<<
>>

Истолкование как способ удостоверения знания

Отношение к прорицанию как к божественному посланию было свойственно многим народам, но прак­тика эта у разных народов имела свои специфические черты, свои особенности. Египтяне прорицали по дви­жению образов проходящих по улицам людей, а иудеи — по сакральным предметам и снам.

Пророчица Вавилон­ского храма была знаменита тем, что толковала сны. В Италии оракул Фортуны вопрошался по бросанию монет, и даже римские императоры не избегали этой процедуры, а инкубационные ритуалы бога Фавна были подобны ритуалам греческого героя Амфиария.

Изречения прорицателей и оракулов, большей час­тью иносказательные, нуждались в каком-то более или менее правдоподобном и при этом достаточно возвы­шенном истолковании. Труд правильного толкования и перевода скрытого смысла пророчеств на язык, дос­тупный пониманию, брала на себя особая группа лю­дей, специально для этого подготовленных. В моменты озарения они олицетворяли наступление божественной коммуникации, становились посредниками или вест­никами божеств, толкователями сокровенного смысла знания, как бы ниспосланного на них. Для того, чтобы правильно осуществлять функции «посредничества», от них требовался определенный поэтический дар, мисти­

ческий опыт и навык истолкования, который приобретал­ся в процессе обучения. Приемам и способам правиль­ного толкования обучались точно так же, как обуча­лись гимнастике, музыке, математике, ораторскому ис­кусству, грамматике, поэзии, философии. Правильное толкование — поэтически возвышенное, божественно глубокое, но понятное по смыслу — приравнивалось к искусству. Поэтому уже Платон в диалоге «Ион» (534с) говорит, что истолкователи воли богов — поэты. Истин­ность слов, произносимых прорицателем, не умалялась последующим их комментированием. Напротив, от ис­толкователя требовался совершенно иной дар — спо­собность додумывать и договаривать до конца то, что в данном изречении подразумевалось.

Со своей стороны, вопрошатель также должен был осознавать и давать себе отчет в том, что он желает знать, сопоставляя услы­шанное и истолкованное со своим внутренним опытом понимания и со своими ожиданиями.

Сопоставляя услышанное и желаемое, сравнивая услышанное и действительное, вопрошатель мог внут­ренне не соглашаться с тем, что ему говорил жрец-про­рицатель или недоумевать по поводу услышанного. Но это происходило только в том случае, если авторитет оракула снижали опыты неудачного комментирования. Поэтому интеллектуальная задача истолкователя состо­яла в том, чтобы передавать содержание слов оракула, домысливая, но не искажая их истинный смысл и зна­чение. Провозглашая свои истины, оракул демонстри­ровал бессознательность творчества, рассматриваемого как божественное проявление сущности его собствен­ного мышления — сущности, которая всегда лучше его самого как существа живого, но смертного. Однако же­лание человека знать то, что превосходит его разуме­ние, удовлетворялось лишь постольку, поскольку отве­чало насущным запросам и потребностям конкретного человека (вопрошателя). На самом деле, желание знать

все до конца не могло быть полностью удовлетворено, т.к. изречения прорицателя чаще всего не простира­лись дальше высказываний по поводу задаваемых ора­кулу вопросов. Мало вероятно, что эти высказывания носили объяснительный характер, т.е. ни прорицание, ни его последующее истолкование не объясняло причин, по которым следовало понимать изречение так, а не ина­че. Утвердительная форма высказываний оракулов, их лаконичность и определенная смысловая завершенность не требовала от истолкователя и интерпретатора каких- то дополнительных аргументов в пользу их истиннос­ти. Скорее всего, наилучшим аргументом была апелля­ция к авторитету самого Оракула, изречения которого чаще всего оставляли в стороне интеллект и понима­ние вопрошателя. Можно предположить, что понима­ние им смысла священных слов оракула чаще всего ог­раничивалось самоистолкованием фактического.

С этого момента два способа постижения опыта понимания непосредственно входят в игру — внутрен­ний опыт самоистолкования и опыт профессионально­го (чужого) комментирования, нацеленный на пости­жение смысла того, о чем оракул умалчивал.

Поэтому истолкователь (жрец-профет) «додумывал» или мыслен­но достраивал контекст высказывания согласно ситуа­ции, разъяснял смысл изречения в соответствие с за­данным вопросом или в границах проблемы. Эти два способа постижения опыта (свой — чужой) сопряжены с единственно важной с точки зрения проблемы пони­мания задачей — додумывать до конца, соотнося свой и чужой познавательный опыт. При этом разъяснение смысла изречения не требовало от истолкователя де­монстрации дара одержимости, но предполагало твор­ческое мышление и живое, хорошо развитое воображе­ние. При истолковании слов оракула контекст имел та­кое же значение, как, например, в случае истолкования размытых образов сновидений. Там фабула сна (образы

и весь сюжет) играла определяющую роль в деле пони­мания предначертаний, «вытягиваемых» истолковате­лем из впечатлений, о которых повествовал ему сам клиент. Для правильного понимания и правильного ис­толкования смысла слов оракула важно другое — уло­вить основной ход мысли, «схватить» идею и точно пе­редать смысл речи, даже если эта речь кажется бессвяз­ной, насыщенной иносказаниями, метафорами и образами. Поэтому от истолкователя (жреца-коммен­татора) требовался особый дар — умение быстро по­нять, «схватить» скрытый смысл этих иносказаний.

Напомню, что мы рассуждаем о том времени, когда искусство истолкования живого слова было изначально связано со священнодействием, в котором непредска­зуемость реакции прорицателя на обращенный к нему вопрос вполне согласуется с атмосферой сакрально-ри­туальных действий. В этих ритуалах и священнодействи­ях всегда предполагается незримое божество, бог, кото­рый внушает (нашептывает) истинное знание своему проводнику — оракулу. Обстановка священнодействия и вся драматургия, сопровождающая получение ожида­емого прорицания такова, что вопрошатель оказывает­ся вовлеченным в таинство. Все это вместе создает нуж­ный контекст. И то, что вопрошатель становится непос­редственным участником священнодействия, облегчает остальным участникам священнодействия реализовать главную их цель — разыграть миф ради заключенной в ней мудрости.

Услышать эту мудрость в голосе жреца — такова задача интерпретатора. Истолкованием же зани­маются ради смысла, содержащегося в этих словах, т.е. также ради заключенной в них мудрости. Поэтому истол­кование прорицания означает не что иное, как способ удостоверения некого знания. Особенность способа удо­стоверения этого рода знания такова, что здесь в ис­толковании присутствует нечто произнесенное, расска­занное. Но переданное (удостоверенное) таким обра­

зом, что в живом слове не содержится никакой иной возможности для опыта, кроме той, что была получена с помощью священнодействия, опирающегося на миф. Таким образом, миф оказывается носителем собствен­ной истины, недоступной рациональному объяснению, поскольку миф не может быть каким-то произвольным образом додуман.

Мифологическое предание, включенное в контекст священнодействия и в контекст истолкования, призва­но поддерживать неизменность культовой традиции, на которой строилась процедура прорицания. «Истина» мифа здесь составляет ядро истолкования и выступает в форме предопределения — «послания свыше». Но во всех иных случаях разум признает границы подвласт­ной ему действительности, например, когда проблема превосходит повествование о деяниях богов по отно­шению к людям. Здесь истолкование уже не может быть ограничено ссылкой на миф или на божественную предопределенность предрекаемых событий. Это откры­вает новые перспективы искусству истолкования, цель которого уже не сводится только к адекватному истол­кования жреческого знания и выходит за его пределы.

По мере того, как истолкование стремилось выра­зить множественность житейского опыта, придавая это­му опыту общий (единый) смысл, весь понятийный строй истолкований существенно и радикально изме­нился. Истолкование постепенно стало представлять со­бой такой род умственной (разумной) деятельности, в которой способность делать заключения (умозаключения) иллюстрировала способность человека получать знание из чистых понятий, оттеснив тем самым мифологичес­кое объяснение.

Поясню, что слово разум как понятие, отражающее способность человека, а также порядок вещей — это понятие Нового времени. У греков это внутреннее со­ответствие мыслящего сознания и разумного порядка

вещей первоначально выражалось представлениями о логосе, о слове. Высший способ мышления (посредством слов, речи, текста), благодаря которому открывалось истинное понимание вещей, греки именовали нус — это сфера идеальных образов и понятий человеческого ума и сознания.

Следующий этап развития искусства истолкования имеет отношение к проблеме понимания и интерпре­тации литературных текстов. Здесь более отчетливо можно обозначить тот особый метод и собственные ос­нования будущей дисциплины, связанной с искусством истолкования, указывающие на полезность такого рода деятельности. Но лишь тогда возникают средства к офор­млению деятельности истолкования, возрастающей до уровня теории, когда сам язык дает прочную базовую основу, от которой отталкивается истолкователь, и ког­да наличествуют долговечные и ценные литературные творения, вызывающие споры из-за различной их ин­терпретации и различного понимания этих сочинений. Тогда соперничающие или конкурирующие интерпрета­ции этих произведений вынуждают истолкователей ис­кать способы твердого закрепления найденных методов как наиболее действенных способов удостоверения мудрости (знания) и общезначимых правил понимания и соотно­сить эти методы и правила на практике.

Первые опыты постижения сущности истолкования имеют самое непосредственное отношение к обучению грамматике и литературной деятельности. Древнейшие ученые, свидетельствует Светоний, которые в то же время были поэтами и наполовину греками, которые, как из­вестно, учили в Риме и на родине на обоих языках, только переводили греков или же читали публично собственные латинские сочинения. Первым ввел в Риме изучение грам­матики Кратес из Малла. Он был знаменит в Риме тем, что устраивал беседы, без устали рассуждая, и этим по­дал образец для подражания. Подражание состояло в

том, что хорошие, но еще мало известные стихи, напи­санные или умершими друзьями, или еще кем-нибудь, тщательно обрабатывались и в результате чтений и тол­кований становились известными всеми. Обычай зак­репил за грамматиками греческое название; первона­чально же они назывались «литератами». Различие меж­ду «литератом» и «литератором», «грамматом» и «ученым» было вполне очевидным. Например, тот, кто знал науку кое-как, а не в совершенстве, обычно назы­вался «литератом». «Ученым», «литератором» называли тех, кто умел изящно, тонко и толково говорить и пи­сать, но собственно так именовали и толкователей по­этов, которых греки называли грамматиками36.

C этого момента фактически начинает складываться предметная область античной герменевтики. На ранних стадиях ее развития основное значение имеет не текст, а устное слово. Именно в устном слове человек соприкаса­ется с живым и одушевленным собеседником; он беседу­ет, рассуждает, задает вопросы, убеждает собеседника, реализуя собственную свободу. Отсюда — особое внима­ние к развитию голоса и речи как необходимая составля­ющая в постоянном стремлении совершенствовать и об­лагораживать тело (столь характерное для культуры ан­тичности), а также стремление совершенствовать технику убеждения. Отсюда же — образ мудреца, беседующего с внимающими ему учениками; и первые опыты система­тического изложения знания в форме диалога.

Итак, можно утверждать, что античная герменевти­ка формировалась, изначально ориентируясь на понима­ние принципов истолкования устного слова, на понима­ние необходимости пользоваться собственным голосом и речью и так уметь ее составлять, чтобы каждая мысль имела точный смысл, соответствующий той основной идеи, ради которой эта речь была составлена. Толко­вать поэтов — особая задача. Цель грамотного толкова­ния сводится к тому, чтобы понимать автора лучше,

чем он понимал себя сам. Другими словами, в отличие от истолкования отдельной мысли (высказывания) про­рицания, где важно было передать смысл пророчества, не искажая его адресное (ситуационно обусловленное) предназначение, в истолковании «поэтов» важно было сконцентрировать внимание на передачи основной идеи литературного произведения. Трудность получения пра­вильного понимания в этом случае состоит в том, что гипотетическая множественность и многозначность понимания (истолкования) может содержаться в самом тексте произведении. Понимание и истолкование ос­новного замысла литературного произведения, а также перемещение акцента на исследование скрытых сторон творческого процесса, который, кстати, мог и не осоз­наваться самим поэтом, всегда дает шанс для интер­претатора постичь уроки творческого процесса в его чистом виде. Такая внутренняя сосредоточенность на творческой стороне «сочинительства» показательна, поскольку уже не основной замысел или отдельная идея произведения оказывается в фокусе внимания исследо­вателя, а попытка понять творчество изнутри. Эта дво­якого рода задача, которую ставит перед собой герме- невтик, как раз и подтверждает мысль о том, что истол­кователь всегда стремится понимать автора лучше, чем сам он понимал себя.

Конечно, на характер истолкования огромное вли­яние оказывал субъективный фактор: личность самого интерпретатора, его талант или его аналитические спо­собности, его знание языка и знакомство с культурным фоном интерпретируемого произведения, а также мес­то и время (страна, эпоха, традиции). Все это вместе не могло не отразиться на той оценке, которую получало литературное произведение в данной интерпретации. Гипотетически число такого рода истолкований прямо пропорционально числу литературных произведений, ценность которых не умалялась во времени, но истори­

чески возрастала, составляя литературное и культурное наследие эпохи. Поэтому как сами оригиналы, так и все­возможные их комментарии также попадали в поле зре­ния истолкователей и исследователей — герменевтиков.

Вместе с интересом к исследованию литературных произведений систематичность такого рода исследова­тельской работы стимулировала деятельность по выяв­лению особых правил и методов интерпретации. Прак­тический интерес к профессиональной деятельности такого рода был связан с распространением (миграци­ей) и ростом знания, а потребность в достижении об­щезначимости в понимании тех или иных сторон (ас­пектов) знания во многом определяла успешность тех, кто занимался распространением (и приращением но­вого) знания: философы, поэты, учителя, воспитатели, переводчики, политики.

<< | >>
Источник: Шульга Е.Н.. Когнитивная герменевтика. — M.,2002. - 235 с.. 2002

Еще по теме Истолкование как способ удостоверения знания:

  1. Способ исследования и способ изложения
  2. Глава 3 Герменевтика как искусство истолкования текста
  3. 1. ПРЕДМЕТ И ЗНАЧЕНИЕ ЛОГИКИ В СИСТЕМЕ НАУЧНОГО ЗНАНИЯ
  4. 1.1 Теоретико-методологический статус системного подхода в структуре современного социально-политического знания
  5. 72. СПОСОБЫ ДОКАЗАТЕЛЬСТВА ГИПОТЕЗ
  6. Способы овладения сокровенным знанием
  7. 76. КРИТИКА, ЕЕ ФОРМЫ И СПОСОБЫ
  8. 2.3 Виды конфликта интерпретаций и способы их разрешения в культуре.
  9. Глава 1 Паранепротиворечивость и истолкование
  10. Методы истолкования прорицаний
  11. Универсальные корни аллегорического метода истолкования
  12. Символическое истолкование и понимание мира
  13. Глава 3 Библейская герменевтика: типология истолкования
  14. Античная традиция истолкования «Алкивиада I».
  15. Глава 1 Исторические формы истолкования