<<
>>

Лекция седьмая Органическое и неорганическое. Органические системы. Неорганичность научного мышления. Его влияние на развитие личности

Сегодня я хочу начать разговор о том, что принято называть органическим и неорганическим. В последнем случае иногда упот­ребляют слово «механический», и, пожалуй, это будет также со­вершенно правильным.

В философии различение органического и механического имеет весьма давнюю историю. Если, например, обратиться к Иммануилу Канту, то он достаточно четко различал органические системы и системы механические, последние он иногда называл механическими агрегатами. Важность этого раз­личения для понимания личности и условий ее развития будет для вас ясна, если я скажу, что, с моей точки зрения (и не только с моей, но с точки зрения многих философов и мыслителей), одной из главных причин экологического кризиса на нашей планете является неорганический характер науки и современного, основанного на научной технологии производства.

Что современное производство уродует природу, с этим едва ли кто-нибудь будет спорить. Но большинство при этом считает, что этот вред можно устранить или, по крайней мере, существенно уменьшить путем развития науки и совершенствования основанной на ней технологии. Сегодня мы поговорим о том, почему этого сделать нельзя.

И этот же неорганический характер научного мышления приводит к тому, что личность не может быть предметом исследования науки и, соответственно, «научной» (на самом деле она не научна, а «наукообразна») психологии, а также и педагогики в той степени, в которой она претендует на научность. Поэтому нельзя серьезно говорить о развитии личности, о ее онто- и филогенезе, не рассматривая эти важнейшие характеристики мышления психологов и педагогов.

Сами понятия «органического» и «неорганического» («механи­ческого») могут быть отнесены не только к каким-то объективно существующим предметам и системам, но также к способам мыш­ления, восприятия и понимания мира. Это как бы два различных подхода, два различных взгляда на мир, понимания мира и, соот­ветственно, его познания.

В этом последнем случае корни этого различения уходят далеко вглубь истории философии и, например, мы можем говорить о том, что уже древнегреческий философ Платон рассматривал мир органически, а его ученик Аристотель подходил к миру в значительной степени механически. Для Платона мир есть живое целое, обладающее душой, дыханием, изменяющееся, пульсирующее, в то время как у Аристотеля мир, пожалуй, больше похож на часовой механизм, а так как часовой механизм не способен сам собой двигаться и развиваться, то где- то вне мира Аристотелю пришлось поместить так называемый «перводвигатель», который и обеспечивает движение этого механизма. Но мы не будем углубляться в представления Платона и Аристотеля о мире, и, пожалуй, я начну с простейшего примера органической и неорганической системы, примера, который я неоднократно использовал в различных курсах лекций. Этот примитивный пример позволит вам провести первоначальное, грубое различение между органическим и механическим и тем самым начать наш разговор об органической системе, к представлению о которой мы будем возвращаться неоднократно в последующих лекциях. В качестве примера неорганической системы возьмем радиоприемник.

Я специально выбрал именно радиоприемник как устройство, в котором нет механически движущихся частей, или, по крайней мере, он может быть так устроен, чтобы таковых частей в нем не было. И сделал я это для того, чтобы подчеркнуть общность нашего различения органического и неорганического. В последнее, то есть в неорганическое, войдут и все механические устройства, но не только они. Во времена Канта, когда наука сводилась в основном к механике, было естественным противопоставление органическому механического, как состоящего из движущихся частей. Но при всем отличии современной науки от ее первого, механического этапа развития, общие принципы познания и построения теории сохраняются, а потому с точки зрения общего философского

различения, о котором мы говорим, радиоприемник не отличается, например, от колодезного ворота.

Ну а в качестве примера органической системы возьмем любое живое существо, которое вы захотите себе представить.

Начнем наше сравнение и различение с самых явных, бросаю­щихся в глаза признаков и свойств. Обратим внимание, прежде всего, на то, что органическая система является саморазвиваю- щейся, проходящей различные фазы и ступени развития, что являет нам собой реальное развитие каждого живого существа. Наш радиоприемник таким свойством, к сожалению, не обладает. Раз­витие живого существа начинается с целого, как правило одиночной клетки, где еще не дифференцированы ни органы, ни ткани. Это внутреннее саморасчленение первоначально простого целого само является не началом, но результатом развития (вспомним движение от абстрактного к конкретному). Таким образом, целое здесь предшествует частям.

В случае радиоприемника все наоборот, а именно части пред­шествуют целому. Нужно иметь части будущего приемника (тран­зисторы, конденсаторы и т. п.) и из этих частей собрать целое. Таким образом, целое появляется как некая конструкция из частей, существовавших ранее целого.

В любом существе господствует детерминация целым своих ча­стей. Благодаря этому, например, становится возможным регене­рация, то есть восстановление некоторых частей. Поврежденные организмы, как известно, восстанавливаются. Этому способствует отмеченная выше «голографичность»: каждая часть в определенной абстрактной форме воспроизводит собой органическое целое (например, каждая клетка — весь организм). А у некоторых орга­низмов эта способность регенерации заходит очень далеко. На­пример, у ящерицы отрастает утерянный хвост или у краба отрастает новая клешня.

В неорганической системе, в том числе в избранном в качестве примера радиоприемнике, наоборот, определенная конструкция из частей, определенное сочетание, соединение этих частей де­терминирует собой свойства полученного целого. Поэтому радио­приемник не обладает свойством регенерации. Также можно ска­зать, например, что в отличие от ящерицы отломанное колесо у автомобиля само собой не вырастет.

Еще более впечатляющая картина организации целым своих частей открывается при изучении эмбриогенеза. Некоторые ученые пишут, что картина образования клеток и тканей, когда они начинают двигаться в зародыше, образуя соответствующие органы, собираясь в строго определенную структуру, производит просто мистическое впечатление, поскольку не удается зафиксировать никаких сил, которые управляли бы этим процессом. При этом на ранних стадиях развития можно удалить часть делящихся клеток,

из оставшихся все равно образуется целый организм. Поневоле позникает представление о какой-то невидимой цели, которая подчиняет себе развивающийся организм. Многие современные биологи приходят к идее о том, что в живом господствует детер­минация от целого к частям (см., например, об этом упомянутую брошюру А. С. Пресмана).

Один из путей развития органической системы, связанный с ее открытостью и адаптивной способностью к внешней среде, состоит в том, что в ней функции предшествуют структурам. Это означает, что необыкновенная пластичность и гибкость целого таковы, что, отвечая на «вызов» среды, целое «включает в действие» и совершенствует новую функцию, которая вначале действует на базе старой, еще не изменившейся структуры. А затем уже образуется структура, в которой эта функция закрепляется морфологически. 11апример, тюлени, которые ранее были наземными животными, не потому вдруг полезли в воду и перешли к водному образу жизни, что у них неожиданно вместо ног выросли ласты, но, по-видимому, определенные изменения условий жизни заставили их перейти к водному образу жизни, то есть появилась совершенно новая функция, которая должна была совершенствоваться и потребовала новых органов движения, а затем появились и соответствующие органы для выполнения этой функции, то есть соответствующая структура, ноги стали превращаться в ласты.

В случае же с радиоприемником нужно сначала создать струк­туру, которая могла бы выполнять определенные функции, так что структура предшествует функции.

Отметим здесь, что если антропогенез рассматривать как орга­нический процесс адаптации, как следствие предшествования функции структуре, то следует предположить, что не человеческий мозг создал человеческую мысль, как думает наука, а наоборот, человеческая мысль создала человеческий мозг, и не только мозг, а, по-видимому, и всю морфологию человека (и, между прочим, и физиологию, что в целом напоминает нам изложенную выше идею А. Бергсона о двух потоках). Если полагать, что мозг создает мысли, то первая человеческая мысль должна была появиться на базе обезьяньего мозга, что, в конце концов, и привело к преобразованию этого обезьяньего мозга в человеческий.

Из всего вышесказанного следует «сверхнадежность» органи­ческой системы — свойство сохранять жизнеспособность в широких пределах изменения внешних и внутренних условий, а также сопротивляться различного рода случайным факторам, которые могут вмешиваться в ее саморазвитие.

Второй путь, или способ, развития органической системы состоит в том, что целое появляется неожиданно и сразу как готовое структурное целое, причем это появление не вызвано ни внутренними, ни какими-либо внешними обстоятельствами

материально-физического существования этой системы. И поэтому 1 не представляется возможным ответить на вопрос, «почему?» возникло это новообразование, эта новая целостная структура. И только при дальнейшем развитии этой новой структуры выясняется, для каких функций она была предназначена. Вот тогда уже возникает возможность ответить на вопрос по поводу ее возникновения, но это уже будет не вопрос «почему?» (о причине), а вопрос «для чего?» (о цели). Примерами таких радикальных новообразований в развитии, которые при своем возникновении нс дают видимых преимуществ развивающемуся организму, и преимущества эти выявляются только значительно позже, изобилует биологическая эволюция. В биологии такие новообразования получили название «ароморфозы». В качестве примера ароморфоза часто приводится появление спинной струны, то есть будущего позвоночника, что привело к появлению совершенно нового класса в биологической эволюции — класса «позвоночных». При своем появлении спинная струна не давала никаких ощутимых преимуществ существу, у которого она возникла. И только потом выяснилось ее предназначение: стать позвоночником — осью всего организма, организующей нервную систему, конечности и все остальные органы. Здесь мы уже совершенно явным образом встречаемся с детерминацией настоящего будущим, с телеологической зависимостью. В случае нашего радиоприемника эту цель, к которой предназначается данная структура, ставит человек, создающий этот приемник, а в случае ароморфозов в биологии — кто?

Вопросы подобного рода при рассмотрении эволюции жизни встречаются буквально на каждом шагу, и поэтому, естественно, в философии появились соответствующие представления. Мы не будем здесь их рассматривать, я лишь упомяну о некоторых Из них. Это, например, теория «творческой эволюции» А. Бергсона (1859— 1941), представления об эволюция Тейяра де Шардена (1881—1955), возникшая в Англии в 20-х годах нашего века концепция «эмерджентной эволюции» (от английского emergent — внезапно возникающий) и другие. Здесь, вероятно, следует упомянуть также Фридриха Шеллинга (1775—1854), современника, а в молодости и товарища, Гегеля, натурфилософские (натурфилософия — «философия природы», философское учение о природе, традиционно составлявшее часть философии; например, И. В. Гете можно назвать натурфилософом) взгляды которого были родственны представлениям, о которых мы сейчас говорим, а также одного из первых критиков научного мышления Жан Жака Руссо (1712-1778).

Поскольку в чувственно воспринимаемом нами физическом мире мы не находим факторов, обусловливающих ароморфозы, а также множество других явлений, связанных с детерминацией будущим, то есть с телеологией, или телеологической зависимо

стью, приходится предположить существование сверхчувственных, или сверхфизических, сфер, или, как их еще называют, «планов» бытия, несущих энергии и прообразы форм, воплощающихся затем в нашем физическом, чувственно воспринимаемом плане бытия. В написанном мною в 1977 году тексте «Логика органических систем и психология» я назвал этот фактор эволюции «управляющей энергией-субстанцией». Не хочу сейчас обсуждать, насколько удачно иди неудачно это название, тем более, что к разговору о сверхчувственных планах, или сферах, бытия мы обязательно в «том цикле еще вернемся, так как я считаю, что без их рассмотрения невозможно всерьез говорить о личности. Сейчас я хочу отметить лишь, что движение в этих сверхчувственных планах уводит нас по направлению к актуальной бесконечности.

Таким образом, любая органическая система оказывается свя­занной с областью актуальной бесконечности и, следовательно, с миром как целым. И мы снова приходим к тому, что выше было названо «голографичностью» мира. Следовательно, можно говорить о том, что каждая органическая система развивается, будучи детерминируема двумя противоположными способами: детерми­нацией, идущей от прошлого, — причинной, и детерминацией, идущей из будущего, — целевой. При этом детерминация целевая должна иметь определенные преимущества, быть, так сказать, первичной по отношению к детерминации причинной, ибо в про­тивном случае не было бы эволюции от прошлого к будущему.

Рассматривая мир как механическую систему, мы можем иметь дело лишь с причинными зависимостями, которые, в свою очередь, неизбежно снимаются в зависимостях структурных. Тем самым снимается и сам фактор времени, и само развитие.

Рассматривая же мир как органическую систему, мы можем его представить себе как иерархию органических систем, или монад различного качества и различной степени конкретности. Так же иерархично устроена и каждая органическая система, которая может быть представлена как состоящая из подсистем, также органических. Вспомним диалектическое отрицание отрицания и связанную с ним триадность, или триадичность, развития. Если помните, каждая триада, состоящая из трех ступеней, или фаз, внутри системы более высокого порядка может и должна рассматриваться как единое целое, как одна ступень, или неразложимый элемент системы более высокого порядка. Таким образом, это диалектическое представление о глубоких тенденциях и связях развития может быть применимо к рассмотрению любой органической системы, правда, за одним и очень серьезным исключением. Исключение это состоит в том, что кроме тех зависимостей, о которых мы уже говорили, то есть связей органической системы с системами более высоких порядков и с собственными подсистемами, включенными в нее как ее части или элементы, существует

еще ее непосредственная связь со всей бесконечной иерархией сверхчувственных систем, вплоть до актуальной бесконечности, и, следовательно, непосредственная связь с миром как целым, благо­даря чему ее и можно назвать монадой, отражающей мир как целое, но, как мы уже говорили раньше, с определенной степенью конкретности.

Здесь мне бы хотелось обратить внимание на одну очень важ ную особенность, вытекающую из того, что я уже сказал об орга нических системах. Дело в том, что каждая органическая система обладает относительной самостоятельностью, то есть внутри са мой себя управляет своими частями, то есть иерархия управления «сверху вниз» существует и внутри каждой органической системы, и, вместе с тем, сама она как целое управляется системой более высокого порядка. При этом, если требуется, чтобы данная система выполнила определенное действие или определенную функцию, то система более высокого порядка может не входить м детали выполнения этой функции или этого действия. Она может отдать соответствующее указание системе более низкого порядка в форме приказа, воздействующего на нее как на целое. Напри мер, когда вы хотите пойти, то этого вашего желания и соответ ствующего волевого приказа достаточно для того, чтобы ваше тело выполнило это указание. Вы совершенно не обязаны входить и детали, то есть знать, какие мышцы и связки, в каком порядке и с какой силой напрягать, как это должно быть распределено но времени, как должно работать кровообращение и так далее, и так далее. Это вас не касается, потому что «система ходьбы» — орга ническая система, управляемая внутри себя автономно, а вы воздействуете на нее как на целое, не входя в детали ее работы, осуществляемой ею самой. Так же точно йог, заставляя ускоренно распуститься цветок, вовсе не входит в детали внутренних биохи мических реакций, которые происходят в растении и в этом цвет ке. Ему достаточно воздействовать своими энергиями на растение как целое. Здесь, как вы понимаете, открывается возможность уп равления жизнью, живыми системами как целым, и не только жизнью.

И самое интересное состоит в том, что такое управление человек уже давно использовал, использует и теперь. Я имею в виду некоторые древние и современные культуры, в которых роль нашей научной технологии играла и продолжает играть магия. Магия же сходна с наукой в том отношении, что она, как и наука, пыталась поставить себе на службу и использовать некоторые энергии и силы природы. Но если наука имела дело с энергиями и силами, которые мы сейчас называем физическими энергиями и силами, то магия пыталась сделать то же самое с энергиями и силами сверхчувственного мира. При этом в отличие от современного ученого маг вовсе не был обязан знать детали тех процессов, которые он своим волевым воздействием вызывал. Он должен был уметь

своими психическими энергиями, которые сродни некоторым энергиям сверхчувственного плана, воздействовать на них как на целостные. То же самое можно сказать о действиях шаманов, колдунов, жрецов и т. п. в наши дни, описываемых в этнографической литературе.

Органическая система, будучи системой открытой, то есть свя­занной со всеми другими системами и «слоями», или «планами», бытия, обмениваясь с ними веществом, энергией и информацией (энергией-субстанцией), тем не менее остается целостной, относительно самостоятельной, сопротивляющейся разрушающим воздействиям со стороны среды, в которую она погружена, в которой она развивается и живет. Это возможно благодаря наличию энергетически мощного, устойчивого центра, управляющего пе­риферией системы. И чем мощнее и устойчивее этот центр, тем свободнее и пластичнее периферия, соприкасающаяся и взаимо­действующая с окружающей средой. Органическая система должна стать монадой — зеркалом мира, должна с наибольшей доступной для данной системы конкретностью и полнотой выразить в себе мир как целое. И чем полнее и конкретнее эта необходимая в ее становлении и развитии фаза рефлексии, погружения, кон-' центрации внутри себя, ведущая к образованию и укреплению означенного центра, тем свободнее и безопаснее для ее целостности ее взаимодействие с окружающей средой, то есть следующая фаза ее развития — трансцендирование. В человеке мы имеем дело с процессом бесконечной рефлексии и бесконечного трансцен- дирования. По крайней мере как возможность это ему дано. А ре­ализация этой возможности в онто- и филогенезе есть важнейшая характеристика развития личности. Личностное «я» играет роль того мощного и устойчивого центра, который обеспечивает пластичность и свободу личности.

Если теперь мы вернемся к нашему рисунку (рис. 2), где в виде горизонтали представлен разворот потенциальной бесконечности, развитие во времени, а вертикаль представляет собою уход во вневременную область актуальной бесконечности, то следует ска­зать, что органическая система в своем становлении и развитии захватывает как «горизонталь», так и «вертикаль». И от соотношения этих «вертикали» и «горизонтали» зависит характер развития органической системы, характер ее взаимодействия с миром и с другими системами и ее гармоничность.

Мы видим, что все те диалектические характеристики и тен­денции развития, о которых говорилось в предыдущих лекциях, применимы к пониманию развития органических систем. Однако не только они. Той диалектики, диалектической логики, которая была развита Гегелем, здесь недостаточно, потому что у Гегеля актуальная бесконечность не присутствует в явной форме как действующий фактор на протяжении всего развития, в то время как органическая

система должна в течение всего своего развития иметь связь с актуальной бесконечностью. Мне представляется, что прорыв актуальной бесконечности в область бесконечности потенциальной — развития во времени сменяющихся форм, — если рассматривать это развитие с точки зрения гегелевской диалектики, происходит в те моменты, которые Гегель обозначает как скачки, то есть внезапные качественные изменения. Я думаю, что можно рассмотреть «анатомию» такого скачка и увидеть его как особое состояние «безмерности», в котором происходит взаимодействие актуальной бесконечности с бесконечностью потенциальной при преимущественном влиянии первой.

Все это имеет отношение и к органичности развития личности, хотя личность как целое сверхорганична.

По-видимому, здесь целесообразно заметить, что конвергенция, которую мы попытались наглядно изобразить как схождение путей мысли внутри конуса, изображающего отношение «Человек—Мир», представляет собой как раз движение, не связанное с реальным временем, то есть время не является аргументом этой функции. Это вневременное движение, направленное в сторону актуальной бесконечности.

Органическая система представляет собою «единство многооб­разного». Это означает, что ее части, ее подсистемы качественно своеобразны, не похожи друг на друга, в какой-то степени инди­видуализированы, и относительно самостоятельны. Именно это их отличие друг от друга порождает «нужду» друг в друге, потому что каждая из них обладает лишь относительной целостностью и независимостью и только вместе они образуют то, что Константин Леонтьев (1831 — 1891) и назвал «цветущей сложностью». Поскольку всякое различие в той или другой степени содержит в себе противоположность, то есть противоречие, разнородность частей органической системы создает внутреннюю ее противоречивость, напряженность, заряженность энергией противоречия. Сама эта противоречивость также иерархизирована, как и вся органическая система, и, в конце концов, является выражением некоторого общего для всей системы противоречия. Не будем также забывать о том, что органическая система внутри себя содержит свою собственную противоположность, противоположность себе как целому — «свое другое».

Изложенное представление об органической системе и ее раз­витии, как видим, требует предположения о существовании сверх­физических или сверхчувственных областей бытия или мира. Ничего нового в таком предположении не содержится, поскольку существование этих областей было известно в течение тысяч лет, создавались различные представления и теории об этих областях, а также различные технологические приемы проникновения в эти области и овладения силами и энергиями, которые в них находятся.

Различные практики религиозного и магического воспитания и обучения развивали в человеке соответствующие способности, нужные для проникновения в эти области. Я не буду здесь останавливаться на практиках индуизма, суфизма, йоги, шаманизма и других форм магии. Многие из вас, вероятно, знакомы с описаниями таких практик, в последнее время в большом количестве появившихся на нашем книжном рынке и даже проникших на телевидение. Большинство из них, к сожалению, являются откровенным шарлатанством, использущим интерес человека (вполне нормальный и здоровый) ко всему таинственному и чу­десному. Тем не менее, хотя бы некоторое, пусть самое поверхно­стное, представление об этой сверхчувственной области, мне ка­жется, должен иметь каждый воспитатель, каждый педагог, по­скольку это может иметь очень большое значение для практики воспитания. В основанной Р. Штейнером «вальдорфской педагогике» это является необходимым условием. Ниже, когда я буду говорить об универсальности человека, я попытаюсь немного коснуться этого вопроса. Что же касается психологии, то я не думаю, что область знания, которая именует себя психологией и при этом обходит молчанием все эти области, можно действительно называть психологией, то есть наукой о душе.

Теперь, если мы подойдем к представлению об органической системе с точки зрения ее развития, учитывая, что она связана не только с областью наличного, физического, эмпирического бытия, но также и с областью бытия сверхчувственного, то нам придется представить себе существование «метаэволюции» и «метаистории», то есть эволюции и истории за пределами чувственно воспринимаемой эмпирии. Кстати, здесь, по-видимому, нужно оговориться. Когда я сказал «чувственно воспринимаемой эмпирии», то нужно заметить, что это относится к эмпирии, воспринимаемой внешними органами чувств современного человека. Пожалуй, так будет правильнее, поскольку что воспринимал человек эпохи палеолита и как он это чувствовал, я не могу сказать. Я думаю, что и никто с уверенностью сказать этого не может. О восприятии мира палеоантропом мы можем делать лишь более или менее обоснованные предположения. Это во-первых. Во-вторых, мистический опыт — это ведь тоже непосредственная эмпирия, однако не воспринимаемая внешними органами чувств человека, этим опытом не обладающего. Что же касается метаэволюции и метаистории, то здесь я тоже ничего особенно нового не сказал, по той причине, что многие мыслители, философы, богословы предполагали наличие таких областей. Например, Гегель считал, что все реальное развитие происходит в сверхчувственной сфере духа, а чувственно воспринимаемая природа представляет собой проявление, манифестацию, воплощение этапов этого развития.

Мне кажется, что восточное восприятие мира и восточная мысль именно потому, что они больше связаны с актуальной бесконеч­ностью по сравнению с мыслью Запада, накопили больше знаний об этой «области». Для них «вертикальное» измерение мира (АБ), как мы его представили на нашем рисунке, изображающем актуальную и потенциальную бесконечность, гораздо важнее и существеннее, чем его развертка во времени, «по горизонтали» (ПБ). Вот, например, как этот «вертикальный разрез» мира представляют некоторые древние индийские религиозно-философские учения. За миром чувственно воспринимаемых материальных форм следует мир форм, еще в материи, в физическом плане бытия не воплотившихся. Продолжая подъем по «вертикали», мы будем встречаться с формами, все менее определенными, выражаясь диалектическим языком, менее конкретными, пока, наконец, не войдем в мир бесформенный, который также имеет свои «этажи» и «планы» и восходит к некоему неопределенному трансцендентному началу. Вспомним, как воспринимавшие это начало мистики пытались его описать и не находили для такого описания средств в языке.

Здесь мы можем также отметить сходство, конвергенцию этого представления с нашим образом «конуса» и «ворот», где также, по мере подъема внутри конуса, происходит «расплывание» жестких форм, понятий и представлений, они становятся диффузными. А теперь представьте себе обратный процесс, идущий вниз (если использовать образ «конуса»), процесс постепенного возникновения конечных форм, достижения ими все большей определенности, если можно так выразиться, «отвердения» этих форм. Одновременно это будет погружение в область потенциальной бесконечности, в реку времени, в мир форм, сменяющих друг друга во времени. Эти формы уже готовы воплотиться в физической, материальной области бытия и несут в себе соответствующие энергии воплощения, но пока они еще не воплощены. Для мира, уже воплощенного, они представляют собою его будущее. Так можно представить себе детерминацию будущим, телеологическую. Этот мир форм, готовых воплотиться, и представляет собою содержание метаэволюции и метаистории. Представление об их существовании объясняет, кстати, и почему возможно предвидение и предсказание будущего.

Однако тут нас подстерегает проблема свободы, и потому мы, не вдаваясь в анализ этой сложнейшей проблемы, просто отнесемся к этой детерминации будущим не как к не допускающей иных форм жесткой зависимости, но лишь как к некой тенденции, выявляющей для нас одну из сторон бесконечно многообразного бытия. Понятно, что упомянутые выше ароморфозы представляют собою воплощение в материальном мире форм и образов, пришедших из области метаэволюции. В этом материальном мире они встречаются с формами, уже существующими и как бы идущими из прошлого, то есть уже воплотившимися, готовыми. Таким образом, здесь

происходит встреча детерминации причинной, то есть идущей из прошлого, и детерминации целевой, идущей из будущего. Нужно заметить, что воплощенная форма сохраняет тесную энергетическую и, в современной терминологии, — «информационную» связь со своим прообразом в сверхчувственном мире метаэволюции. Эта связь, эта энергетическая и образная «подпитка», по-видимому, совершенно необходимы для сохранения устойчивости того самого внутреннего ядра любой органической системы, которое позволяет ей взаимодействовать с внешней средой, сохраняя свою целостность (в случае личности — личностного «я»). Кстати, как мы увидим в дальнейшем, непосредственно связано со сверхчувственными областями именно «ядро» органической системы, минуя ее периферийные области, соприкасающиеся с чувственными сферами бытия, «ядро», сфор- мированность и энергия которого, как мы уже говорили, позволяет ей взаимодействовать со средой (для личности — прежде всего средой социальной), сохраняя свою целостность.

Я думаю, что многие явления эволюции, например биологи­ческой, объясняются этой энергетической связью. Я не хочу здесь перегружать вас примерами, но приведу, пожалуй, только один. Как известно, эпохе развития на Земле мира млекопитающих пред­шествовала эпоха господства пресмыкающихся, в частности — ди­нозавров. Примерно 60—70 миллионов лет назад практически все динозавры очень быстро вымерли. Возникает вопрос: почему? Для объяснения предлагалось множество гипотез, главным образом, внешнего катастрофического характера, предполагающих в силу геологических, астрономических или еще каких-нибудь причин резкое изменение физических условий жизни на Земле. Я же склонен в качестве одной из возможных, и, может быть, главных, причин предполагать внутреннюю, органическую причину этого вымирания. Я думаю, что произошли изменения в области метаэволюции именно в тех образах и формах, которые энергетически были связаны с миром динозавров на Земле, перестала поступать поддерживающая их энергия-информация. Это привело к ослаблению внутреннего ядра, поддерживающего целостность и устойчивость этой органической формы при ее взаимодействии с окружающей средой. А тогда различные внешние причины могли повести к ее разрушению.

Область биологии дает также множество примеров и описывает большое количество явлений, которые, мне кажется, могут служить в качестве свидетельства самостоятельного существования форм вне зависимости от конкретного воплощения их в том или другом «материале». Особенно много таких явлений в мире насекомых. Все вы знаете, что существует так называемая мимикрия,

подражание форм, раскрасок, движения одних насекомых формам, раскраскам и поведению насекомых других. Обычно принято приписывать ей чисто защитную функцию. Какие-либо насекомые, не имеющие средств защиты от врагов, подражают своей формой, своим поведением, окраской насекомым, которые обладают средствами защиты, скажем, являются ядовитыми, имеют жало и др. В этой области мы находим поразительные явления: например, есть бабочки, похожие на шмелей или на ос; необыкновенно точную форму и расцветку ос воспроизводят собой некоторые мухи; есть кузнечики, похожие на муравьев, и так далее. Есть удивительные примеры того, как нужная форма или образ воспроизводятся с помощью движения: подражающие насекомые воспроизводят не только характер движения тех, кому они подра- , жают, но даже форму и образ тела воспроизводят с помощью собственного движения. Например, с помощью быстрого движе- ' ния лап воспроизводится форма крыла. Существует бабочка, у которой на крыльях рисунок двух муравьев и которая притом движется так, что ее трудно отличить от двух муравьев, дерущихся за добычу.

Но совершенно особое и малопонятное явление представляет собой «сверхмимикрия». Пример. Есть бабочка, которая при опас- | ности складывает крылья, падает на землю, где ее трудно отли- | чить от валяющихся, упавших на землю листьев. Для того чтобы получить подобный эффект, ей достаточно воспроизвести об-1 щую форму лежащего на земле листа и его окраску. Между тем в данном случае мимикрия, подражание, заходит столь далеко, ‘ что биологически это не является необходимым. Эта бабочка вое-j производит мельчайшие жилки листа, а также пятна плесени, которые бывают на гниющем листе. Причем при внимательном исследовании микробиологи могут даже определить вид этой плесени, хотя на самом деле никакой плесени здесь нет. Во многих случаях мы находим такое же абсолютно точное воспроизведение той или другой формы, которой подражает данное насе-J комое. Эта точность совершенно излишняя для целей его самозащиты.

Еще один пример. Существуют жуки, популяция которых пред- 3 ставлена в двух формах — зеленой и розовой. Так вот, эти жуки | собираются вместе таким образом, что образуют точную копию определенного цветка. Более того, некоторые формы и образы, 1 воспроизводимые насекомыми, вообще не имеют никакого прак- j тического значения для их самозащиты и остается совершенно непонятным их биологический смысл. Например, польский ис-1 следователь Аркадий Фидлер в бассейне Амазонки встретился с бабочкой, у которой на крыльях портрет совы, точно воспроиз-1 водящий все особенности ее оперения. Или, например, есть бабочка, которая несет на себе рисунок человеческого черепа.

Все эти примеры я привел для того, чтобы показать необходимость предположения существования форм и образов, независимых от материала, в котором они могут быть воплощены. Та или иная форма

может быть воплощена совершенно различным обра- юм. Отметим мимоходом, что это опровергает известное положение материализма о первичности содержания и вторичности формы. Создается впечатление, что природа «играет» формами и образами, воплощая их совершенно различными способами.

Второе, на что я хотел бы здесь обратить внимание, это то, что каждый раз воплощающаяся форма или образ обладают конкретной целостностью. Если бы здесь было просто подражание или заимствование одним насекомым каких-то частичных форм, образов и особенностей поведения другого, то можно было бы ожидать, что это заимствование складывалось по каким-то частям, однако такого не наблюдается. Каждый раз воспроизводится полная и цельная форма, но с различной степенью конкретности и, как правило, с очень большой степенью конкретности, вплоть до такой, которая превосходит мимикрию, необходимую для практических целей, что и позволяет охарактеризовать явление как сверхмимикрию. Здесь исключается случайность, исключается и дарвиновский механизм случайных мутаций и последующего естественного отбора.

Одним из первых на малую пригодность теории Дарвина для объяснения органической эволюции обратил внимание упомянутый нами Анри Бергсон. В своей работе «Творческая эволюция» он разбирает примеры инстинктивного поведения насекомых, где наблюдается сложный порядок следующих друг за другом действий. Например, одиночно живущая оса сфекс ловит гусеницу определенного вида, наносит ей жалом девять уколов, точно в нужные нервные центры, после чего эта гусеница оказывается обездвиженной. Затем она что-то еще делает с головой этой гусеницы, а потом затаскивает ее в заранее отрытую в земле норку, откладывает на нее яичко, запечатывает норку и улетает. Из яичка выводится личинка, которая начинает поедать эту гусеницу, представляющую для личинки свежий провиант, поскольку гусеница оставалась живой. Бергсон показывает непригодность дарвиновской теории для объяснения возникновения такого поведения осы. Вероятность случайного попадания укола в нужный нервный центр исключительно мала и ничего не дает. Нужно поразить сразу девять таких центров, вероятность чего равна произведению девяти соответствующих вероятностей. Она оказывается столь малой, что для достаточно уверенного образования подобного инстинкта требуется трудновообразимое время.

Но существуют еще гораздо более сложные и тонкие последо­вательности инстинктивных действий насекомых, включающие в цепочку инстинктивных действий также взаимодействия с други-

ми видами животных, без которых не могли бы осуществиться метаморфозы насекомого данного вида. Таким образом, в живой природе прослеживается определенная целесообразность, связы вающая все живое между собой в единую очень сложную систему, в которую, в частности, входят и животные и растительные виды не могущие существовать друг без друга, тесно внутренне связан ные. Эту целесообразность Бергсон назвал «симпатией».

Все эти примеры позволяют составить определенное представ ление об органической системе и, прежде всего, во-первых, как о системе открытой, включенной многообразным образом в мир как целое, во всю окружающую ее среду, а во-вторых, как о сис теме, развитие которой всегда начинается с целого, а не с частей, в которой всегда целое есть начало.

В свою очередь, это коренным образом меняет сложившееся и науке представление о происхождении и эволюции жизни на Земле. В науке принимаются те или другие гипотезы о происхождении жизни, но все они, как правило, связаны с представлением, что какие-то первичные химические вещества, вследствие тех или других условий своего существования, постепенно усложнялись, собираясь во все более крупные молекулы и комплексы (которые в одной из подобных теорий получили название «коацерваты», а соответствующая теория — коацерватной теории происхождения жизни). И вот по мере этого укрупнения и усложнения образований, складывающихся каким-то образом из отдельных частей, наконец возникли системы, представляющие собой белковые тела, а эти белковые тела стали обладать некоторыми свойствами жизни. В эту гипотетическую картинку привлекались и различные физические факторы изменения среды, вплоть до ударов молний и тому подобных событий, которые должны были произвести соответствующие химические реакции. Это, как мы теперь с вами знаем, типичный пример неорганического, механистического мышления, которое, тем не менее, пытается в своих построениях выразить целостность органического мира, что, конечно, обречено на неудачу. Однако наука и научное мышление, являясь неор­ганическими по своей природе, о чем мы еще впредь будем говорить, не могут поступать другим образом.

Рассматривая мир как органическую систему (что само по себе парадоксально, так как понятие системы не очень вяжется с понятием органической целостности), пожалуй, можно было бы предположить, что происхождение жизни на Земле связано с первоначальным образованием биогеосферы Земли как целого, включая область метаэволюции, с одновременной или последующей затем дифференциацией ее на различные формы и виды живой природы, включая все виды животных и растений. В этом случае целесообразность, приспособленность друг к другу различных видов животных и растений, встречающаяся в природе, и бергсонов- с кая «симпатия» могли бы быть объяснены их происхождением из единого

«корня». Так же получила бы объяснение и леонтьевская «цветущая сложность». Заметим попутно, что такое предположение соответствует разобранному нами диалектическому движению от абстрактного к конкретному. Но теперь это движение не в сознании, а в развитии самой объективной действительности, в данном случае живой природы. Это также демонстрация того, что диалектика как общая теория развития относится не только к познанию, движению мыслительных и сознательных форм, но к любой эволюции, любому развитию в объективном мире, и вообще где бы такое развитие ни происходило. Относится, но не исчерпывает проблему, оставаясь все же односторонней, развернутой в основном лишь в ПБ.

По-видимому, можно себе представить, что из сферы метаэволюции и метаистории исходят своеобразные «волны» эволюции, пронизывающие собою всю земную природу. Эти волны несут в себе различные формы и образы (в том числе, возможно, и в форме со свойствами, напоминающими свойства голограмм), готовые воплотиться в земной природе. Уже существующие в земном воплощении формы и образы обладают различной способностью к восприятию такой волны. Поэтому они реагируют на нее различным образом, усваивая, преобразуя и воплощая то, к чему внутренне готовы. Из этого взаимодействия возникают новые эволюционирующие формы. Но при всем их разнообразии есть и что- то общее, что несет в себе именно данная волна.

Мне кажется, что та особенность этногенеза, которая была раскрыта и проанализирована Львом Николаевичем Гумилевым (см., например, его работу «Этногенез и биосфера Земли», а также другие его труды), может быть связана с подобными волнами, исходящими из метаистории, которая представляет собой, в свою очередь, тоже часть метаэволюции.

Дарвиновский механизм случайных мутаций и дальнейшего естественного отбора может, по-видимому, занять в картине биогенеза свое достаточно скромное место, как форма адаптивной, приспособительной эволюции, имеющей локальное значение и «работающей» в определенных, достаточно узких пределах. Вероятно, имело бы смысл различить макроэволюцию, связанную с прохождением вышеуказанных волн, несущих с собой целостные образы и формы, долженствующие воплотиться в земной природе (и, в частности, воплощающиеся в ароморфозах), и микроэволюцию — приспособительные изменения в уже существующих формах, не меняющие внутреннего существа данных форм. Ну, например, если предки уже упомянутых современных тюленей были наземными животными, то, превратившись в тюленей, они развили множество приспособлений для жизни в воде, но, тем не менее, остались млекопитающими животными определенного строения, и даже их скелет сохранил «воспоминание» о бывших ногах.

Возвращаясь теперь к философскому представлению о мире в целом, мы должны, прежде всего, сказать, что любое содержательное представление о мире будет лишь приблизительным, поскольку мир как целое, также, впрочем, как и человек как целое, остается и будет

оставаться и впредь тайной. Одна из главных задач философии (а также и религии) — поставить человека перед необходимостью признания существования этой тайны. В наших философских размышлениях о мире мы можем лишь осознавать существование этой тайны, в той или другой степени «приближаться» к осмыслению и представлению о ней. («Приближаться» в кавычках, потому что к бесконечному приближаться нельзя. Это — тоже парадокс.) И мне кажется, что представление о Мире как органическом, живом и развивающемся являет собой более высокую степень «приближения» к этой Тайне по сравнению с так называемой «научной картиной мира». По-видимому, платоновское представление о Мире как живом организме, ритмически дышащем и имеющем душу, гораздо «ближе» к истине и означенной Тайне, чем аристотелевское представление о нем как о механизме.

Можно предположить, что в тех случаях, когда мы имеем дело с так называемой «мертвой» природой, в действительности это просто случай, где жизнь существует в формах, недостаточно активных в физической реальности, чтобы быть зафиксированной нашим ограниченным восприятием.

Жизнь совершенно не обязательно должна проявлять себя лишь в известных нам биологических формах. В книге А. Горбовского «Иные миры» (М., 1991. — С. 140—143) вы можете прочитать о «поведении» странных камней и увидеть фотографии камней, движущихся по песку, оставляя за собой борозды. Я считаю, что и другие его книги прекрасно способствуют расширению сознания, ощущению таинственности мира и пониманию ограниченности не только науки, но и нашего сознания, «вырубающего» в нашем восприятии довольно узкий «коридор». Кстати, книга «Иные миры» заканчивается понравившимися мне словами: «Думаю, что, как ребенок, взрослея, перестает бояться темноты, так и человек, более зрелый духовно, научится существовать рядом с тайной, не оскорбляя ее своим любопытством. Я говорю о человеке, свободном от навязчивого стремления все понять, во всем разобраться, всему дать анализ.

Только мартышка каждый предмет, оказавшийся в ее поле зрения, пытается раскусить, обнюхать или попробовать его на зуб» (С. 234).

Основатель объединенного Института ядерных исследований в г. Дубне Д. И. Блохинцев говорил о том, что человек должен под- дсрживать в себе «постоянное ощущение красоты мира и благого­вейное отношение к его тайне».

Мир имеет такую «ипостась», или сторону, которую лишь условно можно принять за неорганическую, или механическую, а также, употребив уже знакомый нам термин, назвать эту сторону вещной стороной мира. В новоевропейском сознании вследствие разобранных нами выше исторических причин, приведших к господству вещности, понимание мира как объекта деятельности человека, в свою очередь понимаемого только как субъект сознания и деятельности, произошла подмена, состоящая в том, что вещная, механическая сторона мира стала представляться как весь мир. Такое представление о мире нашло свое выражение в сознании и способе мышления, а также в отношении к миру (включая его восприятие), которое можно назвать

новоевропейским рационализмом. Его систематической формой и явилась возникшая наука с ее достаточно специфическим научным мышлением.

Наука, таким образом, имеет дело не с миром как таковым, а, скорее, с его вещной стороной, или его вещной проекцией. Возникая в форме механики, она претендует на объяснение мира в целом и строит механическую картину мира. Здесь, пожалуй, было бы поучительно сравнить представления о мире крупнейшего ученого, одного из основоположников науки Пьера Симона Лапласа (1749—1827) и уже упоминавшегося нами философа Иммануила Канта. Оба они, и Кант, и Лаплас, известны как авторы космогонических гипотез о происхождении солнечной системы из некоторой первичной туманности. И тот и другой опирались при этом на представления о механических закономерностях. Поэтому иногда эти гипотезы сближают и говорят о них как об одной так называемой «небулярной» гипотезе Канта—Лапласа. Но при этом их отношение к миру и понимание роли механики в объяснении мира совершенно различно. Лаплас считал, что механика, в конце концов, способна объяснить все, что происходит в мире. Говорят, что на вопрос Наполеона, почему в его труде по небесной механике нет упоминания Творца вселенной — Бога, Лаплас ответил: «Гражданин первый консул, я просто не нуждался в этой гипотезе». В своей книге «Опыт философии теории вероятности» Лаплас пишет о том, что в облаке пыли, поднятом порывом ветра, нет ни одной пылинки, которая расположилась бы случайно, поскольку положение каждой из них детерминировано, определяется цепью механических причин и следствий. И потому, по крайней мере в принципе, в идеале, если знать начальные условия положения и импульсы всех пылинок, то можно точно рассчитать положение каждой из них в каждый момент времени. То же самое, считает Лаплас, можно сказать и по отношению к миру в целом, ко всем явлениям в мире. Даже такое явление, как дружба, Лаплас считает чисто механическим, и поэтому, если бы можно было знать опять же начальные условия возникновения этой дружбы и имен, соответствующий математический аппарат, так сказать «формулу дружбы», то можно было бы точно рассчитать, когда поссорятся двое друзей.

В отличие от естественника Лапласа философ Кант прекрасно понимает, что когда он строит свою механическую гипотезу о происхождении солнечной системы, то это не значит, что весь мир и все явления в мире можно было бы аналогичным образом объяснить из механических взаимодействий. В своей «Всеобщей естественной истории и теории неба» (1755) Кант, рассуждая о простоте механических движений небесных тел солнечной системы, пишет: «Мне думается, здесь можно было бы в некотором смысле сказать без всякой кичливости: дайте мне материю, и я построю из нее мир, то есть дайте мне материю, и я покажу вам, как из нее должен возникнуть мир... А можно ли похвастаться подобным успехом, когда речь идет о ничтожнейших растениях или о насекомых? Можно ли сказать: дайте мне материю, и я покажу вам, как можно создать гусеницу? Не споткнемся ли мы здесь с первого шага, поскольку неизвестны

истинные внутренние свойства объекта и поскольку заключающееся в нем многообразие столь сложно?» (Кант И. Сочинения: В 6 т. — М., 1963. — Т. 1. — С. 126— 127). Заметим, в связи с этим, что «внутренние свойства» и «многообразие» — характеристики органической системы. Механические системы не имеют ни внутреннего многообразия, ни внутренних свойств, они имеют (по крайней мере, так предполагается в любых «механических» теориях) только внешние «механические» свойства, которые и проявляют при своем взаимодействии с любыми другими системами и телами. Я беру слово «механические» в кавычки, так как имею в виду не только те свойства, которые относятся к науке механике, но вообще все, могущие быть представлены в соответствующей теоретической научной форме, редуцирующей качество к количеству, к пространственно-временным отношениям... Она остается формой знания, не предполагая обязательного понимания. Диалектика остается за бортом этой формы.

Позиция Лапласа получила в науке название «лапласовский детерминизм». Некоторые ученые считают, что современная наука далеко ушла от этого лапласовского детерминизма и практически ничего общего уже с ним не имеет, поскольку, во-первых, она признала помимо механических взаимодействий множество других, качественно отличных от механических, включая электрические, электромагнитные, внутриатомные, внутриядерные, слабые, сйльные и так далее, и тому подобное. А во-вторых, она вышла за рамки причинности, так как стала рассматривать уже статистические взаимодействия. Также говорится, что современная научная картина мира бесконечно более богата и сложна, чем механическая картина мира, существовавшая во времена Лапласа. Однако, как мы с вами увидим несколько ниже, эта научная картина не преодолела основных ограничений механической картины и фактически не вышла за рамки причинности, если эту причинность понимать достаточно глубоко философски как противоположность телеологии. Кроме того, способ мышления, логика остались прежними, соответствующими вещному представлению о мире.

Также некоторые ученые и даже философы утверждают, например, что в современной науке на первое место выходят уже не механика и не физика, а биология. Поэтому появляются предложения, что пора от физической картины мира как физического космоса переходить к его картине как биокосмоса. Мне подобные рассуждения не представляются достаточно обоснованными и вот почему. В тех случаях, когда в определенных границах пространства, времени и других условий неорганическая сторона исследуемого объекта заслоняет собой органическую, то есть органическая его природа оказывается на положении «своего другого», неорганическая модель объекта, которую строит наука, с достаточно хорошей степенью приближения может моделировать реальный объект, быть представителем этого объекта.

Здесь, пожалуй, есть смысл отметить, что обывательское пред­ставление, а также и представления некоторых ученых о том, что наука открывает «законы природы», неверно. В действительности наука имеет дело с законами, которые осуществляются на ею же, наукой,

построенных теоретических моделях явлений. Насколько точно эти законы науки отражают то, что делается в природе, определяется степенью приближения теоретической модели явления, построенной наукой, к реальным природным процессам. В случае небесной механики приближение может быть получено достаточно хорошее, и потому небесная механика с большой точностью может предсказывать так называемые небесные явления, в том числе затмения, рассчитывать пути движения планет и астероидов, а также других небесных тел и движения искусственных спутников. Но если мы с вами войдем в область биологии, в область изучения жизни, то картина изменится. Здесь уже механические отношения играют роль «своего другого», а определяющую роль играют процессы органического характера. Поэтому здесь теоретические модели науки работают значительно хуже, и потому, несмотря на успехи современной генетики и молекулярной биологии, можно сказать, что жизнь остается тайной и, более того, на пути, которым в биологию внедряется современное на­учное мышление, приближение к этой тайне происходить не может.

В картине мира, создаваемой наукой, нет места ничему орга­ническому, стандартный способ объяснения в науке состоит в том, чтобы показать, как объясняемое построено из своих частей. Помните, мы выше говорили, что неорганическая система предполагает наличие частей для того, чтобы представить структуру целого, как конструкцию. Научное познание молекулы состоит в том, чтобы показать, как она построена из составляющих ее атомов. Научное познание атома в том, чтобы показать, как он построен из составляющих его частей, и так далее. То есть, предполагается некий анализ, а затем конструирование целого из получившихся частей. Но органическая система не аддитивна, то есть не может быть получена сложением каких-то частей или конструированием из частей, поэтому полученное таким способом «це­лое» остается безжизненным. Строго говоря, оно не является внутренне целым, оно остается ну неким собранием, или, как выражался Кант, «агрегатом», собранным из отдельных частей, оно не может стать монадой, включенной во всю бесконечность мира, являющейся «зеркалом Вселенной». (Поэтому же психология и педагогика, когда они стремятся, подражая науке, начать исследование с выделения «единиц анализа», обречены оставаться безжизненными.)

Таким образом, наука сначала анализирует, разлагает на части некоторое целое, а потом с помощью гипотезы о сущности или принципе пытается его теоретически построить, как бы «пересоздать» заново. Вот что по этому поводу говорит П. В. Палиевс- кий: «...И пересоздают, мало заботясь о том, что, изрезав это естественное «несовершенство» на функции, его не удается в прежнем его качестве составить и собрать. Тот, кто думает, что собрать все-таки можно — стоит лишь узнать, «как сделано», — ошибается: человек (и вообще все природное) не кукла, именно потому, что секрет его изготовления не имеет начала; можно лишь более или менее удачно воспроизвести то, что сейчас известно и узнается, то есть из внешнего скроить и сшить какое-то подобие растущего изнутри движения; иногда очень близко,

до неразличимости, изготовить что-нибудь двигающееся, даже говорящее и пр., имеющее все функции, кроме одной — присутствия в нем всего богатства мира (то есть несоздаваема «монадность». — А. А.). Невоспроизводимо это главное. Его нельзя из чего-либо склеить или чем-либо заменить. То есть, никто не может создать самодвижение. Его можно подтолкнуть, подправить, отклонить или задержать на время, но только не создать. И это дает решающее, недостижимое превосходство всему естественному и живому. Потому что, кто бы и что бы ни создавал, он только присоединяется к общему саморазвитию, занимается сотворчеством, и едет на попутных поездах; всегда можно видеть, что элементы, с которых он начал творить (на любом уровне: клетки, молекулы дезоксирибонуклеиновой кислоты, атома, протона и др.), сотворены до него, и сила, которая заключена в новом творении, в конечном счете, от них, она оттуда» (Палиевский П. В. Литература и теория. — М., 1979. — С. 98). М. М. Бахтин противопоставляет «безличной системе наук (и вообще знания) органическое целое сознания (или личности)» (Бахтин М. М. Эстетика словесного творчества. — М., 1979. — С. 351) и предупреждает, что необходимо «строгое различение понимания и научного изучения» (Там же. — С. 349).

Научная картина мира является не только односторонним ис­кажением реальности, но само занятие наукой также таит в себе некоторую опасность для психики человека. Оно может вести к утрате человеком своего родства с миром, своей непосредственной причастности к миру, к утере способности созерцания его мощи и красоты, глубокой эмоциональной внутренней связи с ним, способности переживать эту эмоциональную связь. Такое отчуждение человека от мира является одновременно и отчуждением человека от его собственной человеческой сущности. Чарльз Дарвин испытал такое изменение собственной психики, о чем очень сожалел. К чему ведет усиление такого отчуждения в современной науке писал, например, Дмитрий Иванович Блохинцев (1907—1979): «Современный научный работник настолько поглощен своей профессиональной деятельностью, связанной с исследованием того или иного узкого конкретного круга вопросов, что зачастую уже не удивляется самой возможности познания мира, его непостижимой красоте и гармонии. Но без этой способности удивляться вся картина Вселенной приобретает характер самоочевидной и скучной тривиальности. Тайна мира становится в таком случае не более, чем «тайной» еще не прочитанного учебника. Для классиков науки, однако, было характерно иное мировосприятие.

В статье, посвященной Иоганну Кеплеру, А. Эйнштейн выражает глубокое изумление перед тем фактом, что открытие греками кривых конических сечений, не вызванное практическими нуждами, оказалось как раз тем открытием, результаты которого дали возможность впоследствии с огромной точностью описывать форму орбит планет и спутников». И далее Д. И. Блохинцев приводит слова А. Эйнштейна: «Представляется, что человеческий разум должен свободно (то есть a priori — до опыта) строить формы, прежде чем подтвердится их

действительное существование» (Теория познания и современная физика. — М., 1984. — С. 53—54).

Такие изменения в психике, в свою очередь, ведут к снижению творческого потенциала. В упомянутой выше неопубликованной книге «Проблема творчества в современной науке» я попытался объяснить, исходя из вышесказанного, один эмпирически регистрируемый в истории науки факт. Наблюдается снижение творческого возраста физиков-теоретиков, когда они способны еще делать большие открытия в науке. В прошлом такой творческий расцвет продолжался гораздо дольше и захватывал более

поздние возрасты. В наше время принято считать, что примерп" после 25-летнего возраста идет спад творческой способности тсо ретика. Если до 25 лет он ничего выдающегося в теории не совер шил, то едва ли можно рассчитывать на то, что он совершит это и будущем. В своей книге я попытался объяснить это успехами со­временного научного образования, которое теперь ранее, чем прежде, вводит человека в среду неорганического, вещного науч ного мышления.

Но совершенно необязательно с головой уходить в науку, что бы выработать в себе неорганическое отношение к миру. Это нс органическое отношение к миру как миру объектов, подлежащих использованию и потреблению, вырабатывается исторически и западной цивилизации в результате тех процессов, о которых мы уже говорили выше, ведущих, в конечном счете, к господству вещных отношений. Достаточно окунуться в мир рыночной эко­номики и современного неорганического производства, технологии, чтобы возникло отчуждение от мира и от собственной человеческой сущности.

Противоположный полюс — восприятие мира, его ощущение как органического процесса жизни, ощущение своей включенности в этот процесс. Такое мировоззрение становится основой ре­лигиозного отношения к миру и людям. Это религиозное отношение может быть и не связанным с определенными, исторически возникшими религиями и с религией как таковой вообще.

Религия — это специальная область деятельности, предназна­ченная для организации потерявшей непосредственность связи человека с Богом. Та или иная исторически возникшая религия всегда есть общественно организованная форма, включающая м себя идеологию, социально оформленные институты и религиозную практику: гимны, молитвы, обряды, культ и ритуал.

Религиозное же отношение к миру может быть глубоко лично­стным и не выражать себя во внешних, специально для этого пред­назначенных формах. Это определенный настрой души, захваты­вающий как эмоциональную, так и умственную сферу, а также и всю сферу восприятия, включая и восприятие себя самого. Он

проявляется в эмоциональном подъеме, в чувствах удивления, благоговения, преклонения, радости и в чувстве своей причастности и глубокого внутреннего родства с Миром как Целым во всей его бесконечности, как своим глубочайшим истоком, своей тайной трансцендентной родиной. Этот настрой тесно связан с развитием творческих способностей и был свойствен большинству крупнейших творцов в различных областях человеческой деятельности, в том числе и творцам современной науки. Творцы современной науки, как правило, прекрасно осознавали ограниченность применимости науки, научного мышления, научных методов. Выражая свое религиозное отношение к миру, они мог­

ли и не называть его религиозным, а в некоторых случаях просто и не осознавать его как религиозное, суть его от этого не меняется. Можно было бы привести множество примеров, высказываний творцов науки, в которых ясно проявляется это отношение.

На этом мы сегодня закончим наше беглое ознакомление с тем, что является органическим и неорганическим, и соответствующими двумя различными подходами к миру и мировосприятиями. В заключение хочу обратить ваше внимание на два момента. Первый: критическое отношение к науке и научному мышлению, которое прозвучало в нынешней лекции, ни в коем случае не является отрицанием великого значения науки для человека и человеческой деятельности. Оно направлено не против самой науки, а против расширительного ее понимания и применения, против объявления ее такой ценностью, когда «научный» означает «хороший», а «ненаучный» означает «плохой». Речь идет просто об определении разумных границ применимости науки и научных методов. Например, для понимания человека и личности как целого наука не применима. Она здесь может играть лишь роль вспомогательного, обслуживающего средства. Второй момент — одной из важнейших сторон развития индивида в личность является усвоение им органического отношения к миру и к себе. Только при условии примата органического (а в дальнейшем и «сверхоргани­ческого») над неорганическим, включая научное, возможно нор­мальное личностное развитие. Но это лишь одно из его условий. Существует и более глубокое и важное, но о нем речь впереди.

Теперь попробую ответить на ваши вопросы.

Вопрос. Вы говорили о невозможности конструирования орга­нической системы. Но как же быть с селекцией растений и животных, когда создаются, выращиваются растения и животные с заранее заданными свойствами? Или, например, с современными работами в области генетики, когда совершенно определенный ген встраивается в ДНК и получается новый организм, опять же, с заранее заданными характеристиками и т. п.?

Ответ. Дело в том, что в данном случае мы встречаемся с вме­шательством человека в уже существующую органическую, обла­дающую жизнью систему, то есть речь идет об изменении того, что уже существует. Причем изменении, конечно, в границах того, что выше мы назвали мерой. Создать же живую органическую систему заново мы не

можем по причинам ну хотя бы тем, которые названы Палиевским в приведенной мною сегодня цитате.

Вопрос. Вы говорили о переходе от физического космоса к космосу биологическому. Как Вы представляете себе такой переход в представлении о мире?

Ответ. Я думаю, что это, скорее, пожелание или мечта некоторых ученых, но в действительности, в рамках современного научного мышления, на мой взгляд, это сделать невозможно. Кроме того, мне кажется, что уж если «переходить», то скорее уж к «психокосмосу» или «пневмокосмосу» (пневма — дух).

Вопрос. Метаэволюция и метаистория, о которых Вы говорили, имеют ли отношение к религии?

Ответ. Вопрос очень сложный, и просто на него ответить я едва ли смогу. Мне кажется, можно сказать, что признание существования метаэволюции и метаистории за пределами мира, воспринимаемого внешними органами чувств, непосредственно не связано с религиозным отношением к миру, но, в то же время, представление о метаэволюции, выбрасывая наше сознание за пределы обыденного чувственного восприятия, подталкивает нас к признанию существования или возможности существования сверхчувственного, божественного мира, что и есть первичное религиозное отношение, независимое от форм, приобретаемых им в тех или иных исторически возникших конфессиях.

<< | >>
Источник: Арсеньев А.С.. Философские основания понимания личности: Цикл по­пулярных лекций-очерков с приложениями: Учеб, пособие лля студ. высш. учеб, заведений. — М.: Издательский центр «Ака­демия»,2001. — 592 с.. 2001

Еще по теме Лекция седьмая Органическое и неорганическое. Органические системы. Неорганичность научного мышления. Его влияние на развитие личности:

  1. Лекция восьмая Универсальность Человека и его способностей. Сверхчувственное восприятие и его отношение к развитию личности. Практические следствия для педагогики
  2. Лекция тринадцатая Продолжение обсуждения проблемы нравственности и личностного «Я». Работа А. Н. Леонтьева «Деятельность. Сознание. Личность» как пример научного подхода к проблеме личности
  3. Лекция пятнадцатая Чего не хватает в цикле. Христианство — колыбель личности. Неизбежность антропологизма и антропоцентризма философии. Всеобщая энтропия истории, личность и Россия
  4. Логика — наука о мышлении, ее предметом, являются законы и формы, приемы и операции мышления, с помощью которых человек позна­ет окружающий его мир.
  5. ГЛАВА СЕДЬМАЯ МОДЕЛИРОВАНИЕ СИСТЕМ
  6. МЫШЛЕНИЕ ПСИХОЛОГА И ПРОБЛЕМА ЛИЧНОСТИ[I]
  7. Лекция пятая Диалектические моменты развития. Восток и Запад. Циклическое линейное время. Диалектическое противоречие. Бесконечность у Гегеля. Гегелевская система. Рефлексия—трансцендирование. Абстрактное и конкретное. Отрицание отрицания
  8. 4. ЗАКОН ТОЖДЕСТВА И ЕГО ТРЕБОВАНИЯ К МЫШЛЕНИЮ
  9. 2.1 Личность лидера в системе политического лидерства
  10. Лекция девятая Новоевропейское общество как фаза филогенеза личности. Субъект-объектное отношение. Предметная деятельность. Новоевропейский рационализм. Материализм и идеализм. Общественное разделение труда
  11. Среда марксистской диалектики как научной системы
  12. Попытка комплексного подхода к лидерству и его развитию
  13. Лекция двенадцатая О некоторых сторонах отношения «Человек—Мир». Их представление при помощи аналогии с геометрической операцией инверсии. О располюсовании этического сознания личности на мораль и нравственность
  14. 1. ПРЕДМЕТ И ЗНАЧЕНИЕ ЛОГИКИ В СИСТЕМЕ НАУЧНОГО ЗНАНИЯ
  15. Лекция четвертая Внутренние причины кризиса философии и возможный путь выхода из него. Конвергенция. Парадоксы развития. Актуальная и потенциальная бесконечность
  16. ГЛАВА ШЕСТАЯ ОТ ЧУВСТВЕННО-КОНКРЕТНОГО К АБСТРАКТНОМУ И ОТ НЕГО К КОНКРЕТНОМУ ВО ВСЕМ ЕГО МНОГООБРАЗИИ — ПУТЬ ПОЗНАНИЯ ЦЕЛОСТНОЙ СИСТЕМЫ [163]