущий к ускорению его распада.

Россия остается единственной страной, в определенном — и достаточно существенном — смысле «чуждой» как Востоку, так и Западу. Не относится она и к «третьему миру». Она не приняла, несмотря на татаро-монгольские нашествия, восточных форм жизни, хотя они наложили на нее печать «азиатчины». Не принимает она, в общем, и формы, являющиеся основой новоевропейской жизни, несмотря на многочисленные в ее истории попытки внедрения их в русскую жизнь. Последняя из них (если исключить нынешнюю «перестройку») была в феврале 1917-го. Она также оказалась неудачной, так как почти немедленно за нею последовал Октябрь, обернувшийся невиданным террором, который поставил страну в антагонистическое отношение к Западу и на новой основе фактически возродил крепостное право. (Помню, как еще в довоенные времена аббревиатура ВКП(б) расшифровывалась: «второе крепостное право большевиков».)

Что же собой представляет современный «благополучный», «ци­вилизованный» Запад с точки зрения возможностей развития личности, то есть индивида, обладающего бесконечной внутренней свободой и столь же бесконечной нравственной ответственностью?

Русская литература и русская философия достаточно убедительно показали противодействие современных западных форм жизни внутреннему духовному развитию личности, ведущее постепенно к ее деградации. (Я не останавливаюсь в данном случае на самокритике Запада, также широко представленной от Руссо до Шпенглера и Тойнби. Мне кажется, что русские мыслители, благодаря тому что, осваивая западную культуру, внутренне не самоотождествлялись с ней, оставаясь в позиции вненаходимос- ти, сумели в критике западных форм жизни проникнуть более глубоко. Этому способствовало и понимание ими религиозных основ жизни, где также большинство из них выходило за пределы официальной церковной религиозности.)

Материал, касающийся отношения русских мыслителей к хри­стианскому Западу, столь, однако, велик, что даже простое пере­числение работ потребовало бы места, превышающего объем на­стоящей статьи. Остановлюсь поэтому кратко лишь на том, как выглядит западная демократия (ныне — образец для многих наших реформаторов) с точки зрения изложенного выше представления об органических системах.

Включая рассмотренную выше «вертикаль» АБ (духовное из­мерение Мира), органическая система всегда имеет иерархическую структуру, которая «растет» своей вершиной, определяющей подъем всех нижележащих «этажей». Именно поэтому элитарна культура. Поэтому же нормальным, органическим следует считать в обществе лидерство харизматическое (от «харизма» — благодать), то есть такое, которое получает (благодаря своей причастности к «вертикали») право и мудрость руководить «свыше» и перед этим «свыше» чувствует и несет ответственность за свои действия. Авторитет харизматического лидера не определяется его социальным

положением. Наоборот, его социальная значимость определяется его духовным авторитетом, верой населения в его особую, дарованную свыше миссию, объединяющую народ в единое органическое целое.

В истории можно проследить, однако, как общества, первоначально харизматически объединенные в органическое целое, постепенно теряли эту органичность, вырождались. В ходе этого процесса социальные структуры из средства, обслуживающего харизматическое лидерство, постепенно превращались в самодовлеющие механизмы, становились самоцелью. Общественное устройство, сохраняя внешнюю видимость органической иерархии, на самом деле превращалось в пустую оболочку, уже не несущую в себе духовное содержание и связь с областью АБ.

На заре Неолита, когда социум начал образовываться поверх кровно-родственных отношений, сила, объединявшая данное со­общество в единое целое, долгое время приписывалась мифическому родовому началу — тотему и харизмой наделялись люди, связанные с этим началом и через него со сверхчувственной сферой богов и духов. С моей точки зрения, это было уже деградацией лежавшего в истоках антропогенеза первичного непосредственно монотеистического религиозного отношения к божественному Ты и Миру.

Все великие дохристианские цивилизации покоились на вере в причастность правителей к божественной сфере (или в непосред­ственно божественное их происхождение). О том, что эта вера постепенно ослабевала уже издавна и в обществе шло расслоение сознания, свидетельствуют, в частности, знаменитые ограбления захоронений фараонов, начавшиеся еще в древности.

На Востоке вера в харизматичность власти начала разрушаться лишь в последнее столетие, и не по внутренним причинам, а в связи с экспансией западных форм жизни.

В христианской России царь, будучи помазан на царство пат­риархом, воспринимал свою миссию как идущую непосредственно от Бога, перед Которым он несет ответственность за судьбу вверенного ему народа. Но постепенно привязанность к собственно социальной сфере — текущим политическим, экономическим и иным заботам превращалась и здесь в самодовлеющую цель. Петром Первым и сама православная историческая церковь была превращена в придаток государства. Между тем, значительная часть населения продолжала верить в харизматичность царской власти, хотя, в силу свойств русской души, о которых будет кратко сказано ниже, эта вера не была глубока. Это скорее была неистребимая потребность и неоправдавшаяся надежда, разочарование в которой подготовило почву для атеизма — веры с обратным знаком, — чем и воспользовалась большевистская идеология, определив на роль харизматических лидеров большевистских вождей, утверж

дая их харизматичность всеми средствами: от пропаганды до мас­совых репрессий, применяемым к неверующим. (Характерно, на­пример, что Сталина называли «отцом» и даже «отцом народов». О. Лепешинская в одной из своих брошюр восклицала: «Какое счастье сознавать, что живешь в эпоху, когда есть на Земле человек, для которого все проблемы науки как открытая книга!».)

И только после второй мировой войны эта вера в харизму вождей у значительной части населения страны стала ослабевать, что, однако, вовсе не обязательно было связано с отмиранием внутренней потребности души в харизматическом лидере как таковом. Мне даже кажется, что эта потребность в России будет обостряться.

Что же касается христианского Запада, то времена «хождения в Каноссу», когда признание народом власти монарха было связано с соответствующей санкцией папы Римского, также отошли в прошлое. Здесь обмирщение социальной жизни пошло наиболее глубоко и последовательно и было связано с изменением сознания: господством в нем отношения «Субъект—Объект», его «овеществлением». В результате стали возникать и такие — как правило, предельно секуляризованные — социальные системы, где связь общественного устройства с духовной вертикалью (и харизматическим лидерством) с самого начала, в сущности, устранялась. Она, эта связь, начинала выноситься во внесоциальную сферу и называться тогда «свободой совести». Это — псевдоорганические системы, где «вертикаль»» не связана с АБ, а построена из элементов «горизонтали» (ПБ). Такая система не может расти в духовной области, она отчуждена от АБ и лишь экспансивно «распластывается» по «горизонтали». Это и есть система западной демократии, где «псевдовертикаль» «конструируется» с помощью механизма всеобщей избирательной системы из «горизонтали» — «людей массы» (употребляю этот термин в смысле, приданном ему X. Ортега-и- Гассетом, — смысле, на мой взгляд, очень емком и глубоком). Эта «псевдовертикаль» может в какой-то степени обеспечить формально-юридическое равенство, но не духовную иерархию. Высшей ценностью, обеспечивающей власть, становятся деньги — концентрированная форма вещности. Они то и определяют положение индивидов на «псевдовертикали». Демократия приводит к господству бездуховной посредственности во всех сферах жизни, к снижению уровня духовного творчества, культуры, отмиранию целого глубокого пласта душевно-духовной жизни личности, так как «распластывание» по горизонтали — это всегда господство вещности над личностью.

В любой социальной системе индивид является функционирующей частью этой системы. Однако личность не может быть частью чего бы то ни было, но лишь самостоятельным целым. Поэтому, утвердив личность как высшую ценность, христианство положило начало развитию антагонизма: личность — социальность.

В системе западной демократии этот антагонизм достигает мак­симума и ведет к упомянутому общему кризису социальности, как к одному из проявлений кризиса Неолита. В этих условиях личностное развитие выпадает на долю лишь небольшого числа людей, будучи связано с более или менее случайными обстоятельствами их индивидуальной судьбы. Кроме того, система демократии создает условия, способствующие развитию явления, которое Ортега-и- Гассет назвал «восстание масс» — прямое отрицание всякой элитарности, а следовательно, духовной иерархичности и орга­нического развития. (Кстати, некоторые из указанных пороков де­мократии были отмечены уже античными авторами.)

Возможен и второй тип псевдоорганической социальной сис­темы, в некотором отношении противоположный демократии. Это — система, где не вещное богатство есть источник власти, но, наоборот, опирающаяся на прямое насилие власть обеспечивает вещное богатство в форме различного рода привилегий и возможностей, соответствующих положению данного лица в ап­парате власти. Таковы некоторые восточные деспотии и система, созданная большевиками «по заветам В. И. Ленина» в нашей стране.

Глубокая, духовно богатая христианская культура Запада де- -. градировала по мере секуляризации жизни, и некоторые ее пред­ставители в поисках выхода совершали духовное паломничество на Восток. Оно особенно усилилось в 30-е годы нашего века, захватив многих гуманитариев (в качестве примера можно было бы назвать Р. Роллана, Г. Сэлинджера, Г. Гессе и многих других).

В наше время в тот же путь двинулись представители точного естествознания (и прежде всего физики), пытаясь провести па­раллели между своими теоретическими построениями и учениями буддизма, даосизма, дзена и т. п. Характерно, что при этом гораздо меньший интерес они проявляют к основанию собственной западной культуры — христианству. И я думаю, что происходит это, во-первых, потому, что господствующей форме современного западного мышления, особенно научного, гораздо ближе формализм и непротиворечивость восточных учений (включая сюда даже дзен — отрицание этих учений, но отрицание восточное, остающееся внеличностным), чем глубоко парадоксальное, связанное со сверхрациональностью христианское утверждение личности как высшей ценности. Поэтому же, например, такой ряд понятий современной западной культуры, как справедливость, правосознание, законность, социальность, мораль и т. п., легко согласуется с восточным представлением о карме, но не может вместить такой ряд, как любовь, покаяние, прощение, милость, благодать, соборность (последнее — типично православное), нрав­ственность. А во-вторых, потому, что христианство было ском­прометировано практически деяниями исторической церкви и идеологически эпохой европейского Просвещения.

Для выхода из глобального кризиса должна быть установлена обратная иерархия: первичность второго из указанных рядов по­нятий и вторичность первого, играющего обслуживающую роль. Для такого переворота сознания надо выйти за пределы новоев­ропейского рационализма. Поэтому-то в условиях господства этого рационализма первичность второго ряда, часто допускаемая и даже утверждаемая на словах, терпит поражение в реальной практике социальной жизни и мышления.

Пожалуй, можно было бы, используя христианское представле­ние о «составе человека», провести грубую и отдаленную, но тем не менее несущую какой-то содержательный смысл, параллель:

Восток — Россия — Запад дух — душа — тело

Только нужно учесть, что Восток, в данном случае, представляет не христианский личностный Дух, который «веет, где хочет», а абстрактно-безличностный, неподвижно-равнодушный,

безразличный к судьбе личности Абсолют. Современный Запад — не тело, которое является храмом Духа, а отчужденная от духовного измерения Мира, кипящая в вещной, разрушающей себя и Мир деятельности самодовлеющая телесность. Россия же — не душа, их объединяющая плеромически («плерома» — божественная полнота, гармонически включающая противоположные полюса), но пока что только неопред ел ившаяся середина (по выражению Н. Бердяева — «смесь»), а вероятнее всего — нечто новое, качественно отличное и от «плеромы», и от «смеси». Мне кажется, что только в еще почти непроявленной (или только интуитивно чувствуемой и проявляющейся частично и спорадически) глубине эта душа несет в себе возможность универсальной плеро- мичности.

Но — несет. И недаром это чувство особой предназначенности русской души как неустранимая боль мучило русскую мысль, ли­тературу, философию последние полтора столетия, достигнув небывалой остроты и глубины к концу прошлого века и в начале нынешнего, когда уцелевшие в эмиграции, преследуемые и унич­тожаемые в России представители ее культуры продолжали все ту же неотвязную духовную работу.

Представители западной культуры, попадая в Россию, воспри­нимали эту страну по-разному, выносили из знакомства с ней зачастую прямо противоположные впечатления. Но те из них, у которых еще не атрофировалось интуитивно-личностное «изме­рение» души, побывав в России, ощущали, чего они лишены у себя на Западе. Свидетельства, оставленные ими, многочисленны, и есть в них общая черта: прикосновение к рационально невыразимой, ни с чем не сравнимой и неодолимо притягивающей Тайне. Позволю себе привести здесь только два примера.

P. M. Рильке: «Россия... мне открыла ни с чем не сравнимый мир, мир неслыханных измерений; благодаря свойству русских людей я почувствовал себя допущенным в человеческое братство... Россия стала, в известном смысле, основой моего жизненного восприятия и опыта» (из предисловия Н. Литвинец к кн.: Райнер Мария Рильке. Записки Мальте Лауридса Бригге. — М., 1988. —

С. 5).

И еще — из письма американского студента Эндрю Кауфмана: «Мне чудится в России какая-то своеобразная чудесная «отрава», которая овладевает мной, как завораживающая пара изумительных женских глаз. Она иногда страшна, иногда красива, иногда сладка, иногда горька, но всегда мощна и пронзает мои мысли почти в каждый момент моего существования и на каждом шагу. Эта отрава имеет намек божественности, какой-то прекрасной, мистической силы. Словами и умственным анализом она не объясняется» (Юность. — 1991. — № 3. — С. 73).

Возвращаясь к общей ситуации современности, можно сказать, что перед нами специализировавшийся в своей застойности Восток, подрываемый экспансией Запада, и Запад, специализировавшийся в ускоренной неорганической вещной деятельности, съедающей весь Мир и себя. На Востоке личность не развилась, в христианской культуре Запада она, не успев пройти далеко по пути своего развития, вырождается под влиянием господствующего технологически-вещного отношения к Миру.

И странная, не поддающаяся рациональному анализу, аморфная и одновременно амбивалентная Россия, то пугающая мир тупой жестокостью, то удивляющая его необыкновенными взлетами культурного творчества, по своему содержанию выходящего далеко за национальные пределы, приобретающего глобальный масштаб и смысл.

Если считать, что исторический путь России тот же, что и Западной Европы, то следует иметь в виду, что в большинстве западных стран крепостное право, например, было отменено на несколько столетий раньше, также несколько столетий насчитывают гражданское общество, рыночные отношения как основа всей жизни и соответствующее производство. И тогда следует считать Россию страной, отставшей от Западной Европы на несколько столетий.

А если исторический путь России и ее метаисторическое «пред­назначение» качественно иные? Я беру слово «предназначение» в кавычки, во-первых, потому, что здесь нет жесткой детермини­рованности, а есть нечто вроде «проекта» предстоящего будущего, конкретное воплощение которого определяется взаимодействием с воплощенным историческим прошлым, его конечно определенными

тенденциями и формами. В кризисных состояниях эти формы теряют жесткость и преимущество получает влияние мета-

истории, то есть готовый к воплощению «образ-проект» будущего. Во- вторых, этот «образ-проект» задан не как жестко детерминированная структура, а, скорее, как диффузное образование, имеющее некоторый вектор, тенденцию движения в будущее.

Интересно отметить, что Россия не отгораживалась от Запада, как Восток. Заимствованные на Западе преобразования вводились непосредственно русским правительством и, однако, в большинстве случаев давали не тот результат, на который были рассчитаны, иногда просто «глохли» и «рассасывались». А часто этот результат был просто отрицательным, разлагающим этические и культурные устои народной жизни (например, реформы Петра Первого). (Это несколько похоже на попытки «научного преобразования» природы в наше время, то есть неорганического вмешательства в органические процессы.)

В целом нельзя не признать «полезность» для России «прививок» Запада, способствовавших сохранению ее социальной неустойчивости и широты самосознания культурных слоев русского общества. Было паломничество на Запад русской мысли, и оно играло громадную положительную роль, в частности, и потому, что не было устойчивого перенесения в Россию западных форм мысли: будучи перенесенными, они очень быстро разлагались, меняли свой смысл, становясь лишь моментами в составе совершенно другого Целого.

После отмены крепостного права Россия как будто бы начала осваивать западные формы социальной жизни. А быстрые темпы развития промышленности с конца прошлого века, либеральное судопроизводство, трудовое законодательство, столыпинская реформа, казалось бы, подготовили Россию к более решительному озападниванию. Но характерно, что многие русские мыслители отмечали именно в это же время падение нравов, рост воровства и т. п. Л. Толстой обращал внимание на то, что в 80-е годы прошлого века трудно было найти палача даже за большие деньги, а в начале нынешнего появилась масса желавших исполнять эту должность. Всякий так называемый «прогресс», приводивший на Западе к росту свободы, в России, как отмечал Н. Бердяев, означал увеличение несвободы (я думаю, что здесь Бердяев оговорился, назвав прогрессивными для России западные формы жизни). И происходило это потому, что новообразования социальной жизни, выраставшие на западной почве как естественные, будучи перенесенными на почву России, оказывались нововведениями, чуждыми архетипу русской души, строю русской жизни, сознанию русского человека и метаисторической предназначенности России и потому должны были вводиться путем насилия.

Таким образом, попытки определенных социальных преобра­зований наталкивались на внутреннее, большей частью рацио

нально не объяснимое сопротивление души, находящейся как бы в ожидании чего-то, ей самой не известного и неопределенного.

Об этой загадочной русской душе и особой в связи с этим, исторической роли России существует громадная литература. Сама для себя эта душа оставалась загадкой. В ней находили противоположные, максимально располюсованные свойства, остававшиеся в этой располюсованности почти неизменными на протяжении веков: рабское сознание и любовь к свободе, жестокость и милосердие, подлость и честность, эгоизм и готовность к самопожертвованию, тупость и глубокую метафизическую настроенность ума, святость и демонизм и т. д. И пожалуй, именно этот максимализм русской души, ее располюсованностъ и являются самой сутью дела и свидетельством потаенных, большей частью нераскрытых глубин — той самой безмерности, которая не может быть до конца выражена рационально и даже вербально (остается «несказанной»). Она же является и «бедой», так как почти исключает положительную конечную определенность — например, способность к устойчивой социальной обустроенности.

Эта душа не может внутренне принять какие-либо конечные нормы закона и морали, даже справедливость. Нелюбовь к «за- конничеству» была характерной чертой и у большинства представителей русской культурной элиты, в том числе получавшей образование в западных университетах. Можно привести полушутливые строчки Б. Н. Алмазова:

Широки натуры русские:

Нашей правды идеал Не влезает в формы узкие Юридических начал.

И происходило это потому, что в иерархии христианских ценностей любовь, нравственность, совесть занимают более высокое (по существу — высшее, бесконечное) положение по сравнению с правом и моралью. Максимализм же требует осуществления высшего, а если это осуществление невозможно, нельзя ожидать, что он может принять «среднее». Его принцип — «все или ничего», точнее — «беспредел» положительный или отрицательный («либо святость, либо свинство». Русский хочет святости, в том числе и в форме приобщения к харизматическому лидеру. Но, если святости не получается, остается свинство). И потому русская история так хаотична, неразумна, неспособна ценить собственные достижения и склонна к саморазрушению («ломать не делать — сердце не болит»).

С этим же связаны катастрофическое, апокалипсическое восприятие Мира и эсхатологическая настроенность русской литературы и философии, убеждение в невозможности достижения гармонии и личной свободы в пределах налично существующего пад

шего Мира. Да и сами понятия личности, свободы и их истоков в русской культуре резко отличаются от типично западных уже хотя бы тем, что полагаются за пределами любой социальности, цивилизации и культуры, в области плеромической.

Поэтому же и проблемы, вырастающие в России, на русской почве, приобретали всегда у русских мыслителей универсальный вселенский размах и даже связывались порою с надеждами на мессианскую роль России в будущем преображении Человека и Мира. В наличном же русском бытии констатировались обычно аморфность и пассивность середины и «беспредел» крайностей.

Застойность русской жизни, которую столь беспощадно критиковал в «Философических письмах» П. Чаадаев — это не стагнация исторического Востока. История Востока — это определенность и неизменность социальных и культурных структур, которая специально поддерживалась, в том числе специфическими реформами, направленными, как правило, на восстановление утративших с течением времени силу старых порядков, поскольку предполагалось, что Мир создан совершенным и законченным. Любое изменение несет в себе опасность нарушения совершенной гармонии Целого. Восток, таким образом, — сфера, специализированная на неизменности определенных структур, ориентированная на прошлое. Например, в традиционном Китае, как свидетельствуют об этом современные историки, «независимо от субъективных намерений реформатора любая реформа, неизбежно облекавшаяся в традиционную оболочку, как правило была направлена на сохранение статус-кво в изменившихся условиях» (Роль традиций в истории и культуре Китая. — М., 1972. — С. 46). Для любого государственного чиновника «цель была одна — мо­билизовать все возможности для того, чтобы сохранить традиционные нормы и формы жизни в неизменности» (Там же. — С. 49). Был и своеобразный запрет на творчество. В списке преступлений, наказуемых смертью, значились, например, такие, как «создание и использование безнравственной музыки, странной одежды, удивительных приспособлений и необычайных орудий... страсть спорить при помощи лицемерных речей; изучение ошибочного...» (Там же. — С. 181).

«Застой» русский — это внутренняя аморфность, неопределенность, амбивалентность духовно-душевной жизни, мало зависящая от внешних социально-государственных форм, неуко- рененность этой жизни в социальности, социальная пассивность, принимавшая всякого рода социальные реформы почти как стихийные бедствия. Хотя, безусловно, крепостничество, деспотизм не могли не калечить массу душ, превращая людей всех сословий в раболепных холуев. Но и это превращение для большинства носило какой-то не сущностный, неустойчивый характер, прикрывая собою то ли внутреннюю неизмеримую и неосознан

ную глубину, то ли какое-то сонное непроявленное состояние. Внутренняя душевная жизнь оказывалась мало затронутой соци­альными переменами, а когда затрагивалась всерьез, то отвечала вспышками бунтов, большей частью неосмысленных, стихийных. Создается впечатление, что русская душа в наличном бытии недостаточно воплотилась. Значительная ее часть остается в области метаистории. Она-то и остается Тайной, и воспринимается как Тайна, и создает универсальную возможность воплотить любую определенность, но лишь как временную, преходящую, так как лежащий в глубине, связанный с недовоплощенностью максимализм «архетипа» «размывает» любую конечную определенность.

Французы говорят: «Поскребите русского, и вы найдете татарина»; Леруа-Болье высказывает обратное положение: «Снимите налет татарского ига, и вы найдете в русском европейца» (Цит. по: Лосский Н. О. Характер русского народа. — М., 1957. — Книга первая. — С. 44). Более того, Достоевский говорит от имени Версилова в романе «Подросток», что, когда русский увлекается положительными принципами, выработанными Западною Европою, он становится «более европейцем, чем сами европейцы, французы, англичане, немцы, потому что он свободен от их национальной ограниченности» (Там же).

Остается выяснить, что надо делать с русским, чтобы он стал, наконец, самим собой.

<< | >>
Источник: Арсеньев А.С.. Философские основания понимания личности: Цикл по­пулярных лекций-очерков с приложениями: Учеб, пособие лля студ. высш. учеб, заведений. — М.: Издательский центр «Ака­демия»,2001. — 592 с.. 2001

Еще по теме Общий кризис современности как кризис Неолита:

  1. ПОЛИТИКА В УСЛОВИЯХ ЯДЕРНОГО КРИЗИСА: КАРИБСКИЙ РАКЕТНЫЙ КРИЗИС 1962 г.
  2. ГЛОБАЛЬНЫЙ КРИЗИС СОВРЕМЕННОСТИ И РОССИЯ (философические заметки)
  3. 8. Брексит как следствие кризиса толерантного мышления в Великобритании
  4. Глава 5 Разрушение парадигмы толерантности и кризис спонтанной идеологии как результат социальной фрустрации граждан ЕС
  5. 7. Кризис культуры толерантности в сравнительной перспективе
  6. 2.3. Авторитет власти и ее кризис
  7. И.А. Ильин и русская философская мысль о техногенной цивилизации и кризисе культуры
  8. Кризис власти авторитета в традиционном обществе
  9. Глава 4 Кризис толерантного мышления в Европейском союзе
  10. Глава XI ВМЕШАТЕЛЬСТВО НАТО В КОСОВСКИЙ КРИЗИС. МАРТ — ИЮНЬ 1999 г.
  11. Глава XII ВМЕШАТЕЛЬСТВО НАТО В КОСОВСКИЙ КРИЗИС: ЧЬЯ СПРАВЕДЛИВОСТЬ?