<<
>>

Специальные критерии правильной, или валидной, интерпретации

Существует также ряд специфических критериев, получивших развитие в различных традициях.

а) Правильная интерпретация - проведенная по правилам, то есть, в соответствии с методом.

В данном случае важным аспектом является интерпретация как процесс, рефлексия метода, а критерием, соответственно, будет соответствие методу. Такого представления о правильной интерпретации придерживается Ф. Шлейермахер. В его представлении в случае следования методу две составляющие интерпретации - грамматическая

и психологическая - рано или поздно совпадают, вписываются одна в другую и составляют некое общее смысловое целое. Он предлагает следующие методические правила: « а) Начинать с общего обзора; б) Сочетать одновременно оба направления, грамматическое и психологическое; в) Только тогда, когда они сойдутся, можно двигаться дальше; г) Если они не согласуются, необходимо вернуться, пока не обнаружится ошибка в расчете»1.

Таким образом, правильность интерпретации может быть оценена динамически, в процессе. Согласно Г.Г. Гадамеру, идея метода Р. Декарта состояла именно в этом, а именно, что последовательное рациональное следование методу способно предохранить от ошибок и заблуждений[54][55].

С точки зрения самого Г.Г. Гадамера, правильное понимание текста непосредственно связано с движением по герменевтическому кругу. Однако в методологии Г.Г. Гадамера герменевтический круг не является методическим инструментом; с его точки зрения, герменевтический круг - онтологическая структура человеческого понимания, и избежать вхождения в него во время интерпретации невозможно. Герменевтический круг может быть рассмотрен как движение от части к целому, от текста к контексту, от традиции к истолкованию, однако в любом случае в ходе движения возникновение ситуации конфликта интерпретаций крайне вероятно. Это происходит, когда при прочтении текста формируется интерпретация, противоречащая той, что имела место в сознании интерпретатора ранее.

Разрешается такой конфликт, как правило, корректировкой первичной интерпретации или отбрасыванием новой в случае ее невалидности. Конфликт в данном случае происходит в сознании интерпретатора. Таким образом, герменевтический круг выступает как непрерывный процесс «правильного» понимания, которое разворачивается по ходу прибавления к осмыслению новых частей и сложению их в целое, конфликт интерпретаций же - естественный этап этого

процесса. «Соответствие всех частностей целому суть критерий правильности понимания»1.

б) Правильная интерпретация как смысл, заложенный автором.

Данная идея о соответствии правильной интерпретации восстановлению авторского замысла принадлежит романтической эпохе. Призыв Ф. Шлейермахера понять автора лучше, чем он понимал себя сам, имеет непосредственную связь с этим критерием и выражает романтическую идею гениальности автора. Поскольку далеко не все авторы склонны к рефлексии и значительная часть смысла произведения попадает в текст от автора не в ходе осознанной планомерной работы, а через инсайт и озарение, то долг интерпретатора восстановить этот смысл, вложенный автором и ускользнувший от него самого. Подобных взглядов придерживался В. Дильтей, который пишет о том, что важно, чтобы «понимание, управляемое отношением между совокупностью проявлений жизни и тем, что в них выражено» перешло в «понимание, в котором уже господствует отношение между творением и творцом»[56][57][58]. Подобное представление об истинном смысле текста характерно для классической филологии, которое с течением времени было разрушено герменевтикой: «текст не может впоследствии значить что-то

3

такое, чего он не значил изначально».

Для достижения истинного смысла в этом понимании необходимо полностью исключить всякую внешнюю предвзятость, ибо истолкование, исходящее из наших собственных установок, лишь исказит смысл. Необходимо целиком восстановить исторический контекст и интерпретировать текст, только исходя из тех установок, из которых его создавал сам автор.

Условием правильного понимания текста является изначальная настроенность сознания интерпретатора на инаковость текста, то есть на конфликт между собственными представлениями о тексте и его

истинным, фактическим значением. Интерпретатор может понять текст только если способен увидеть обе стороны конфликта и встать на сторону текста. Необходимость соответствия интерпретации тексту можно рассматривать как необходимость соответствия предрассудков, исходя из которых создавались и интерпретация и собственно текст. Похожим образом описывает движение по герменевтическому кругу Ю.М. Лотман. «Восприятие художественного текста - это всегда борьба между слушателем и автором. Восприняв некую часть текста, слушатель «достраивает целое». Следующий «ход» автора может подтвердить эту догадку сделать дальнейшее чтение бесполезным или опровергнуть догадку, потребовав со стороны слушателя нового построения. Но следующий авторский «ход» вновь выдвигает эти две возможности. И так до того момента, пока автор, «победив» предшествующий художественный опыт, эстетические нормы и предрассудки слушателя, не навяжет ему свою модель мира, свое понимание структуры действительности».[59] Из данного текста видно, что Ю.М. Лотман придерживается той точки зрения, что сам текст уже содержит в себе все необходимые установки, которые необходимы для правильного (соответствующего авторскому) понимания. Однако речь здесь идет о художественном тексте, действующем по определенной модели, и о читателе, который заинтересован именно в том, чтобы понять авторскую позицию. Отсюда и вытекает специфичность рассматриваемого критерия.

Кроме того, существует ряд аргументов против такого понимания истинной интерпретации. Например, в случае опоры на этот критерий возникает проблема при толковании исторических источников, отмеченная И. Г. Дройзеном: «Все источники, как бы они ни были хороши или плохи, являются определенными мнениями о событиях Поскольку всегда речь идет об одном и том же, о мнении о событиях, то вопрос критики сводится, в основном, к следующему: насколько верно в данном случае

мнение и может ли оно быть верным, т. е. соответствовать происшествиям»[60]. Таким образом, в контексте исторической науки, авторское мнение может быть верным или не верным.

Кроме того, если расширить представление о тексте и включить в понятие текста собственно произошедшие исторические события, то правильное понимание их с позиции автора оказывается вовсе невозможным в связи с тем, что автор отсутствует. Эта проблема актуализируется и в отношении авторских текстов ввиду современного состояния культуры. В эпоху постмодернизма, после провозглашенной символической смерти автора, когда в качестве набора символических знаков (то есть текста) может быть воспринят любой участок реальности, в том числе невербальный, данный критерий теряет смысл. Если весь мир - это текст, у которого нет автора, то данный критерий приводит к выводу, что смысла у текста нет, а следовательно, интерпретировать его бесполезно. Данная идея может быть продуктивной с точки зрения методологии деконструкции, но не в герменевтической парадигме исследования текста.

Г. Г. Гадамер также считает, что сводить цель герменевтики к восстановлению изначального смысла произведения в его историческом и творческо-генетическом аспекте некорректно. Аргументы против установления подобного критерия истинной интерпретации следующие. Во- первых, далеко не всегда авторский замысел воплощается в изначальном виде, не видоизменяясь по ходу. То есть, постижение замысла (например, через творческо-генетический метод) не есть то же самое, что постижение текста. Во-вторых, даже если целью является постижение мировоззрения автора для того, чтобы выяснить, исходя из какой картины мира (контекста) и предрассудков автор строил свое произведение, придется столкнуться с привычной для гуманитарных наук проблемой недостатка информации и, следовательно, с невозможностью восстановить авторские установки с достаточной точностью.

М. Хайдеггер, предостерегавший интерпретатора от трактовки текста исходя из неверных предрассудков, сам попадает в эту ловушку при интерпретации картины В. Ван Гога с башмаками в своем эссе «Исток художественного творения»1. Его социальная интерпретация по факту проверки биографическим методом (обращением к свидетельствам П. Гогена о башмаках, нарисованных на картине, и их значении для В. Ван Гога) оказывается не верна по критерию соответствия авторскому замыслу[61][62]. Исходя из этого, можно сделать вывод, что рекомендованная М. Хайдеггером открытость читателя и желание впустить в себя текст является недостаточной для того, чтобы интерпретировать исходя из установок автора, поскольку эти установки могут быть сугубо личными и не выраженными напрямую в тексте.

В-третьих, как справедливо замечает И. М. Хладениус, понять автора не есть то же самое, что понять речь или текст. Если у текста имеется авторская интерпретация, то только один факт создания ее самим автором не дает ей преимуществ перед остальными интерпретациями в случае конфликта, поскольку в момент создания интерпретации собственного текста у автора происходит отчуждение от текста и он, таким образом, приравнивается к собственному читателю, утрачивая привилегированное положение автора. [63]Если следовать этой логике, то интерпретация М. Хайдеггером картины с башмаками ничуть не менее значима, чем интерпретация самого В. Ван Гога как автора картины. Это также подтверждается тем, что автор произведения с течением времени может сам создать ряд различных интерпретаций своего текста, даже противоречащих друг другу, поскольку человеческая личность предстает в развитии, а не является чем-то статичным. С этой точки зрения человек, написавший произведение, растождествляется с человеком, интерпретирующим свой собственный текст в последующем. Вопрос о

растождествлении личности из-за разных воспоминаний подробно анализирует с помощью мысленных экспериментов Д. Парфит1.

И, наконец, идея о том, что истинная интерпретация должна соответствовать авторскому замыслу противоречит продуктивной герменевтической идее, согласно которой смысл текста углубляется и расширяется с течением истории. Этот критерий вынуждает отказаться от идеи актуализации смыслов классических произведений, от возможности понимать часть произведений как пророческие в соотношении с историческими событиями, которые произошли после написания текстов. Кроме того, если отказаться от возможности понимать текст шире авторского замысла, то неизбежно появятся серьезные трудности при работе с текстами, с момента написания которых прошло значительное количество времени. Например, при применении старых законов, которые были написаны до появления ряда объектов действительности, но по-прежнему являющихся действительными. Подобный случай описывает Френсис Либер: слово «магистраль» использовалось в древних законах задолго до изобретения железных дорог. Однако эти же законы применяются к железным дорогам, поскольку после их появления слово «магистраль» расширило свое значение[64][65].

Тем не менее, все вышеперечисленные аргументы, проблематизирующие данный критерий, не отменяют его вовсе. Данный критерий активно используется в различных интерпретациях, в том числе для разрешения конфликта интерпретаций. Такая точка зрения на истинный смысл предполагает обращение к биографическому методу, активно использующемуся в филологической герменевтике, и опирается на идею, согласно которой понимание жизни автора и его контекста могут разрешить конфликтную ситуацию через отбрасывание интерпретаций, в основе которых лежат лингвистические значения слов и идеи, которые были чужды автору текста.

в) Правильная интерпретация - это легитимная интерпретация

Основным критерием в данном случае является признание интерпретации со стороны авторитетного источника - властного и влиятельного субъекта. Такого рода понимание правильной интерпретации является необходимостью, например, в юридической сфере и связано с особыми целями написания и толкования законодательных текстов. Совершение правосудия невозможно без установления правильной интерпретации закона. Дебаты и разногласия в суде зачастую строятся вокруг конфликта интерпретаций текста того или иного закона, и суду приходится выступать в качестве субъекта определения правильной интерпретации. Поскольку ситуация в юридической практике такова, что множественность правильных интерпретаций не предполагается, а расхождения в толковании ведут к нарушению принципа справедливости, то очевидной является необходимость механизма, позволяющего устанавливать правильную интерпретацию с помощью авторитета.

Однако в таком понимании правильной интерпретации и в механизме ее установления есть серьезные риски, связанные, например, с возможностью ошибки. Основными проблемами такого понимания правильной интерпретации могут стать чрезмерная ориентация на авторитет и злоупотребление властью.

Проблема авторитетности ярко проявляет себя в традиции интерпретации русской классической литературы. Активно развивавшаяся в XIX веке литературная критика в лице В.Г. Белинского, Н.А. Добролюбова и других литературных деятелей, хорошо известных большинству современных россиян, заложила огромное количество ставших «правильными» в школьном смысле слова интерпретаций произведений литературной классики. Зачастую в школах дети изучают не столько само произведение, сколько эти интерпретации. Что удивительно, многие из них не только не являются единственно правильными, но и не выдерживают тщательной проверки.

Примером может служить история понимания стихотворения А.С. Пушкина «Я помню чудное мгновенье», привычная интерпретация которого в качестве любовного признания А.П. Керн не выдерживает проверки биографическим методом.[66]

Авторитетная «правильная интерпретация» неразрывно связана с властным субъектом, причем эта связь является двусторонней, то есть не только власть является источником правильной интерпретации, но и через пропаганду какой-либо конкретной интерпретации, получающей статус «правильной», можно получить и усилить власть. Речь идет о механизме монополизации смысла, о формировании идеологии в определенном социальном кругу, создающем у группы людей некий общий топос, опираясь на который ими можно управлять. Одним из механизмов формирования такой монополии смысла (идеологии) является влияние на мировоззрение людей через образование и СМИ. Зародившийся вместе с эпохой Просвещения и воплотившийся в практике форматирования школы (общая цель, общая программа), сегодня этот механизм закрепления власти ярко представлен в «информационных войнах». В них через СМИ субъекты власти пытаются лоббировать выгодную им интерпретацию, и конфликт интерпретаций, разворачивающийся в информационном пространстве, приобретает острую социальную значимость. Победившая интерпретация (в данном случае победой можно считать признание ее истинности большинством) способствует укреплению власти предложившего ее субъекта и усилению его влияния в обществе. Примером может служить ситуация, описанная Мартой Нуссбаум. «Индийское националистическое движение «Хиндутва» долгое время изображало Индию как страну, в которой добрые и чистые силы индуизма борются с опасными «чуждыми элементами», под которыми подразумевались мусульмане и христиане Сторонники движения «Хиндутва» в своих целях обращались в том числе и к массовой культуре: в

популярных телеверсиях классического индийского эпоса его интерпретация была столь примитивной и однозначной, что «плохие» герои у зрителей однозначно ассоциировались с современной мусульманской угрозой».1

В случае использования критерия авторитетности для определения правильной интерпретации возникает проблема злоупотреблением властью, сопряженная с социальными рисками. Из-за монополии на интерпретацию возникает риск несправедливости в области правосудия, связанный с неопределенностью закона и возможностью нечестной интерпретации. Монополизация интерпретации возникает из-за страха снизить авторитет законодательной власти, допустив свободу интерпретации и позволив формулировать смысл закона кому-либо еще. Именно ввиду этого в истории существовали попытки запретить комментарии к тексту законов, как это было, например, в Баварии XIX века.[67][68] Но в случае монополии на интерпретацию критерий авторитетности может полностью заменить другие очевидные критерии истинности интерпретации, такие как логичность, здравый смысл, соответствие тексту, вплоть до искажения фактов текста в пользу авторитета. Дабы избежать риска злоупотребления властью и монополии на интерпретацию, в современных демократических государствах существует механизм разделения власти. Так, в России в связи с часто встречающимися спорными случаями в судебной практике издаются Постановления Пленума Верховного суда или Постановления Конституционного суда, разрешающие трудности с толкованием определенных законов. Защитным механизмом от монополизации смыслов служат СМИ, недаром называемые «четвертой властью». Свобода интерпретации в публичном пространстве обеспечивает возможность панорамного взгляда на тексты и события, возникновения и разрешения на вербальном уровне конфликтов интерпретаций.

Другой стороной проблемы является риск идеологического давления, когда свобода интерпретации исторических событий и литературных текстов

ставится под сомнение, ибо отступление от «правильной», легитимированной действующей властью интерпретации формально или фактически оказывается запрещенным или не приветствуется. С этим, очевидно, связан протест современных граждан и некоторых гуманитарных ученых против введения в российском образовании единого учебника истории. Страх монополизации права на интерпретацию воплощен и в большом количестве художественных произведений антиутопического жанра.

С точки зрения такого понимания истинной интерпретации конфликт интерпретаций является нежелательным, так как воспринимается авторитетным субъектом как посягательство на его действительную власть и, следовательно, может перейти в конфликт силовой. Тем не менее, критерий авторитетности является крайне важным в ситуации, когда другие критерии не позволяют сделать выбор в пользу одной из сторон конфликта интерпретаций, и при этом существует жесткая необходимость выяснения истины. Примером, как уже было упомянуто выше, может служить разбирательство в суде. Такого рода решения налагают большую ответственность на авторитетного субъекта и требуют от социума и государства бдительности и жестких механизмов контроля за принимающими решения. Например, таким механизмом в России и других странах служит система обжалования судебных решений.

Подобным образом эта система работает, например, в школьном образовании. В случае, если учителя пользуются критерием авторитетности как основным (например, на уроках литературы или истории) и оценивают работу ученика с точки зрения соответствия его интерпретаций авторитетным, есть возможность через апелляцию обжаловать оценку на экзамене, а вместе с этим и свое право на свободу интерпретации и оценку ее по другим критериям.

В связи с возможными рисками монополизации интерпретации Просвещение в свое время выступало с критикой авторитетности как критерия, ведущего к заблуждениям и к тому, что человек не способен

пользоваться собственным разумом. И. Кант писал: «Имей мужество пользоваться собственным умом».1 При чрезмерной опоре на авторитет под угрозу становится свобода интерпретации, а следовательно, и сама герменевтика. Именно поэтому, как отмечает Г.Г. Гадамер, «реформация ведет тем самым к расцвету герменевтики, которая призвана научить правильному пользованию разумом при понимании Предания. Ни авторитет Папы в вопросах учения, ни ссылка на традицию не избавляют от необходимости герменевтического подхода, который способен оградить разумный смысл текста от любых посягательств».[69][70]

Тем не менее, опираясь на суждения Г.Г. Гадамера, представляется разумным сохранить критерий авторитетности, и прежде всего, авторитетности традиции. Правда, авторитет должен быть признан таковым только если он формируется на основе рациональных оснований. Авторитетным способен стать лишь тот человек, который заслужил доверие как разумный и многократно подтвердил свою способность к созданию интерпретаций, валидных согласно другим общепризнанным критериям, а следовательно, ему можно доверять.

г) Истинность интерпретации обусловлена ее прагматичностью.

Как пишет Г.Г. Гадамер, «в прежние времена считалось чем-то само собой разумеющимся, что перед герменевтикой стоит задача соотнести смысл данного текста с той конкретной ситуацией, в которой он должен быть

3

воспринят»[71].

Подобный критерий истины, ориентированный на философию прагматизма, применяется в контекстуализме и именуется «успешной работой»: «анализу приписывается истинность, или валидность, поскольку он ведет к эффективному действию или достижению некоторой цели». [72] Такого

рода истины отвечают на конкретные бытовые и эмпирические вопросы; абстрактные вопросы философского характера в такой концепции не рассматриваются.

В отношении герменевтики юридической или теологической прагматическая концепция истины, в целом, представляется понятной и нужной. Правильная интерпретация в таком случае - та, что решает поставленную задачу. Например, если есть некая дилемма морального или бытового характера, которую нужно решить, то ответ, подсказанный Священным Писанием и решивший проблему, будет правильной интерпретацией. Тот же принцип применим и для истолкования законов. Так, в юриспруденции возникали значительные споры о необходимости исключения из текстов законов такого понятия как объективная истина, которое, по мнению специалистов, чинит препятствия принципу состязательности в праве и решению юридических задач. Так, например, Карякин Е. А. предлагает заменить общефилософскую формулировку «объективная истина» на специфическую, отвечающую прагматическим задачам юриспруденции: «достижение истинности в форме достоверной доказанности обстоятельств, подлежащих установлению по уголовному делу».[73]

Однако даже в этих случаях очевидно, что критерий прагматичности оказывается недостаточным, поскольку участники ситуации (интерпретаторы) преследуют разные цели, как, например, прокурор и адвокат на суде. Для каждого из них истинной интерпретацией будет являться та, которая отвечает их актуальной задаче (обвинить подсудимого и защитить его соответственно), и при отсутствии иных критериев истины это ведет к неразрешимому конфликту интерпретаций.

Исходя из вышесказанного, можно сделать вывод, что критерий полезности и прагматическая концепция истины применима к интерпретации

лишь в случае, когда цели интерпретирующих субъектов совпадают между собой. Иначе такого рода понимание неизбежно влечет за собой комплекс морально-этических проблем. Кроме того, следование исключительно прагматическому критерию может способствовать искажению смысла текста.

Одна из важнейших целей толкования Торы в иудаизме - понимания того, как совершить некоторые конкретные действия, исполнить заповеди. Изначальная задача интерпретации, таким образом, прагматична. Однако А. Штейнзальц пишет о том, что при этом «само изучение Торы имеет самостоятельную ценность, которая превышает ценность действия, являющегося реализацией заповеди».[74] Он также предостерегает от того, чтобы сделать прагматический критерий единственным, закрыв глаза на задачи исследовательского характера и познание мира через священный текст.

Что же касается историко-филологической герменевтики, то, в отличие от юридической и теологической, цели которых более-менее ясны, в герменевтике исторических событий и художественных текстов круг возможных задач гораздо шире. Именно это дает большую свободу прагматической интерпретации в историко-филологической герменевтике. Примерами таких целей могут быть воспитательные, идеологические, исследовательские (поиск замысла), эстетические (создание произведений искусств на базе изначального текста), психологические, репрезентативные и т.д.

д) Истинный смысл - совокупность всех смыслов, которые когда-либо были выявлены в тексте.

Такого рода подход можно встретить в различных традициях и дискурсах. Одним из ярких примеров такого представления о правильной интерпретации является рецептивная эстетика, наиболее известными представителями которой являются Х. Р. Яусс и В. Изер. Например, Х. Р. Яусс пишет о горизонтах ожидания читателей, которые влияют на интерпретацию,

реконструируя которые можно определить, как понималось произведение определенными людьми в конкретную эпоху. Сравнение таких реконструированных интерпретаций, по мнению исследователя, «ставит тем самым под вопрос платонизирующую догму филологической метафизики - мнимую очевидность того, что поэзия присутствует в литературном тексте вне времени, что ее объективный, раз и навсегда данный смысл постоянно и непосредственно доступен интерпретатору»1. Подводя итоги его идеям, В. Г. Зусман справедливо формулирует следующий вывод: «значение (смысл) произведения не является постоянной, раз и навсегда данной, статичной величиной; смысл произведения меняется в зависимости от рецепции читателя»[75][76]. В. Изер представляет чтение текста как процесс коммуникации между читателем и текстом; интерпретация при этом является результатом мыслительного процесса читателя, самостоятельно заполняющего смысловые лакуны в тексте[77]. Таким образом, в рецептивной эстетике принципиальной является установка на то, что написанное произведение само по себе не является завершенным и создано всегда только наполовину. Целостность же оно обретает в результате прочтения, когда читатель, находясь в определенной культурной ситуации, достраивает смысл произведения, заполняя смысловые лакуны, которые неизбежно, в большей или меньшей степени, осознанно или неосознанно закладывает автор. Феномен произведения представляется В. Изером как совокупность написанного и додуманного читателем. Поскольку, как правило, читателей у произведения большое количество, и все они рассматривают текст исходя из разных культурных, социальных, психологических ситуаций, в соответствии со своим опытом, то и смыслы произведения, вносимые этими читателями, стремятся к бесконечности. Следовательно, объем произведения в его целостности

постоянно растет. Таким образом, произведение складывается из всех интерпретаций, имевших к нему отношение за весь период его существования. Разумеется, для историка литературы больший интерес представляют не индивидуальные прочтения, а культурная парадигма интерпретаций: как понималось то или другое произведение различными социокультурными группами в различные исторические периоды и, соответственно, исходя из каких установок и предрассудков оно так понималось.

Таким образом, с точки зрения рецептивной эстетики конфликт интерпретаций либо является сугубо положительным явлением, поскольку каждая из сторон доращивает произведение новыми смыслами, либо вообще не проявляется как феномен, подменяясь плюрализмом интерпретацией, то есть совокупностью различных интерпретаций, не претендующих занять место друг друга.

Похожим образом рассуждает историческая эпистемология. Поскольку основным предметом ее изучения являются культурные универсалии[78], к которым, в частности, относится понимание истины в тот или иной период, то любая интерпретация, признанная истинной, будет истинной для эпистемологии.

И, как уже было сказано выше, на такой мета-уровень восприятия интерпретации и конфликтов интерпретаций выходит философская герменевтика в том значении, которое описал П. Рикер. Однако выход на мета-уровень оборачивается, по сути, снятием или даже нивелированием конфликта интерпретаций, поскольку из него вынимаются предпосылки, способствующие конкуренции, а именно: интерпретации перестают конкурировать за звание истинной.

Близка к вышеописанной модели также иудаистская традиция понимания правильной интерпретации. Правильная интерпретация в иудаизме не является тождественной истине. С этой точки зрения Писание представляет

собой логически связанную единую книгу и несет в себе Божью истину 1 . Однако эта истина не могла быть целиком и полностью выражена в словах, так как была передана поколению мудрецов, получивших ее непосредственно от Бога, и часть ее осталась в намеках и ощущениях. Поскольку последующие поколения хронологически все больше отдаляются от истины, то считается, что более древние поколения обладают большим и лучшим пониманием истины, нежели последующие, поэтому их интерпретации и суждения являются неоспоримыми. Однако более поздние интерпретации также имеют высокую ценность, поскольку «ряд конкретных вопросов мог не стоять остро перед Мудрецами предшествующих поколений, и они могли разобрать их в самом общем виде»[79][80], а следовательно последующие комментарии, касающиеся конкретных практических решений, черпаются из более поздних комментариев и интерпретаций. В целом, для иудаизма оказываются ценными все интерпретации (при условии соответствия основному критерию - логичности), поскольку они так или иначе проливают свет на истину в ее многогранности. Все расходящиеся мнения имеют общую основу. Соответственно, конфликт интерпретаций воспринимается как положительное явление, позволяющее более полно и с разных сторон понять истину. Однако, несмотря на ценность практически любой интерпретации, в еврейской традиции не размывается понятие истины, и, следовательно, конфликт интерпретаций не превращается в плюрализм интерпретаций.

Иудаистская традиция предлагает два способа разрешения конфликта интерпретаций:

1. Выяснение, что противоречащие высказывания принадлежат разным авторам и опираются на разные картины мира. Попытка найти то общее, исходя из чего писали свои высказывания авторы, и исходя из этой общей предпосылки синтезировать смыслы. (То есть, высказывания говорят об одном, но с разных точек зрения, для которых можно найти нечто общее).

2. Поиск границы влияния противоречащих высказываний и таким образом разведение сферы их применения. (То есть, высказывания, фактически, говорят о разном).

Итак, герменевты предлагают широкий спектр идей для построения и разрешения конфликта интерпретаций. Часть герменевтик считает его нежелательным и даже неприемлемым, другая часть - желательным и положительным. Различными будут и представления о возможности разрешения конфликта. В любом случае, наличие установки на поиск истинного смысла является неотъемлемым условием для возникновения конфликта интерпретаций, а различия в понимании истины интерпретаторами являются одной из возможных причин возникновения этого феномена.

Подводя итоги анализа критериев истинности интерпретаций, выдвинутых в рамках различных концепций истины, можно с уверенностью утверждать, что конфликт интерпретаций является неизбежным в герменевтике ввиду наличия различных подходов к пониманию истины. По сути, описанные выше представления об истине уже являют конфликт интерпретаций, возникший на методологическом и мировоззренческом уровне. Этот конфликт является продуктивным философским конфликтом в том плане, что для своего осмысления и возможного разрешения он заставляет выйти на уровень метатеорий, уровень философского осмысления основ ценностных установок, пресуппозиций, на которые опираются субъекты интерпретации. Именно осмысление конфликта является вариантом его снятия, снятия в философском смысле этого слова.

<< | >>
Источник: Ягудина Дина Сергеевна. КОНФЛИКТ ИНТЕРПРЕТАЦИЙ КАК СОЦИОКУЛЬТУРНЫЙ ФЕНОМЕН. Диссертация на соискание ученой степени кандидата философских наук. Волгоград - 2016. 2016

Еще по теме Специальные критерии правильной, или валидной, интерпретации:

  1. Различные критерии валидности интерпретации как методологические предпосылки конфликта интерпретаций.
  2. 1.2.1 универсальные критерии валидной интерпретации.
  3. Философская и специальные герменевтики: согласие и разногласия.
  4. §4. Понятие об истине и ее критериях у Канта
  5. Комментарии к Платону и работы по специальным платоническим проблемам.
  6. § 1. Прием или форма мышления
  7. 2.3 Виды конфликта интерпретаций и способы их разрешения в культуре.
  8. 2. Наука или прикладная дисциплина?
  9. Первое открытие: квадрат или пентаграмма?
  10. Интеллигенция и студенчество: авангард или союзник?
  11. Гуманизация техники: реальность или перспектива?
  12. Общество потребления, или зачем нужна техника?
  13. 4.1. Технологический прогресс - гуманизация или дегуманизация современного общества?
  14. Филолай: проблемы интерпретации
  15. 2.1. Понятие «конфликт интерпретаций»: операционализация для анализа культурных явлений.
  16. Если интерпретация воспроизводит только то, что Кант отчетливо сказал, то она не толкование
  17. Проблема интерпретации учения ранних пифагорейцев
  18. Место «Политики» в практической философии Аристотеля. Основные идеи трактата в интерпретации Ханны Арендт