<<
>>

§ 1. Исходный пункт восхождения

C чего начинать воспроизведение предмета в мысли?

Вопрос необычайно многосторонний и может быть решен исчерпывающим (сравнительно) образом лишь в науке о мыш­лении в целом. Так как нашей задачей является рассмотрение формы мышления, возникающей на высокой ступени развития научного мышления, мы начнем сразу с момента, когда вопрос о начале науки превратился в специальную проблему.

Но и пос­ле этого ограничения возникает необходимость рассмотрения огромного материала по истории возникновения и развития наук и теоретических воззрений на их начало. Чтобы на этом пути вопрос об исходном пункте не превратился в бесконечный и тем самым в конечный пункт работы, мы должны принять вос­хождение как факт и исключительно в позитивной форме выяс­нить характер его исходного пункта, ограничив критическую часть лишь необходимыми для этой цели замечаниями по адре­су Гегеля, наиболее ярко поставившего вопрос о начале науки до Маркса.

Итак, с чего начинать воспроизведение предмета посред­ством восхождения или с чего начинать восхождение? Ответ зак­лючен уже в общем определении восхождения: с абстрактного. Но это слишком абстрактно.

Надо указать специфическое отличие того абстрактного, с которого начинается восхождение.

Если даже известно, что надо начинать с «простейших оп­ределений» предмета, возникает вопрос: откуда берутся они? у предшественников? Это дело не меняет: откуда их взяли пред­

шественники? Т.е. в характеристику исходного пункта должны войти и пути выяснения того, что именно это — исходный пункт. Иначе все восхождение — блуждание вслепую.

Вопрос о начале науки встает не тогда, когда наука только начинает свое существование, а когда она прошла уже извест­ный путь, — абстрагировала и до некоторой степени изучила целый ряд сторон предмета. При этом безразлично, с чего нача­ла та или иная наука: одновременно с различных сторон, с ис­торического начала самого предмета или с развитых его прояв­лений.

Так или иначе сохраняет силу необходимость абстраги­рования различных явлений целого, определение их, описание строения и т.д. В процессе выявления сторон предмета и их изу­чения обнаруживается зависимость понимания одних явлений от других и тем самым (косвенно еще) их внутренняя объектив­ная связь. Встает вопрос об охвате предмета в целом и об исход­ном пункте этого охвата.

Два основных пути возможны и имеют здесь место действи­тельно. Первый путь заключается в том, что к рассмотрению различных сторон единого предмета применяются те же мысли­тельные операции, которые имели место (и необходимы) при фиксировании этих сторон мышления впервые. Следствием этого является стремление дать такое универсальное определение пред­мета, чтобы под него подошли все известные его стороны. За­тем эти стороны располагаются наряду и в последовательности, получают определения как частные случаи того общего, что ука­зано в общем определении предмета, и рассматриваются наряду и друг за другом, и только.

Классическим примером этому является изложение формаль­ной логики в учебниках. Дается общее определение: это наука о формах и законах мышления. Затем излагаются формы и зако­ны по принципу «формы существуют какие-то»: «понятие есть форма мысли...», «суждение есть форма...». Здесь даже законы выступают наряду и отдельно от процессов, законами которых они являются.

Но необходимость процесса движения мысли, обусловлен­ная новым его содержанием, дает себя знать и на этом пути. В отрицательной форме: попытки дать определение предмета, которое охватило бы все его явления, кончаются либо расшиф­ровкой термина, обозначающего предмет в целом, либо пере­числением вопросов, которые охватывают называемая этим тер­мином наука; даже в развитых науках попытки дать универсаль­

ное и окончательное определение предмета науки превращают­ся в предмет бесконечных споров (пример этому — психоло­гия). В положительной форме: действительным исходным пун­ктом в изображении предмета всегда оказывается не общее оп­ределение предмета, а какое-либо конкретное явление целого, которое может быть определено и независимо от общего опре­деления предмета (и наоборот, лишь определение его дает пер­вое определение предмету, как увидим дальше).

Второй путь — путь сознательного раскрытия внутренней связи сторон целого, путь раскрытия его объективной диалек­тики. Этот путь и обуславливает новые мысленные операции.

Мы отнюдь не отрицаем роли дефиниций. Мы лишь под­черкиваем, говоря о различии путей решения указанной выше задачи, следующее: дефиниция по своей природе фиксирует общее и различное в существующих наряду или в последова­тельности предметах и, будучи применена к различным сторо­нам предмета, заставляет на них смотреть лишь как на частный случай общего; вопрос об исходном пункте рассмотрении пред­мета превращается в дело личное или традиции, открывается от объективной зависимости в самом предмете.

Второй путь, сказали мы, путь раскрытия объективной диа­лектики предмета. Но он может быть проделан лишь посред­ством соответствующих ему мыслительных операций.

Раз мы подходим к предмету диалектически, в том числе — как к исторически сложившемуся, значит и начать должны с того, с чего начала история. Это верное положение, чтобы стать рабо­чим инструментом исследования, нуждается, однако, в пояснении.

В самом деле, как быть, если мы не имеем возможности созерцать историю формирования, начало предметов? Но оста­вим этот каверзный вопрос и допустим, что эта возможность есть. Тогда мы прежде всего сталкиваемся с тем фактом, что предмет имеет целый ряд исторически исходных пунктов, т.е. ряд необходимых условий своего возникновения. Так, истори­чески исходный пункт капитала образуют развитие торговли, накопление денег, отделение рабочих от средств производства, кооперация. И если мы, кроме вышеприведенного положения, не знаем ничего больше, то в число условий возникновения ка­питала можем включить и возникновение... солнечной системы. Очевидно, нужно производить абстракции в наблюдаемой исто­рии, т.е. оставить без внимания условия, не объясняющие воз­никновения данного предмета в его специфике и взять только

специфические. Последние же в истории не увидишь до тех пор, пока не обнаружишь их в сформировавшемся предмете.

Так, отделение рабочей силы от средств производства только тогда выступает для сознания как один из исходных пунктов (одно из условий возникновения) капитала, когда в самом развитом ка­питале оно будет обнаружено как необходимое условие и след­ствие его существования. Чтобы узнать, с чего начала история, надо знать, история чего начала с этого.

Затем среди специфических условий мы должны будем в своей голове установить какую-то иерархию, последовательность, ибо надо и возможно начать с чего-то одного.

Наконец, история возникновения и развития предмета об­ладает следующим свойством: то, что было исходным пунктом предмета, оказывается его необходимым следствием и результа­том. Превращение продукта труда в товар, например, есть пред­посылка и исходный пункт капитала, но лишь капитал превра­щает его в свое необходимое следствие.

Очевидно, сама история нуждается в каком-то условии для понимания того, с чего она начала. Иначе рассматриваемое тре­бование превращается в простое описание последовательности случайно замеченных событий во времени, — описание, ничего общего не имеющее с диалектическим методом.

Отношение логического процесса отражения предмета к его истории мы будем постоянно рассматривать на протяжении всей работы. Здесь надо заметить следующее. Изучение, наблюдение истории предмета имеет значение не само по себе, а для понима­ния предмета, переживающего историю. Значит и в истории мы должны увидеть то, что входит в строение самого предмета как необходимое условие и следствие его существования. Значит го, с чего начала история предмета, мы должны обнаружить в самом предмете. Причем, должны обнаружить это начало как такой пункт, к которому сходятся все проблемы, от которого зависит все по­нимание предмета, — как исходный пункт понимания сложив­шегося предмета. Поскольку мы говорим об исследовании нахо­дящегося перед исследователем предмета, каким-то образом за­фиксированного в мышлении, то под историей мы понимаем тот процесс, который привел к данному состоянию предмета, в ре­зультате которого сложился данный предмет.

Именно указанная выше необходимость стихийно пробива­ла себе дорогу в истории науки о буржуазной экономике до Маркса. Экономисты и не помышляли еще об историческом

характере капитала, сознательно не ставили вопрос об исход­ном пункте его исследования. Однако, начав решать задачу рас­крытия внутреннего строения капиталистической системы, они столкнулись с фактом, наносящим первый удар по их метафи­зическому способу мышления из самого процесса познания: понимание одних явлений зависит от понимания других. Так, понимание процента и ренты требует исследования прибыли, и понимание последней — исследование стоимости. Экономисты не поняли того, что эта зависимость обусловлена не свойствами мышления самого по себе, а строением исследуемого предмета, и может иметь место лишь как историческая. Это сделало не­возможным для них решение задачи. Но они стихийно нащупа­ли этот пункт, от понимания которого зависит понимание всех сторон буржуазной системы. Это — товар, экономическая кле­точка буржуазного общества.

Этот конечный пункт блужданий и должен послужить ис­ходным пунктом понимания. Поскольку у нас речь идет не об отражении вообще, а об особой его форме — о способе раскры­тия внутренних связей органического целого или о раскрытии диалектики предмета, — поскольку речь идет не о стихийном процессе, а о сознательном применении этого способа, то тре­бование начинать с «клеточки» должно послужить руководящим указанием исследования.

Итак, исследование органического целого надо начинать с его «клеточки». Что такое «клеточка»? Рассмотрим это на при­мере товара.

Маркс начинает свое исследование с рассмотрения отдель­ного товара. «Отдельный» товар — это не эмпирический «этот» товар (эти сапоги, этот сюртук, сапоги и сюртук вообще и т.д.), а всякий любой товар. Т.е. уже произведено абстрагирование особого свойства всякого товара — меновой стоимости. Иссле­дованию подлежит всякий продукт труда, обладающий этим свой­ством, товар в его особенности меновой стоимости.

Товар, далее, рассматривается не как нечто застывшее, не­подвижное — в этом случае он выступает просто как вещь,— а как обмениваемый продукт, как меновое отношение, т.е.

в его специфическое форме движения. Именно это отношение, связь, движение и позволило впервые зафиксировать в мысли мено­вую стоимость как особое свойство товара, и сам товар, как осо­бое явление. Т.е. исходным пунктом восхождения у Маркса яв­ляется специфическая и общая для данных предметов связь их

или всякий предмет этого рода в его обшей и специфической для данных предметов связи, фиксируемое как его специфичес­кое и общее свойство. Странно, быть может, звучит здесь речь о связи и свойстве одновременно и общем и специфическом. Но это факт: меновая стоимость есть свойство, общее всем товарам, и вместе с тем — специфическое лишь для них.

Сравнительно с прочими экономическими отношениями буржуазного общества товарное отношение является простей­шим по своей структуре. Товар предполагает отношение двух элементов данного товара и другого (T-T1или Т-Д). Выражае­мое в отношении товаров отношение людей есть отношение двух агентов продавца и покупателя.

Тогда как, например, промышленный капитал предполагает сложную систему отношений:

формулы, представляющие абстрактное выражение этих явле­ний, наглядно об этом говорят.

На первый взгляд купеческий и ростовщический (ссудный) капитал кажутся точно так же простыми. Но и тот и другой даже в своих «допотопных» формах предполагают уже товарное обра­щение по крайней мере (Т-Д-Д). Купеческий: Д-Т-Д' и другие экономические отношения, кроме товарных. Ростовщический, если учесть весь путь между начальным и конечным пунктом: (Д-Д'/Д + Д), предполагает отношения купли и продажи, в дру­гих формациях — отношение данной формации, в буржуазной — движение промышленного капитала.

Всякая попытка найти более простые отношения в буржуаз­ной экономике будет означать либо ложную абстракцию изоли­рованного Робинзона, либо утерю специфического предмета и перехода в другую область исследования.

Простота товара, однако, не абсолютна, а относительна. Как рефлекс есть простейший нервный процесс, «клеточка», когда речь идет о высшей нервной деятельности, и сложное явление по отношению к предшествующим формам отражения, так и товар является простейшим по отношению к прочим буржуаз­ным, т.е. товарным отношениям.

Относительный характер простоты имеет важное значение для понимания исходного пункта восхождения и его определения.

О структурной простоте и сложности можно говорить толь­ко при сравнении явлений одного качества. При сопоставлении явлений различного качества о простоте и сложности говорить в

отношении структуры бессмысленно. Так, что сложнее — про­стые товарные отношения или необычайно запутанные отноше­ния какого-либо родового племени, сложная система товарных отношений или ясные как божий день отношения рабства? Из положения можно выйти только с точки зрения исторического подхода. Но исторический характер исследуемого предмета еще должен быть открыт.

И в применении к явлениям одного качества определение простоты и сложности нуждается в умозаключениях, как напри­мер в отношении сравнения формы T-T1(Т-Д) и Д-Д1.

Из сказанного вытекает, что для определения (выявления) простейшего отношения исследуемого предмета необходимо наличие и фиксирование в мысли более сложных отношений того же качества. Если даже исследователь случайно начнет с простейшего, чтобы осознать как таковое, он должен будет вы­явить сложное, по отношению к которому выявленное им ранее явление будет понято как простейшее. Так что тот путь, кото­рый политэкономия проделала от развитых и сложных отноше­ний буржуазной экономики к простейшим, не есть заблужде­ние, а есть объективная необходимость процесса познания. Заб­луждением является его абсолютизация. Но и восхождение, не включающее в себя этот путь как свою необходимую сторону, невозможно или случайно.

Простое имеет еще одну сторону: другие более сложные от­ношения для своего возникновения требуют дополнительные условия кроме тех, которые предполагает простое.

Исследование простого должно выявить условия его воз­никновения. И это будет вместе с тем выявление одного из ус­ловий возникновения предмета в целом. Так, условие возник­новения товара, — разделение труда и частная собственность на средства и продукт труда, — есть вместе с тем условие возник­новения капитала. «Определение» простого, точнее говоря — знание о простом, есть знание о предмете в целом, но знание еще «одностороннее», абстрактное.

Восхождение от простого отношения к другим отношениям предмета должно объяснить условия возникновения этих более сложных отношений, т.е. усложнение предмета. Но вместе с тем, исследование этих отношений способствует пониманию простого. Повторяем, абсолютизация той или другой стороны восхожде­ния ошибочна. (В конкретных исследованиях возможны самые различные случаи).

Мы сказали, что товар есть простейшее отношение сравни­тельно с другими буржуазными экономическими отношениями, т.е. товарными же отношениями. В чем заключается вторая сто­рона товара как «клеточки»? Товар есть самое общее экономи­ческое отношение буржуазного общества. Действительно, какие бы буржуазные экономические отношения мы ни взяли, они обя­зательно включают в себя как необходимую сторону товарное отношение, являются так или иначе товарными отношениями:

Даже Д-Д1 есть товарное отношение, поскольку деньги как капитал превращаются в товар благодаря «своему» свойству да­вать среднюю прибыль.

Т.е. являясь простейшим отношением наряду с другими, «клеточка» (товар) есть вместе с тем «сторона», общее свойство всякого другого отношения данного предмета (буржуазного эко­номического отношения).

Характерно здесь отметить, что общность «клеточки» отлична от той, о которой говорит формальная логика. Формально-ло­гическое обшее-сходное, одинаковое в различных предметах. Абстрагирование его имеет место при выявлении свойств пред­метов и фиксировании их в мысли. Здесь же явления предмета в мысли зафиксированы, и исследование имеет целью раскрыть их взаимоотношение. Кроме того, сравниваемые формально­логическим путем предметы имеют общее, но и различаются. Здесь же все (экономические) отношения имеют отличие от простого (товарного), но последнее как таковое, как общее им всем, не отличается от первых или отличается от них тем, что не имеет свойства, образующих их отличие от простого. Это тавто­логия. То, что отличает «клеточку» (товар) от других отношений, включающих ее в себя, есть исторические формы, в которой он существовал до них и независимо от них. Но так как исследуется предмет, как он развился и включает в себя эту клеточку, от этой исторической формы надо отвлечься. Она может быть рассмотре­на лишь после исследования «клеточки» как «клеточки».

Это обстоятельство, с другой стороны, подчеркивает тот факт, что «клеточка» вне ее отношения к другим явлениям не есть «клеточка», а просто особый предмет. Наконец, отличие всех отношений от простого, как должно выяснить восхождение, есть развитие самого простого и отличие его от самого себя как ис­ходного пункта.

Отсюда — самое главное отличие абстрагирования «клеточ­ки» от отвлечения просто общего: абстрагирование общего — конечный путь абстракции, абстрагирование клеточки — исход­ный пункт процесса ряда абстракций.

Общность «клеточки» (товарных отношений) точно так же относительна. Можно дать еще более общую характеристику буржуазным отношениям: это — экономические отношения. Но здесь мы выходим за пределы исследуемого предмета. Товарный характер буржуазных отношений есть самая общая черта буржу­азных отношений, но это — их особая черта сравнительно с дру­гими формациями.

Т.е. «клеточка» есть общая черта всех отношений предмета, но специфическая черта его отношений. Исследование «клеточ­ки» есть исследование предмета с самого начала и его специфич­ности, понятие о «клеточке» есть самое общее и одностороннее (абстрактное) понятие о предмете, как о данном предмете'4.

«Клеточка» есть общее, но такое, которое предполагает осо­бенное, — тот предмет, в котором она есть общее, т.е. «клеточка».

В этой связи и сама особенность отлична от той, которую выявляет формальная логика. Факт, конечно, что особенность буржуазных отношений выявляется путем их сравнения с дру­гими формациями. Но приемы формальной логики лишь кон­статируют отличие одного предмета от другого. Здесь характе­ристика «клеточки» как характеристика предмета в его специ­фичности есть, во-первых, характеристика одного из условий возникновения предмета в целом как особого предмета, а во- вторых, она предполагает исследование условий, при которых она является клеточкой. Эти обстоятельства ни в коем случае нельзя упускать из виду при характеристике «клеточки».

Кроме того, еще любопытное очень явление. «Клеточка» (товар) есть самое общее отношение предмета (капитализма). И всякое другое отношение, если отвлечься от тех черт, какие ему придает «клеточка», (от товарного характера буржуазных отношений), утрачивает в сознании его специфичность данно­му предмету. Так, достаточно отвлечься от товарных отноше­ний, посредством которых выжимается из рабочего прибавоч­ный труд, как специфика буржуазной эксплуатации утрачивает­ся: выжимание прибавочного труда из непосредственного производителя — свойство ряда формаций. «Клеточка» характе-

34

Маркс К., Энгельс Ф. Письма о «Капитале». С. 67, 77.

ризует предмет специфически именно в силу ее крайней общ­ности для всех его отношений. В формальной логике — наобо­рот: чем меньшему числу и типу предметов присуще данное свой­ство, тем выше степень его особенности. Крайняя особенность — единичное, неповторимое.

Повторяем, такое отношение общего и особого имеет место исключительно внутри взаимоотношения сторон, имений едино­го связного предмета, т.е. внутри сферы действия восхождения.

Добавим еще, что «клеточка» абстрагируется как исходный пункт рассмотрения всех явлений, сторон предмета. Потому здесь не происходит отвлечения от особенностей этих сторон по срав­нению с «клеточкой» тем путем, как отвлекаемая от различий при выделении сходного и фиксирования его в абстракции. Смысл абстракции здесь в том, что надо понять «клеточку», чтобы понять другие явления предмета, — здесь абстрагируется зави­симость понимания, а не просто общее.

Рассмотренные особенности «клеточки» (товара как кле­точки) могут иметь и имеют место лишь в том случае, если все прочие явления предмета представляют собою результат раз­вития «клеточки» (товарных отношений). Конечно, понима­ние ее еще не дает всего необходимого для раскрытия этого развития: требуется еще масса условий. Но оно дает необходи­мое начало для этого.

«Клеточка» представляет собою такое явление, которое «ос­тается» во всех отношениях предмета, пока существует сам пред­мет. Изменяется лишь форма ее проявления. Например, товар­ные отношения изменяются с возникновением капитала.

Но не только. В той или иной связи «клеточка» либо не является общим свойством отношений, в среде которых она су­ществует как особое явление. Например, товар в феодальном обществе. Тогда она не клеточка этого предмета. Или перестает быть общим свойством отношений предмета. Например, товар в социалистическом обществе. Тогда она точно так же не кле­точка этого предмета.

Но когда она выступает в качестве клеточки предмета, она как особое явление, существовавшее до возникновения этого предмета, претерпевает такие изменения, что оказывается лишь внешней формой отношений этого предмета. Категорию «фор­ма» мы рассмотрим дальше. Здесь же, однако, без этого момен­та обойтись нельзя. Поясним это на примере товара. Товарное отношение существовало как особое отношение наряду с други-

ми отношениями и существует в буржуазном обществе в извес­тной степени как таковое. Но как клеточка буржуазных отно­шений она означает, что буржуазные отношения совершаются как товарные, в форме товарных. Купля-продажа рабочей силы выступает по форме как обычная купля-продажа товаров, а по существу это — отношение господства и подчинения. Товарные отношения именно в силу того, что становятся всеобщей фор­мой, средством осуществления буржуазных отношений, приоб­ретают свойство их клеточки.

C другой стороны, именно поэтому (и в силу условий суще­ствования и развития капитала вообще) они приобретают более или менее всеобщий характер и специфически характеризуют предметы в целом (буржуазное общество, буржуазная формация).

Отсюда вытекает следующая черта «клеточки», важная для понимания хода выявления клеточки как клеточки, для пони­мания характера ее исследования и характера дальнейшего вос­хождения.

Являясь внешней формой, средством движения, существо­вания всех отношений предмета, клеточка выступает как явле­ние. непосредственно, чувственно-практически данное созер­цание[35] (как, например, товарные отношения). Она прежде все­го «бросается в глаза» (скрытые в ней отношения еще должны быть выявлены. Как выявляются скрытые в ней отношения, этому будут посвящены следующие параграфы).

Поэтому она (как особое явление) абстрагируется и фикси­руется в мысли обычным путем, о котором говорили выше. Она может быть абстрагирована как особое явление безотноситель­но к предмету, клеточкой которого является. Так, например, был абстрагирован товар задолго до того, как за изучение его взялась наука. Но это не устраняет необходимости тех процес­сов, посредством которых она объясняется (понимается) как клеточка, как исходный пункт восхождения.

Указанный выше «массовидный» характер клеточки дает целый ряд преимуществ начала науки о предмете именно с нее. Трудности в ряде наук в определении их предмета во многом зависят именно от того, что пытаются в самом начале уже учесть выявленные путем анализа непосредственных явлений сложные отношения. Атам сразу выступают различия, не поддающиеся

универсальному определению, необходимость определений и других форм мысли, о которых не знает формальная логика, и к которым даже при знании их нужен переход.

Исходя из клеточки сразу дается всеобщее определение всех отношений предмета и определение их в их специфичности, т.е. сразу определяется круг исследований и последнее направляет­ся в глубь предмета и по пути раскрытия его внутренних связей, избавляя от массы подчас не нужных сравнений, даже выбиваю­щих почву из-под уже достигнутых результатов. Исходя из кле­точки с самого начала дается самое простое, привычное, не вы­зывающее никаких недоумений у среднеграмотного человека определение предмета науки, и все дальнейшее движение мыс­ли будет процессом, который должен был бы проделать чита­тель или слушатель, сам принявшись за исследование, — и чи­тая и слушая, он вместе с автором как бы заново проделывает путь исследования.

Начало с клеточки соответствует действительному ходу по­знания от внешних проявлений отношений к их скрытому со­держанию.

Начало с клеточки целиком и полностью соответствует тре­бованию диалектики начинать рассмотрение предмета с того, с чего начала его собственная история. Оно лишь конкретизирует это требование. Конкретизирует в том смысле, что оно говорит о процессе мышления, который должен начаться о предмете. Кроме того, благодаря клеточке исследователь начинает с ис­ходного пункта предмета косвенно: он исследует одно из усло­вий возникновения предмета и начинает путь проникновения к ислодному пункту предмета, лишь в котором клеточка стано­вится клеточкой. Отсюда следует, что положение о начале вос­хождения с исторического начала предмета надо понимать не в смысле фиксирования последовательности явлений (как одно из условий капитала товар существует, естественно, раньше ка­питала; но как клеточка он — следствие).

Наконец, начало с клеточки соответствует требованию вос­хождения от абстрактного к конкретному. Здесь лишь конкре­тизируется абстрактное как начало.

После того, как Маркс уже исследовал товар, кажется воз­можным в изложении начать сразу с разделения труда например (как некоторые экономисты до Маркса). Можно. Но разделение труда специфически не характеризует буржуазное общество. Товар — характеризует. Кажется возможным начать изложение сразу с превращения рабочей силы в товар. Но так или иначе в

«испорченном» изложении пришлось бы взяться за товар и за­тем возвращаться к ошибочному с т. зр. правильности формы, т.е. закономерности процесса мышления, пункту.

Являясь экономической клеточкой буржуазного общества, товар есть, вместе с тем, особое самостоятельное явление. Как таковое он и должен быть исследован прежде всего, отвлеченно от всех модификаций, какие он претерпевает как клеточка бур­жуазного общества.

C т. зр. последовательности рассмотрения это кажется вполне естественным: надо рассмотреть прежде что изменяется, чтобы понять как оно изменилось. Но это естественное требование является таковым лишь тогда, когда выработался диалектичес­кий взгляд на предмет. Отсутствие последнего привело, напри­мер, Смита к тому, что он не смог осуществить эту абстракцию и запутался в определении закона стоимости даже для простого товарного производства.

Рассмотрим, какое обязательство накладывает это явление на исследователя при понимании «клеточки».

Клеточка, будучи понята как клеточка, должна быть, одна­ко, исследована прежде всего безотносительно к предмету, в котором она есть клеточка. Но «безотносительно» — не значит безразлично вообще. Раз клеточка понята как клеточка, это об­стоятельство дает направление и границы исследованию кле­точки. Границы не в кантовском смысле невозможности, а, на­оборот, границы как «предохранение» от колоссальной возмож­ности познания, — отвлечения от массы обстоятельств. Иначе исследование расплывается до бесконечности, и восхождение останется лишь возможностью.

Т.о. мы имеем дело с двоякого рола зависимостью понима­ния. Первого рода зависимость говорит о том, что для понима­ния предмета в целом надо исследовать его клеточку. Так, для понимания капитализма надо исследовать товар.

Второго рода зависимость говорит о том, что клеточка мо­жет быть и должна быть понята с т. зр. предмета в целом.

Относительно «может быть понята» мы уже говорили: кле­точка понимается как таковая лишь в предмете, где она играет роль. Вторая сторона дела заключается в том, что лишь в этом предмете клеточка обнаруживает свои тенденции[36]. Лишь когда известен продукт развития, можно понять и тенденции к нему в исходном пункте в «зародыше» его. Это очевидно.

Относительно «должно быть» HcUio заметить следующее. Все исследование клеточки идет в том освещении, какое на нее броса­ет ее целое. Так, при рассмотрении товара главное внимание дол­жно быть направлено на то, что необходимо для понимания капи­тала[37]. В чем конкретно эго сказывается? Например, история раз­деления труда, необходимого условия товара, могла бы стать предметом специального обширного исследования. Маркс же ог­раничивается констатацией факта его существования и роста.

Со второго рода зависимостью мы сталкиваемся во всех слу­чаях, когда рассматривается всякое явление целого, существо­вавшее до него и независимо от него, но в нем преобразованное и выступающее как его собственный продукт, например, при рассмотрении «допотопных» форм капитала.

Но клеточка существенно отличается от них. Последние, вырастая на основе чуждых исследуемому предмету условий, подлежат либо самостоятельному исследованию, либо исследо­ванию в составе исследования других предметов, в условиях ко­торых они вырастают. В исследовании данного предмета они должны быть поняты как его собственный продукт. Тогда как клеточка должна быть исследована как особое самостоятельное явление и вместе с тем исследована в тех ее проявлениях, какие обнаруживаются в ее развитии в целом. Этот противоречивый характер абстракции не есть препятствие к пониманию, а есть движущее противоречие, обусловливающее единство процесса мышления — процесс восхождения.

Вопрос о начале науки теоретически наиболее отчетливо до Маркса поставил Гегель[38]*. Мы не собираемся разбирать в дета­лях все, что касается взглядов его на исходный пункт науки, а лишь становимся на том, что необходимо для позитивною ре­шения вопроса и что осветит сказанное с новой стороны.

Перечислим в нескольких словах то положительное, что, ма­териалистически читая, можно найти в «Логике» Гегеля.

«С чего начинать науку?»[39]. Начало — не произвольное, не временно предположенное и не предположение, которое оправ­дывается впоследствии[40]. Гегель, как никто до него, понимает сложность вопроса: целое, рассматриваемое наукой, таково, что в нем первое становится последним, а последнее первым[41]; начало

продолжает лежать а основе всего последующего[42]; движение вперед не в том, что выводится некоторое другое, а есть «сня­тие»[43]; начало — «наличная во всех дальнейших развитиях и со­храняющаяся основа, есть то, что остается всецело имманентно своим дальнейшим определениям»[44]. Науку нельзя начинать с дефиниций[45]. Наука должна начинать с совершенно простого и, стало быть, всеобщего[46]. Начало абстрактное[47]. Начало — имма­нентное самой науке[48], «воспринимать то, что имеется нали­цо»[49]. Начало не познается в начале, так как оно в нем еще не развитое[50], — начало может быть понято как начало развитого.

Мы специально привели эти мысли Гегеля с целью пока­зать, что Гегель прекрасно видел сложность вопроса, видел раз­ные его стороны, стремился дать диалектическое решение. Иг­норируя то, что сделал положительного Гегель, нельзя понять величие Маркса, сделавшего по сравнению с Гегелем гигантс­кий шаг вперед. Мы не собираемся реабилитировать Гегеля — он сам за себя достаточно говорит. Мы подчеркиваем лишь то, что распространенная манера приписывать Гегелю всяческие глупости, а Марксу — лишь исправление этих наивностей, низ­водит Маркса до уровня очень ничтожного, до ряда общих и банальных положений, о первичности материи и т.п. В частно­сти, в вопросе об исходном пункте восхождения действительная заслуга Маркса, его отличие от Гегеля до сих пор остается не исследованным.

В чем путаница у Гегеля в понимании исходного пункта науки и в чем отличие Маркса от него? Гегель ставит вопрос о начале философии как науки, а не о начале всякой науки (в том числе и науке о мышлении) философски, — т.с. не ставит воп­рос о начале восхождения в чистом виде. В связи с его общей идеалистической позицией и отождествлением движения мыс­ли с движением предмета у Гегеля имеет место смешение самых различных вопросов и ошибки.

В самом деле, одно — поставить философский вопрос о на­чале науки, другое — начать изложение самой философии с рас­смотрения факта отражения предмета человеком в процессе прак­тической деятельности. Но обратимся к Гегелю.

Конкретные науки, говорит Гегель[51], не начинают абсолют­но с самого начала, а зависят от других понятий. Тогда как Геге­лю важно абсолютно начало, которое (якобы) имеет место толь­ко в философии. Но, как мы сказали, если понимать под фило­софией науку о законах познания человеком объективных вещей, то и начало философии относительно. Так, рассмотрение поня­тия предполагает предшествующие формы отражения, диалек­тическое мышление — развитие абстрактного мышления вооб­ще. Абсолютное начало у Гегеля имеет и другой смысл: абсо­лютное — абстрактное[52]. Но в таком случае и другие науки начинают с абстрактного. Гегель смешивает логический вопрос о начале всякой науки с вопросом о начале логики. Ищет пото­му абсолютное начало, извращая и то и другое. Несмотря на то, что у Гегеля абсолютное имеет оттенок абстрактного, так или иначе этот оттенок тает в общей концепции.

Далее, «Логическое начало»[53] есть бытие без всяких опре­делений, «чистое бытие» («ничто»); начало не может быть кон­кретным[54], начало — нечто не поддающееся анализу[55], нача­ло — пустое[56].

Если сопоставить это с положением Маркса и Ленина[57] об исходном пункте, то противоположность Маркса Гегелю в этом вопросе очевидна.

Начало у Маркса не абсолютно, а относительно — истори­чески возникшее явление, предполагающее другие условия, и для своего воспроизведения в мысли — понятия о других пред­метах и другие предметы для образования абстракций: начало абстрактно в том смысле, что понятие о нем наиболее односто­ронне характеризует целое; начало конкретно в том смысле, что это доступный созерцанию особый предмет; начало есть начало

исследования и отвлеченное как начало явление должно быть проанализировано (анализ товара); оно имеет определения, в исследовании его рождаются новые определения.

Философия лишь должна обобщать имеющие место в дей­ствительных науках закономерности движения познания о ве­щах, выяснить основу этих законов в отражении идентичного в различных предметах. В том числе — исходный пункт восхож­дения. Но философия должна обобщать особым путем — анали­зируя закономерности процессов, посредством которых (в кото­рых) отражаются предметы. Потому она и есть особая наука, подчиняющаяся законам всех наук и имеющая свой закономер­ный исходный пункт, раз она сама начинает познавать свой предмет (процесс познания мира) посредством восхождения.

Второе основное смешение у Гегеля связано с первым: отож­дествление процесса движения мысли с самим предметом не по содержанию мысли, а по форме ее движения. Это исключает возможность правильного понимания исходного пункта. Если оставить в стороне все мистификации и оставить одно: мысль начинает с того, с чего начинает предмет, и целиком совпадает с ним, тогда мы действительно должны начать с такого момен­та, когда предмета еще не было. Но тогда мы не сможем объяс­нить возникновение предмета, если мы уже не знаем о его су­ществовании или о тенденциях к нему, мы вообще не сможем сдвинуться с места. Человек должен уже отражать предмет в его проявлениях, доступных чувственному созерцанию, чтобы хотя бы поставить вопрос о его возникновении. Игнорирование чув­ственного отражения того, что логическое мышление без него — ничто, с необходимостью исключало постановку вопроса о спе­цифическом движении самой мысли, отражающей движение предмета. Речь идет не об исходном пункте предмета, а об ис­ходном пункте движения мысли, которая этот исходный пункт (в его многосторонности) еще должно открыть. Эта сторона дела у Гегеля исчезла.

Вульгарное «переворачивание» мысли Гегеля с сохранением тождества бытия и мышления путаницы не устраняет.

Осознание клеточки как исходного пункта и фактическое начало изложения науки с нее еще не означает, однако, восхож­дения. Восхождение лишь может начаться с анализа клеточки. Для своей действительности оно требует еще главное условие — действительное раскрытие диалектики предмета, в том числе — самой клеточки. К рассмотрению процессов движения мысли, имеющих место при этом, мы и переходим.

Так как нашей задачей является не пересказ «Капитала», а анализ основных логических форм, обеспечивающих восхожде­ние, то порядок изложения этих форм не совпадает, конечно, с порядком изложения у Маркса. Так уже при исследовании това­ра Маркс применяет самые различные приемы в совокупности, мы же их должны расчленить и рассмотреть в последовательно­сти. В различной связи эти приемы применяются на каждом этапе, в каждом отделе восхождения.

C другой стороны, изложение сторон восхождения должно отразить в основных чертах восхождение, как оно совершалось в данном конкретном случае — в «Капитале». Это создает до­полнительные трудности изложения, избежать которых в дан­ной работе невозможно.

<< | >>
Источник: Зиновьев А.А.. Восхождение от абстрактного к конк­ретному (на материале «Капитала» К.Маркса). — M.,2002. —321 с.. 2002

Еще по теме § 1. Исходный пункт восхождения:

  1. 3.10. Восхождение души.
  2. Зиновьев А.А.. Восхождение от абстрактного к конк­ретному (на материале «Капитала» К.Маркса). — M.,2002. —321 с., 2002
  3. Глава 3. самопознание и восхождение души в комментарии ПРОКЛА НА «ПЕРВЫЙ АЛКИВИАД»
  4. Разработка Ямвлихом основных моментов неоплатонического комментария.
  5. Введение
  6. 3.3. Онтологические предпосылки самопознания.
  7. Курс наук н философское познание в афинской школе.
  8. Физиология
  9. Две воли Христа
  10. ОГЛАВЛЕНИЕ
  11. 3.4.1. Учение о душе и видах душ.