<<
>>

Мифология и личная религия греков. Первые опыты прорицания и истолкования

Первая форма единения с Богом, единение с боже­ственной Сущностью не требует, чтобы люди собира­лись вместе для отправления культа. С другой стороны, существующее в коллективном отправлении культа по­читание Бога часто помогает взрастить индивидуаль­ное благочестие, вдохнуть в него новую жизнь.

В процессе продвижения к монотеизму мир духов и мир демонов не мог быть полностью уничтожен, вы­веден из мировосприятия греков. Он был только под­чинен власти антропоморфного божества или главного бога. Длительное время практика взаимоотношения с божествами (или духами) была предпочтительнее взаи­моотношения с этим главным богом, и этот выбор был зависим от того, кто оказывал большее влияние на ин­

тересы повседневной жизни людей —«низшие» (отно­сительно бога) духи и демоны или «высшие» силы. Если влияние «низших» сил оказывалось сильнее, то и по­вседневная религиозность людей определялась отноше­нием к ним, совершенно независимо от официального, повсеместно принятого греками Бога и рационализи­рованной, персонифицированной религии. В этой си­туации мифология стала занимать периферийное поло­жение и служила, в основном, для комментирования — доходчивого и понятного объяснения событий мира в его образном восприятии.

Такой тип понимания, когда миф может давать нача­ло общим идеям (и первым абстракциям) и представлять их в мифологически оформленных образах, соответствует примитивной фазе развития метафизической мысли, яв­ляется первым воплощением общих идей. Миф здесь яв­ляет собой недискурсивную символику и не основывается на аналитических и подлинно абстрактных методах. Выс­шее достижение, на которое способен миф, — это показ человеческой жизни и космического порядка, который обнаруживает эпическая поэзия. Поэтому мы можем аб­страктно манипулировать его понятиями в пределах ми­фологической формы, но когда эта форма исчерпывает­ся, естественная религия вытесняется дискурсивной и более точной формой мысли, а именно философией.

Особенность древнегреческого миропонимания ха­рактеризуется тем, что долгое время после принятия так называемой официальной религии люди, в особенности крестьяне, с их народной, аграрной религией, основан­ной на большом разнообразии поверий, запретов, цере­моний и обычаев, ограничивались верой в анимистичес­кую магию и колдовство, способное влиять на природ­ные процессы. В сфере же этической религиозности они в своем отношении к богу и священнослужителям (гада­телям, прорицателям, оракулам, жрецам) оставались в рамках строго формалистической этики do ut des10.

В дальнейшем, частью из-за индоевропейского втор­жения в Грецию и вытекающего отсюда смешения с местным населением, частью из-за первых опытов тео­логической систематизации, каждый греческий полис не только имел своего главного бога, как например: Афина в Афинах, Деметра в Элевсине, Аполлон в Ки- рее, Гера в Аргосе и т.д., но почитал также еще и дру­гих богов и богинь. Божеству данного полиса обычно приписывалось несколько функций, поскольку ему при­ходилось отвечать на многочисленные запросы соци­альной группы. Но когда на того же бога стали смот­реть как на члена семьи олимпийских богов, он приоб­рел более отчетливую персонификацию и конкретную функцию, которой выделялся и отличался от осталь­ных. В классический период (5—4 вв. до н.э.) процесс дифференциации Олимпийцев в соответствии с их фун­кцией завершился. Теперь бог рассматривался как по­кровитель человеческой деятельности, в первую оче­редь, профессиональной, поскольку считался ее родо­начальником. Например: Аполлон — покровитель искусства, Гефест — кузнец, Асклепий — врач, Афро­дита — плотская любовь, Афина — мудрость, Гермес — возвеститель воли богов и толкователь.

К главным, официально признанным богам родно­го полиса можно было обращаться с самыми разными просьбами. Например, можно было заказать скульпту­ру бога и высечь на камне слова, типа: «Я посвящаю Тебе, о, Богиня, этот памятник в надежде, что и Ты сделаешь для меня то-то и то-то».

Или: «Я принес Тебе столько же даров, что и мой сосед, так что и Ты, будь так добр и великодушен, дай мне не меньше того, что имеет мой сосед». Тем самым устанавливался некий договор между человеком и конкретным богом — запи­санный, материализованный, крепкий как сам камень, на котором он был высечен. Только по отношению к Афине — покровительнице всей сакральной земли Атти­

ки не допускалось никаких условных договоров или ка­ких-то вольностей. К тому времени, когда богам стали отводить совершенно определенное место в структурной организации мифа, в мифологическом сознании греков сложилось достаточно точное представление о том, ког­да, к кому из богов и с какой целью должна была быть обращена индивидуальная молитва. В этом случае все божества, независимо от их иерархии внутри мифа, рас­сматривались как одинаково значимые, а значение иных могло даже возрастать по мере обращенных на них на­сущных религиозных потребностей людей. Боги, кото­рые были непосредственным олицетворением космичес­кого ритма, являлись также олицетворением порядка в человеческом обществе. Например, Фемида родила от Зевса Ор, т.е. времена года: Эвномию, Дику, Ирену11. Обратим внимание на имена Ор: Эвномия — «Благоза- конность», Дика — «Правда», Ирена — «Мир». Таким образом, имена оиределенных богов стали представлять собой совершенно определенные абстракции и первые общие идеи, а также понятия социального порядка.

Другая тенденция развития религиозно-мифологи­ческого сознания состояла в том, что некоторым, в осо­бенности, главным богам пантеона, предпосылалась мно­гофункциональность. При этом бог не мог считаться всесильным богом, если в нем атрибут могущества не был подкреплен атрибутом справедливости. Сравним многочисленные эпитеты Зевса: Зевс Гексий — опора просителей, Зевс Ксений — защитник гостей, Зевс Горь­кий — наблюдает за соблюдением клятв, Зевс Проста- пайос — карает преступников. Сюда добавим и его титу­лы, указывающие на довольно древнее, архаическое про­исхождение: Зевс Басилевс (царь), Зевс Керавний (громовержец), Зевс Нефелегерета (собиратель облаков).

Боги часто воспринимались как реально существу­ющие, обитающие где-то поблизости, наблюдающие за людьми и обладающие теми же качествами, которые

присущи людям. С другой стороны, именно такого рода первые абстракции (а также первые наметки общих идей) ассоциировались в воображении древних греков с конкретными божествами и часто связывались с кон­кретными обстоятельствами частной жизни людей. Об­щий смысл обращенной к тому или иному богу просьбы или молитвы был направлен на то, чтобы получить под­держу со стороны бога или освободиться от страданий. Непостижимость страданий, в особенности страданий невинного человека, глубоко волновала людей. Поэто­му из идеи непостижимости страдания греки выводили идею воздаяния, которая основывалась на глубокой вере в справедливого Бога: «Зевс пошлет на преступников, пусть и поздно, ту, что карает — Эринию»12. Вечным и также непостижимым казался вопрос: почему страдает невинный человек? Столкнувшись с этим вопросом лицом к лицу, глубоко верующий человек, т.е. тот, кто не может допустить и мысли, что Бога не существует, или тот, кто ропщет, что бог несправедлив к нему (или думает, что боги отвернулись от него), в конечном сче­те, начинает искать Бога внутри себя, в собственной душе. Этот «поиск» Бога связан с осознанием себя как существа верующего, страдающего и ждущего чего-то определенного для себя. Поэтому эти ожидания одно­временно и самым непосредственным образом сопря­жены с познанием себя. По крайней мере, в тех же са­мых категориях.

Итак, все, что вскармливало личную религию гре­ков, имело непосредственное отношение к вере в воз­можность ожидаемого вмешательства в дела людей со стороны тех или иных конкретных богов. Главное, что позволяет размышлять о существовании личной рели­гии греков — это довольно отчетливые попытки выя­вить какие-то общие признаки собственно божествен­ного, приближаясь, тем самым, к пониманию сути бо­жественного и к осознанию возможностей человеческого

понимания: «Зевсова воля, она всегда Неуловима, недо­стижима.

Но и во мраке ночном Черной судьбы перед взо­ром смертных Светочем ярким горит она! Скрыты пути, повороты, тропы Зевсовой мысли от глаз людских»13.

Постижение божественного промысла сопряжено с личной верой в мудрость справедливого бога и предпо­лагает естественное стремление человека каким-то об­разом определить, узнать (или даже предугадать) боже­ственную волю, постичь те скрытые пути, повороты и тропы, которыми бог ведет человека. «О, ты, всего осно­ва, царь земли, Кто б ни был ты, непостижимый, — Зевс, Необходимость или смертных ум, — Тебя молю, — движе­ньем неприметным ты правильно ведешь судьбу людей»14.

Осознавая непостижимость божественного то как необходимость, то как ум, человек стремится уловить хотя бы неприметные движения, исходящие от бога, или даже просто намеки, приметы, понимание смысла которых помогло бы расшифровывать предуготованный человеку жизненный путь. Поэтому для древнего грека так важно было знать свою правильную судьбу. Не толь­ко простой смертный, но сами боги оказывались, по­рой, во власти предуготованной им судьбы. Так, в «Или­аде» (VIII, 401, 454) Зевс угрожает Гере и Афине, кото­рые собирались расстроить его планы: Ибо так я реку и сие исполнено будет, т.е. все уже предопределено и даже боги не смеют противиться воле Зевса. Но откуда исхо­дит эта вера людей в судьбу, и кто из смертных мог обладать знанием судеб людей? По образному выраже­нию Стокка, «идея предопределенного порядка судьбы в делах человека ...была вскормлена верой в оракулы»15.

Различные ожидания людей, связанные с той или иной функцией, которая предпосылалась многочислен­ным мифологическим божествам, определяли содержа­ние текста молитв, придавали смысл приносимых им жертв. Однако личное и непосредственное обращение к богу оказывалось все же не так действенно и надеж­

но. Оно было менее эффективно, чем та божественная коммуникация, в которую вступал священнослужитель или жрец, подготовленный для выполнения соответ­ствующего ритуала, проводимого в специально отведен­ном для этого месте — в святилище.

Дело в том, что ни простой труд манипулирования предметами, даже если они имеют сакральное предназ­начение, ни простое механическое угадывание или ка­кие-то иные действия, подражающие профессиональ­ной деятельности жреца и прорицателя, не являются истинным искусством. Настоящее искусство прорица­ния, согласно представлениям самих греков, подразу­мевает методическую разумность, что, однако, не отри­цает значение вдохновения при осуществлении правиль­ного прорицания. Во всяком случае, божественное вдохновение или «одержимость» подразумевается как в священнодействии, так и в акте истолкования получен­ного пророчества. Методическая разумность наиболее отчетливо раскрывается в тех случаях, когда источник ее является динамическим, а цель — философской. Поэтому даже на самый простой, обывательский воп­рос, обращенный к жрецу-прорицателю, тот не мог и не должен был отвечать: «Такова воля бога», но обяза­тельно разъяснять, растолковывать «волю бога» в пре­делах обсуждаемой проблемы.

<< | >>
Источник: Шульга Е.Н.. Когнитивная герменевтика. — M.,2002. - 235 с.. 2002

Еще по теме Мифология и личная религия греков. Первые опыты прорицания и истолкования:

  1. Методы истолкования прорицаний
  2. Искусство прорицания древней Греции и Рима
  3. Символическое истолкование и понимание мира
  4. Лекция вторая Что такое философия. Философия и религия. Философия и наука. Философия в современном мире
  5. Универсальные корни аллегорического метода истолкования
  6. Истолкование как способ удостоверения знания
  7. Глава 3 Библейская герменевтика: типология истолкования
  8. Глава 1 Паранепротиворечивость и истолкование
  9. Античная традиция истолкования «Алкивиада I».
  10. Глава 1 Исторические формы истолкования
  11. Глава 3 Герменевтика как искусство истолкования текста
  12. Глава2. Комментарий Прокла Диадоха на АлкивиадI ПЛАТОНА: МЕТОДЫ ФИЛОСОФСКОГО ИСТОЛКОВАНИЯ.
  13. Глава 1 Философская герменевтика и когнитивный аспект ее методологии
  14. 1. Античная Греция
  15. Оглавление
  16. «Герма» — Гермес — «герменевтика»
  17. Разработка Ямвлихом основных моментов неоплатонического комментария.
  18. § 2. Развитие человеческой индивидуальности как внутреннее устремление истории
  19. Абдуллин А.Р.. Философская герменевтика: Исходные принципы и онтологические основания: Препринт / Изд-е Башкирск. Ун-та. - Уфа,2000. 60 с., 2000