<<
>>

2. Наука или прикладная дисциплина?

Вопрос о предмете социологии в такой постановке наталкивается еще на одну трудность. Не превращается ли социология исключительно в прикладную дисципли­ну? Сохраняет ли она себя как наука? Практика эмпири­ческих исследований давно поставила этот вопрос.

По­скольку на первых порах развития эмпирической тенден-

71

ции именно практическая бесполезность старой социоло­гии подвергалась особенно острой критике и именно практическая значимость результатов новой ориентации особенно поднималась на щит, постольку прикладной характер социологии на этом этапе ее развития почти подразумевался и во всяком случае не казался «компро­метирующим» фактором.

Само развитие социального заказа поощряло это движение вперед социологии как прикладного знания. После появления «Польского крестьянина» Томаса и Знанецкого в американской социологии появилась целая серия эмпирических исследований, имеющих строго при­кладной характер.

Первый пример — это исследования чикагской груп­пы социологов под руководством Р. Парка. Чикагский университет в 20-е годы стал в значительной степени центром эмпирической социологии. Здесь работали в это время такие крупные социологи, как Э. Бёрджес, В. Or- борн, сотрудничали Г Блумер, С. Стауффер, Э. Богар- дус и др. Серия исследований, проведенных в 20-е годы, касалась изменений, которые происходили в самом го­роде Чикаго в связи с процессом бурной индустриали­зации. Урбанизация Чикаго и вытекающие из нее послед­ствия — такова общая тема серии эмпирических исследо­ваний. Для Чикаго тех лет характерен быстрый рост населения: если в 1920 г. оно составляло 2 701 705 чело­век, то к 1930 г. возросло до 3 376 438 человек.

Все это сопровождалось активным притоком имми­грантов, растворяло коренные слои среди них, а также среди приходящих массами фермеров, разрушало тра­диционные устои, уклады жизни, порождало различные формы «дезорганизации» городской жизни.

Чикагские социологи предпринимают исследования городского районирования, жизни семей в условиях урбанизации, вопросов юношеской преступности, мира богемы, бро­дяжничества, быта трущоб, гетто и т. д. Социальная задача этих исследований очевидна. Любопытное призна­ние относительно истинных целей городской социологии Парка делает Морис Штейн: «Одна из центральных про­блем городской социологии Парка состоит в том, чтобы отождествить механизмы контроля, посредством кото­рых общность, составленная из нескольких совершен­но различных подобщностей, может приводить в по-

рядок свои дела таким путем, чтобы каждая из них под­держивала свой собственный различный способ жизни, не подвергая опасности жизнь целого»1. Задача была совершенно прагматической: необходимо было как-то локализовать все эти моменты «дезорганизации», найти такие формы контроля над ними, которые воспрепятство­вали бы тому, чтобы дезорганизующее влияние пагубно сказалось на судьбах общего дела индустриализации Чикаго. Иными словами, нужна была выработка опре­деленных рекомендаций для регулирования поведения членов различных групп. Исследования имели строго прикладной характер, хотя сам Парк и выдвигал целый ряд теоретических положений относительно «естествен­ных областей» в исследованиях («natural areas»), и cpe-'ди американских социологов чикагские исследования считаются теоретическими.

Практические выводы из исследований чикагских социологов были положены в основу целого комплекса реформ. В 1930 г. в Чикаго возникла особая организа­ция— «План районирования Чикаго» («The Chicago Area Project»). В ее задачу входило улучшение районирова­ния в тринадцати районах города, причем в центре вни­мания стояли такие вопросы, как различные расовые и национальные конфликты, имевшие место в этих райо­нах, высокий уровень юношеской преступности в райо­нах, населенных беднотой, и т. д. Пример деятельности этой организации, основанной на исследованиях группы Парка, рассматривается Доном Мартиндэйлом как при­мер непосредственной связи работы социолога и рефор­матора.

Он дает такую оценку этой деятельности: «Со времени своего возникновения в 1930 году организация «План районирования Чикаго».., имея в своем составе' небольшой штат опытных и усердных работников, про­вела свои идеи и программу улучшения районов в трина­дцати различных районах столицы штата, районах с раз­личными расовыми и национальными конфликтами, на­селенных беднотой и обладающих сравнительно высоким уровнем преступности среди юношества»[70][71].

Разумеется, рамки этой реформаторской деятельно­сти определены здесь точно границами самого социаль­ного заказа: все осуществленные преобразования не пре­тендовали ни в коей мере на то, чтобы достичь каких-то существенных изменений, но те мелкие, частные пере­мены, которые были произведены, явились прямым результатом эмпирических социологических исследова­ний. На этом примере хорошо виден не только приклад­ной характер исследований такого рода, но и действи­тельные границы «действенности» эмпирической социо­логии.

Так же наглядна прямая связь социального заказа с исследованиями в социометрии. Ниже мы подробнее остановимся на характеристике специфических методов социометрии. Сейчас важно только подчеркнуть, что и развитие социометрии, своеобразное триумфальное ее шествие в 30-х годах было прямо подчинено выполнению определенных социальных задач. В 1937 г. Дж. Морено получил предложение одной компании изучить вопрос о причинах понижения производительности труда. Исхо­дя из описанных уже предпосылок (относительно «ми­кроструктуры» и «макроструктуры»), он провел серию экспериментов с перестановкой рабочей силы и добился определенного эффекта: производительность труда уда­лось поднять. Точно так же, выполняя прямой заказ ком­пании «Вестерн электрик», Э. Мэйо провел в 1924— 1932 гг. свой, ставший впоследствии очень известным Хоторнский эксперимент, связанный тоже с изучением причин понижения и повышения производительности труда. Можно было бы привести и ряд других примеров, которые показали бы так же ясно, что прикладной ха­рактер исследований был прямо обусловлен социальным заказом.

Своеобразное узаконивание прикладного характера социологии произошло в связи с созданием целого ряда новых форм организации социологических исследований. Если раньше социология развивалась в университетах, то теперь быстро стали расти специальные «исследова­тельские центры», «бюро прикладных исследований», институты, лаборатории непосредственно на предприя­тиях и т. д. Сама профессия социолога значительно изме­нилась. Теперь социолог — это вовсе не обязательно научный работник. Чарльз Пейдж говорит с иронией,

что «многообразие» видов деятельности социологов не позволяет теперь точно определить, что такое профес­сия социолога. Социологов, по мнению Пейджа, можно рассматривать «как защитников научной веры, как «вну­тренние наркотики» всей социальной жизни, как безжа­лостных преследователей эмпирических данных, как роз­ничных торговцев пространными теоретическими систе­мами, как свободно рулящих комментаторов в чужих сферах, как демонстраторов и продавцов «групповой ди­намики», как незаинтересованных социальных анализа­торов, как заинтересованных социальных критиков» [LXXII].

Возник особый термин, характеризующий деятель­ность огромной массы социологов, — social work (соци­альная работа, социальная деятельность). Люди, ею за­нимающиеся, профессионально должны участвовать в социальном реформаторстве. Они зачастую прямо вклю­чены в штат фирм, компаний, учреждений. Они выпол­няют роль консультантов по социальным проблемам, будь то вопросы организации труда, градостроительства или борьбы с преступностью.

В США выделяют пять основных видов «социальной деятельности»:

1. Социальная деятельность «отдельных случаев», ку­да входят: семейная, когда консультанты занимаются уре­гулированием взаимоотношений между членами семьи, другими проблемами семей; благополучие детей, когда исследуют проблемы детской недисциплинированности, преступности, различных трудностей воспитания (суще­ствует даже специальное Детское бюро США); медицин­ская, когда совместно с врачами «социальные работни­ки» решают вопросы лечения, связанные с условиями жизни (такой работник, как правило, член персонала госпиталя); психиатрическая — специфический вид ме­дицинской «социальной деятельности», когда занимают­ся проблемами душевных болезней.

2. Социальная деятельность в группах — исследова­ния взаимоотношений в группах: национальных мень­шинств, церквей, лагерей, производственных бригад и т. д. Существует 16 различных отделов и бюро, зани­мающихся этими вопросами.

3. Организация общностей — тоже своего рода дея­тельность в группах, однако более крупных. Сюда othoj сится работа агентов по координации действий отдель­ных учреждений и т. д.

4. Социальные исследования —составление разного рода проектов, программ в агентствах, бюро, при уни­верситетах и пр.

5. Социальная администрация — принципы админи­стративного управления персоналом, работники этой сферы объединены в Американскую ассоциацию соци­альных работников (social workers) 1.

Уже этот простой перечень показывает, что социоло­ги, выступающие в качестве «социальных работников», по существу занимаются строго прикладной деятель­ностью. Сам по себе этот факт еще отнюдь не компроме­тирует социологию. Однако, когда весь стиль исследова­ний уподобляется исследованиям, проводимым агент­ствами, бюро, комитетами, то это ведет к тому, что чисто теоретический аспект этих исследований снижается й со­циология «теряет теорию».

По едкому замечанию П. Сорокина, называющего этот вид социологической работы «исследовательской индустрией», в журналах становится трудным опублико­вать чисто теоретические статьи и вообще их часто ква­лифицируют пренебрежительно как «субъективные спе­куляции», а на работу в лабораторий приглашают одних статистиков[73][74].

На каком-то этапе наступает похмелье не только от­того, что результаты не оправдывают лелеемых на­дежд — это еще не всем видно, — но хотя бы оттого, что социология начинает явно деквалифицироваться как наука. Многие профессиональные социологи часто с го­речью говорят о том, что их профессия по существу уже не рассматривается как профессия ученого. В глазах общественного мнения, говорит Пейдж, социологию ста­ли понимать «как исследования для молодых женщин, проявляющих активность в общественных делах или включающихся в качестве любителей или профессиона­

лов в социальную деятельность»1. В конце концов дело сводится к тому, что филантропов стали именовать со­циологами, «отождествляя Рокфеллера и Форда с Дюрк- геймом и Вебером»[75][76].

В теоретической форме все больше и больше обсу­ждается проблема соотношения «чистой» и прикладной социологии. В общем виде это соотношение было рассмо­трено еще одним из старших представителей американ­ской социологии, Лестером Уордом, в его книге «При­кладная социология». Различие между «чистой» и при­кладной социологией, по Уорду, состоит в следующем: «Чистая социология есть просто научное исследование действительных условий общества... Она отвечает на вопросы «что?», «почему?» и «как?», собирая факты, причины и принципы социологии. Она является сред­ством самоориентации»[77]. «Прикладная социология имеет целью ответить на вопрос «для чего?». Первая имеет де­ло с фактами, принципами, последняя — с намерениями^ целями или умыслами»[78]. «Задача чистой социологии — достижение, прикладной — улучшение. Первая относится к прошлому и настоящему; последняя — к будущему. До­стижение есть индивидуальное, улучшение — социаль­ное. Прикладная социология принимает в расчет искус­ственные явления, сознательно и. действенно направляе­мые обществом для улучшения общества»[79].

Таким образом, по мнению Уорда, «чистая» и при­кладная социология— это две почти различные сферы, причем фокус различия заключен в том, что одна — зна­ние,. вторая — деятельность. Во всех дальнейших дис­куссиях этот момент обязательно присутствует.

В связи с проблемой различения «чистой» и приклад­ной социологии встает вопрос о соотношении социологии и политики.

Всякая социальная деятельность обязательно связан на с Политикой, поэтому прикладная социология так или иначе вплетается в определенное политическое действие, или обслуживая социальное реформаторство, направляє-

Мое определенной политикой, или непосредственно уча- ствуя в обработке общественного мнения и т. д. Этот факт настолько очевиден, что его не решаются отрицать апологеты «независимой» социологии. Но тут же они на­ходят почву для «спасения» «чистой» социологии. Ее развитие представляется как чистое знание, не отягощен­ное «проклятием» ни социальных, ни идеологических проблем. Точка зрения, хотя и довольно категоричная внешне, в сущности весьма компромиссная: «независи­мость» «чистой» социологии от политики достигается здесь принесением в жертву социологии прикладной.

Точка зрения Уорда, высказанная свыше пятидесяти лет назад, вполне соответствовала тому периоду разви­тия эмпирической социологии, когда ее представители действительно были полны энтузиазма реформаторства и жили иллюзиями возможности изменить и улучшить многое в обществе своими средствами. Но при такой постановке вопроса именно эмпирические исследования безоговорочно признавались связанными с политикой. Когда же эти исследования стали основной формой со­циологической работы и когда вместе с тем их резуль­таты обманули ожидания, эта точка зрения могла ока­заться рискованной. Идеологически она стала неприем­лемой для буржуазии: надо было признать или что плоха политика, которую обслуживает социология, или что плоха и бесполезна социология, если социальные проблемы так и остаются нерешенными. Общее развитие противоречий капитализма, рост классовой борьбы в Соединенных Штатах все острее и острее ставили вопрос о бесплодности либерального социального реформатор­ства, с которым прочно связывала на первых этапах свои судьбы эмпирическая социология.

Поэтому взгляды Уорда позднее представляются как слишком схематичные и категоричные. Вопрос перено­сится в иную плоскость. Эмпирическую социологию, ко­торая остается прикладной дисциплиной, считают вместе с тем наукой; отсюда начавшиеся, особенно с сороковых годов, жадные поиски теории, попытки соединить эмпи­рические исследования с теорией. Одновременно при­зывают к тому, чтобы прикладной характер эмпириче­ской социологии не был понят как прямая связь ее с реформаторством или политикой. Защитники этой точки зрения, — а она главным образом развивается сторон-

инками неопозитивистской школы — обращаются к до­вольно распространенной в буржуазной философии пози­тивизма идее о том, что социология должна быть всего- навсего «социальной инженерией».

Поставленный Уордом вопрос о том, что прикладная социология должна знать не только то, что она делает, но главным образом, для чего она делает, в этом случае снимается. Социолог — социальный инженер: он строит то, что ему приказывают, не он определяет направление и замысел строительства. Иными словами, упорно раз­вивается идея «независимости» эмпирической социоло­гии, несмотря на ее прикладной характер. Эти идеи сфор­мулированы очень четко в философском контексте Кар­лом Поппером. Подвергая критике принцип историзма, Поппер противопоставляет ему «социальную инжене­рию» (social engineering), которая основана именно на идее эмпиризма. «Социальный инженер, — пишет Поп­пер,—не ставит никаких вопросов об исторических тен­денциях или судьбе человека. Он считает, что человек — хозяин своей собственной судьбы и что в соответствии с нашими целями мы можем воздействовать на челове­ческую историю и изменять ее точно так же, как мы изменяем облик земли» 1. Это уже иная позиция социаль­ного исследователя, снимающая с него ответственность за характер учреждений, политики, существо реформ и т. д. Всякое эмпирическое исследование дает опреде­ленный прагматический эффект, но эффект этот касается деталей, эмпирическое исследование не претендует на большее — вот довольно распространенная точка зрения в настоящее время. «Ученый-социолог не делает поспеш­ных выводов, но на основе тщательного наблюдения и проверки фактов пытается присоединить немного здесь, немного там к общей информации, касающейся челове­ческих отношений»[80][81].

Эта точка зрения была представлена на V Всемирном конгрессе социологов. Первая тема конгресса — «Социо­логи, политики и общественность» — в значительной мере была посвящена вопросам о роли социолога и социоло­гии в обществе, о степени значимости ее рекомендаций. Уже в основном докладе А. Сови было выражено неудо­

влетворение положением социологии в буржуазном об­ществе. А. Сови образно обрисовал взаимоотношение между политиком и социологом как взаимоотношение между хозяином-домовладельцем и слесарем-водопро­водчиком, который лишь вызывается в определенных случаях и которому указывают, что именно и где именно следует исправить 1. Американский социолог Э. Хьюз в своем докладе по существу согласился с такой констата­цией, хотя оттенок у него был другой. В то время как Сови главным образом выражал сожаление о том, что роль социологии ничтожна, Хьюз сделал главный упор на ту мысль, что из такого положения социологии сле­дует, что она должна быть «нейтральной»: «Предпола­гается, что по своей компетентности социолог как иссле­дователь действительности является нейтральным». Правда, Хьюз сам соглашается с тем, что позицию «ней­тральности» сохранить довольно трудно, когда исследо­вания касаются каких-то острых социальных проблем. Но тем не менее идея «нейтральности» социологии актив­но защищается.

В то же время в социологической литературе послед­них лет все чаще раздаются здравые голоса, которые в той или иной степени правильно схватывают существо дела. C этой точки зрения представляет интерес книга шведского социолога Гуннара Мюрдаля «Ценность в со­циальной теории». Специально поднимая вопрос о соот­ношении социологии и политики и выясняя сущность «прикладной социальной науки», Мюрдаль приходит к довольно категоричным выводам. Он считает, что во все времена социальная политика была первичной, со­циальная теория — вторичной. ««Незаинтересованной»: социальной науки никогда не существовало и по законам: логики не может существовать. Ценностный смысл наших основных понятий представляет наш интерес в вопросе, дает направление нашим мыслям и придает значение нашим выводам. Он ставит вопросы, без которых бы не было ответов»[82][83]. И хотя эта мысль не всегда последова­тельно проводится Мюрдалем, она сама по себе очень показательна.

Налицо, таким образом, глубоко противоречивые оценки современного состояния эмпирической социоло­гии с точки зрения ее зависимости от политики. Эта про­тиворечивость оценок отражает действительно суще­ствующие серьезные противоречия современного этапа развития социологии. Глубокие противоречия развития современного капитализма находят свое отражение в но­вом, чрезвычайно характерном для духовной жизни американского общества процессе — в процессе бюро­кратизации социальных наук. Это является результатом роста общей бюрократизации всей общественной жиз­ни— создания все более мощной бюрократической ма­шины буржуазного государства, бюрократизации управ­ления крупных корпораций, армии, флота и т. д.

C другой стороны, само развитие эмпирических иссле­дований в социологии требует все более сложных форм организации самой социологической работы. Р. Миллс дал блестящий анализ того, как в условиях буржуаз­ного общества это усложнение неизбежно ведет к бюро­кратизации социологии. Он отмечал, что период либе­ральных устремлений эмпирической социологии, жажду­щей реформаторской деятельности, давно прошел. «По­литическим определителем» этой деятельности был в свое время либерализм. Но времена моды на либерализм миновали. Новой, весьма нелиберальной практике в по­литике соответствует и новая практика в социологии.

Теперь социологическая работа концентрируется в крупных специальных учреждениях, ибо нужны большие коллективы людей для тех громоздких исследований, которые предпринимаются, нужны соответствующие фонды, аппаратура и т. д. Все это недоступно одиноч­кам-исследователям, нужна бюрократическая машина для осуществления таких исследований. Соответственно изменяется представление о социологии как науке и со­циологах. Относительно этих последних Миллс писал: «Их позиции изменились от академических до бюрокра­тических; их общественные взгляды изменились от дви­жения реформаторов до кружков «принимателей реше­ний»; и их проблемы изменились от тех, которые они сами выбирали, до тех, которые стали проблемами их новых клиентов» [LXXXIV].

Социология приобретает черты прикладного знания еще и в этом особом смысле — как работа «на заказ», как работа «на клиента». Она не может диктоваться какими-то соображениями научного плана, она прямо и непосредственно подчинена целям, потребностям, выго­дам клиента. Миллс считает, что изменился даже сам тип ученого-социолога, а именно родились два совершен­но новых типа: или «интеллектуальные администрато­ры», «покровители исследований», своего рода менедже­ры науки, или молодые, начинающие социологи, кото­рых скорее можно назвать техниками исследования, чем учеными. Они легко включаются в эту бюрократизиро­ванную машину социологических исследований, рассма­тривая ее просто как возможность сделать карьеру. Вся эта тенденция «бюрократического этоса» подчинена идее создать «социальную инженерию».

Но тут-то и начинаются противоречия, которые в зна­чительной степени правильно вскрывает Миллс. «Этот бюрократический стиль и его институциональное вопло­щение находятся в связи с господствующими тенденция­ми в современной американской структуре и характер­ном для нее типе мышления» 1. Но именно в рамках этой структуры и этого типа мышления не может быть реаль­ной никакая «социальная инженерия» как действитель­ное средство преобразования общественных отношений. Она была бы возможна в демократическом обществе, по мнению Миллса, но «Соединенные Штаты не являются таким обществом»[85][86]. Миллс обрушивается с критикой на тех, кто считает, что можно рассуждать и здесь по ана­логии: естествознание — социальные науки. Если в есте­ствознании успех активного вмешательства науки в при­роду определяется в основном качеством и совершен­ством инструментов и техники ученого, то здесь, в обла­сти социальных наук, утопично было бы думать, что в совершенстве отточенные технические орудия исследова­ния могут сами по себе привести к такому положению, что социология превратится в подлинную основу форми­рования политики общества.

Отсюда и противоречие эмпирической социологии — замах на высокую результативность, а фактически даже

в деталях отказ от попыток что-либо изменить и ска­тывание на позиции оправдания существующих отно­шений.

Английский социолог Дж. Медж совершенно четко выразил эту мысль. Говоря об обучении студентов мето­дам социального исследования, он заявил: «Подготовка к социальным исследованиям предназначена для обуче­ния студентов практическим целям в области работы по социальному обеспечению, которая связана с облегче­нием социального несовершенства и с помощью индиви­дам приспособиться к их данной и в общем неизменной среде (подчеркнуто мной. — Г А.); с другой стороны, «предмет» социальной науки рассмотрен главным обра­зом как часть скорее теоретического знания, связанного со вскрытием и анализом социальной среды и только во вторую очередь — їй в какой-то степени в подчиненной форме — интересующегося -использованием такого ана­лиза для задач, связанных с проблемой социального приспособления» [87].

Поэтому весь спор о том, является ли социология «чистой» наукой или прикладной дисциплиной, строится на ложной основе. В том смысле, что эмпирическая социология отказывается по существу от раскрытия объективных законов исторического процесса, она пере­стает быть наукой в точном значении этого слова, ибо всякая наука начинается там, где раскрываются объек­тивные законы мира. Точно так же она не может претен­довать на звание «чистой» науки и в смысле своей неза­висимости от идеологии, потому что на любом уровне абстракции идеологический контекст неизбежно присут­ствует в социальной науке. Но эмпирическую социологию тоже весьма условно можно считать и прикладной дис­циплиной, ибо ее возможности для выработки практиче­ских рекомендаций, для их применения к большой поли­тике по существу ничтожны.

Объективные законы общественного развития могут быть использованы в практической деятельности людей. Но для этого они должны быть прежде всего познаны. Эмпирическая социология, которая отказывается от по­знания этих законов, не может претендовать на значи­тельность своих рекомендаций. Историческое развитие

капитализма свидетельствует о том, что оно определяет­ся не этими тощими рекомендациями, а внутренними за­конами капиталистического производства, реальной классовой борьбой трудящихся масс. Политика буржуаз­ных государств также не строится на пожеланиях эмпи­рической социологии. Она отражает реальные интересы прежде всего монополистической буржуазии и целиком определяется ими. Поэтому социология, каковы бы ни были ее притязания в такой форме и в таких условиях, крайне ограничена в своих возможностях. Внешне, фор­мально эмпирическая социология ближе к прикладным дисциплинам по своей тематике, по своей обслуживаю­щей функции. Однако всегда следует иметь в виду, что и эта ее черта — выступать в качестве прикладной дис­циплины — нуждается в комментариях.

И как бы ни решался вопрос о соотношении «чистого» и прикладного моментов в социологии, при всех обстоя­тельствах совершенно ложной является посылка о том, что «чистая» социология может быть лишена какой-либо связи с практикой, с политикой. В эмпирической же со­циологии проблема ставится именно в таком контексте. Это еще больше запутывает вопрос о предмете эмпири­ческой социологии, о круге проблем, которые она изучает.

<< | >>
Источник: Г. М. АНДРЕЕВА. Современная буржуазная эмпирическая социология. Критический очерк. Издательство «Мысль», Москва 1965. 1965

Еще по теме 2. Наука или прикладная дисциплина?:

  1. Глава 1. АКСИОЛОГИЯ КАК ФИЛОСОФСКАЯ ДИСЦИПЛИНА
  2. НАУКА И «ЖИЗНЕННЫЙ МИР»
  3. Глава 8. МОРАЛЬ И НАУКА: ЦЕННОСТНЫЙ АСПЕКТ
  4. § 1. Прием или форма мышления
  5. § 1. Мораль и наука: ценностный аспект в историческом развитии
  6. Первое открытие: квадрат или пентаграмма?
  7. Гуманизация техники: реальность или перспектива?
  8. Интеллигенция и студенчество: авангард или союзник?
  9. Как самостоятельная наука логика сложилась более двух тысяч лет назад, в IV в. до н.э.
  10. Специальные критерии правильной, или валидной, интерпретации
  11. Общество потребления, или зачем нужна техника?