<<
>>

§ 4. Учение Платона о началах мнимого

Усмотрение идей в качестве причин чувственно воспринимаемых вещей сулило решить две задачи: во-первых, оно выявило предмет, адекватный от­влеченному мышлению, а, во-вторых, оно обещало адекватно объяснить единство чувственно воспринимаемых вещей.

Успешному окончательному завершению этой работы препятствовало только то, что между умозритель­ным и чувственно воспринимаемым видами реальности не было обнаружено их единства. Рассудочная, «физическая» трактовка Платоном идей как со­вершенно самостоятельных, самодостаточных и полностью обособленных от чувственно воспринимаемых вещей делала невозможным их единение. Даже построение идей на основе «деятельностной» парадигмы не могло снять трудностей теоретического и методологического характера, поскольку недос­таточно подвергнуть изменению одну из противоположностей, не преобразо­вав при этом другую. Реформировать следовало не только представления об умозрительных идеях и их началах, но и представления о началах чувственно воспринимаемых вещей. Не только идеи нужно было мыслить такими, чтобы они могли взаимодействовать с чувственно воспринимаемыми вещами, но и вещи необходимо помыслить такими, чтобы они могли взаимодействовать с идеями. Правильнее было бы сказать, что начала чувственно воспринимае­мых вещей должны быть такими, чтобы они были в чем-то едиными с идеями и их началами.

На наш взгляд, в «Тимее» на примере анализа Платоном «неразумной» причины хорошо заметна требуемая самой теорией тенденция: он пытается построить такое представление о началах чувственной воспринимаемости вещей, которые (начала) были бы не только отличными от идей и их начал, но и тождественными им, ибо в противном случае ни о каком их единстве не могло бы быть и речи.

289

Это очень важная тенденция для наблюдения за тем, как изменяется мышление Платона под воздействием «потребностей» теории и методологи­ческих представлений.

На примере «неразумной» причины видно, как посте­пенно прокладывает себе «дорогу» разумное мышление, как оно, первона­чально оттеснив рассудок из представлений об идеях, теперь вытесняет его из сферы представлений о чувственно воспринимаемых вещах. Разумное мыш­ление подготавливает обе противоположности - идеи с их началами и чувст­венно воспрнимаемые вещи и их начала - к тому, чтобы они позволили ус­мотреть их единство. Платоновская «неразумная» причина суть хороший пример того, как разумное мышление преобразует (пусть даже и не до конца) рассудочное понятие для своих нужд. Без этой работы «метафизическая» ис­следовательская программа не нашла бы своего последовательного заверше­ния.

Платон понял умозрительное не как субъективное состояние, а как объ­ективную реальность, лежащую в основе не иллюзорных и не чисто логиче­ских, а вполне объективных явлений - чувственно воспринимаемых вещей. Эти вещи суть явления сущности (отЗоих1), поэтому они должны быть и тож­дественными ей, и отличными от неё. Чтобы быть явлением, чувственно вос­принимаемая вещь должна быть именно самой сущностью, и в то же время должна содержать в себе что-то отличное от сущности, что-то её искажающее или, по крайней мере, преломляющее.

Трактовка вещей как явлений или теней идеей делает неизбежной поста­новку вопроса о том, что собственно «преломляет» идею, деля её на сущность и явление, что есть та среда, то «иное», соприкосновение с которым превра­щает идею в явление? Платон должен был показать ту реальность, в которой преломляется умозрительное, и указывал на то, что сам ход его рассуждений принуждает его к этому2.

1 О слове ouaiaсм.: Лосев А.Ф. История античной эстетики. T.3. Высокая классика. М., 1974. С.226-231; ЛосевЛ.Ф. Очерки античного символизма и мифологии. М., 1930. С. 306-307, 328-329, 338, 464-468, 588- 592. Лингвистический анализ греческого глагола «быть», ставшего исходным для формирования слова оиота см.: Бенвенист Э. Категории мысли и категории языка // Бенвенист Э.

Общая лингвистика. М., 1974. С. 107-114.

2 См.: Платон. Тимей 49 а. В самом деле, в силу умозрительности идей совершенно недостаточно их простого наличия для понимания вещественного мира, именно как чувственно воспринимаемого; чувст-

290

Местоположение искомого начала предопределяет его основные свойст­ва. Оно должно быть иным для умозрительной идеи и чем-то похожим на чувственно воспринимаемые вещи; но оно должно быть и подобным идее, и отличным от чувственно воспринимаемых вещей1.

Будучи иным для идеи, оно не должно иметь, по крайней мере, важней­ших свойств идеи: это иное должно быть немыслимым2, нецелесообразным, неупорядоченным, нелогичным. Его неразумие является препятствием для его познания. Иное должно быть и подобным идеям - вечным, неразруши­мым3, умозрительным, поскольку лишь при этом условии идеи могут с ним взаимодействовать. Поскольку оно участвует в создании чувственно воспри­нимаемых вещей, оно должно, как и идеи, представляться сущностью: ведь в явлении проявляется не только идея, но и её иное, и оно так же преломляется через идею, как идея преломляется через него.

Будучи отличным от чувственно воспринимаемых вещей, это иное должно представляться чувственно невоспринимемым4, но не так, как чувст­венно невоспринимаемы умозрительные идеи. Одновременно оно должно быть и тождественно чувственно воспринимаемым вещам, раз оно участвует в их строительстве. Поэтому оно должно в себе иметь чувственно невоспри-нимаемые (и при этом не связанные с идеей) свойства чувственно восприни­маемых вещей.

Если, далее, из чувственно воспринимаемых вещей удалить умозритель­ную целесообразную упорядоченность и сами ощущения, важнейшим усло­вием осуществления которых является внешность по отношению друг к другу и к тому объекту, от воздействия которого возникают ощущения, то останет-

венно воспринимаемые вещи существуют совершенно не так, как существуют идеи этих вещей; вещест­венность и чувственная воспринимаемость последних указывает на необходимость предположения еще одного начала, обладающего принципиально иными свойствами в сравнении с умозрительным.

1Если бы оно было совершенно отличным от идеи, то оно не могло бы с ней взаимодействовать; если бы оно совершенно отличалось от чувственно воспринимаемых вещей, то оно не могло бы участвовать в их создании.

" Немыслимость вовсе не означает непредставляемости. Его можно мнить, но его нельзя мыслить так, как можно мыслить саму мысль - по законам логики. Это иное нелогично, его не выведешь из самого мыш­ления, в мышление его нужно привнести извне самого мышления: чтобы составить мнение об этом ином, следует выйти за пределы логики и обратиться к чувственному восприятию.

3 См. там же, 52 Ь.

4 Как по другому можно отличаться от чувственно воспринимаемого? Только одним способом - быть чувственно невоспринимаемым, быть свободным от чувственного восприятия.

291 ся свойство, способное обеспечить неупорядоченную внешность и внешние взаимодействия. Искомое начало может быть в таком случае понято как на­чало внешних взаимодействий, способных производить лишь случайное и беспорядочное. Платон так и называет это иное - «род беспорядочной причи­ны».

Значительное число возникающих вещей имеет количественную опреде­ленность - величину, некую не логическую, но именно физическую экстен­сивность, которой нет в идеях. Эта физическая экстенсивность обнаружива­ется в пространственных характеристиках чувственно воспринимаемых ве­щей. Поэтому искомая причина должна быть началом количественной опре­деленности вещей, началом их физической экстенсивности, их пространст-венности.

Еще один фактор может локализовать поиск. Явления возникают, т.е. пе­реходят от своего небытия к бытию. Указанное начало как именно начало всех явлений, должно мниться в качестве небытия всех явлений, но в то же время и в качестве их бытия, поскольку оно, отличаясь от каждого из явлений в отдельности, дает им то, чем они «заполняют» место своего возникновения. Возникновение указывает на то, что откуда-то бытие должно прибывать к возникающему, из чего-то оно должно строиться.

Таким образом, получается, что второе помимо идей начало явлений должно быть чувственно не воспри­нимаемым умозрительным (но не тождественным идеям) нечто, которое со­общает чувственно воспринимаемым вещам возможность возникать, полу­чать место, предоставлять материал для заполнения этого места. По этим двум важнейшим функциям - давать место для возникающего и давать ему «материал» для возрастания - Платон дал началу явлений название «воспри­емницы» и «кормилицы» всякого рождения1. Осталось определиться с тем, что могло бы обладать такими свойствами, какая вещь могла бы иметь такие странные и взаимоисключающие характеристики.

Платон был далек от предположения, что лучшими претендентами на эту роль являются традиционные для «физики» стихии — огонь, воздух, вода и

См.: Платон. Тимеіі 49а.

292 земля. Они не умозрительны, вполне чувственно воспринимаемы и совер­шенно не изначальны, а производны. На их производный характер указывает хотя бы тот факт, что эти стихии превращаются друг в друга, теряют собст­венный вид и принимают вид иной. «Когда мы видим, — говорит Платон, — как нечто — хотя бы огонь — постоянно являет себя то одним, то другим, надо говорить не об "этом", а о "таком"»1. Иными словами, огонь не следует считать самостоятельной и неизменной сущностью, но стоит рассматривать как лишь форму выражения чего-то иного, какой-то другой сущности, отлич­ной от огня и от того, во что он превращается. Лишь то, что не меняется в этих превращениях, достойно называться сущностью. «Только сущность, внутри которой они получают рождение и в которую возвращаются, погибая, мы назовем "то" и "это"» . Такой сущностью, по мысли Платона, следует считать, условно говоря, пространство и то, что может быть понято как веще­ство, которые он и назвал терминами «восприемница» и «кормилица».

В диалоге «Тимей» Платон обозначил иное по отношению к умозритель­ным идеям начало явлений словом хюРа- У этого слова есть одно вполне обычное значение3, которое при этом может с успехом использоваться в фи­лософских целях.

Хсора - значит «место». Именно в этом значении оно фигу­рирует в «Тимее» и переводится как пространство. Это одно из наиболее сложных и неясных понятий, как признается сам Платон. Сложность трактов­ки этого понятия обусловлена, видимо, его местоположением и задачами: во-первых, оно должно быть понято как имеющее близость к умозрительному типу реальности, к идеям, а во-вторых, с его помощью должны стать понят­ными, по крайней мере, внеположность чувственно воспринимаемых вещей,

1 Там же, 49d.

2 Там же, 50а.

3 Если иметь в виду именно слово х^ра, то оно и само многозначно, и Платоном использовалось в раз­ ных значениях в зависимости от контекста. Прежде всего, следует отметить, что слово хюра в обычном его употреблении обозначало «страну», «земли», «местности». Именно так использовал это слово Пла­ тон, например в «Законах» (См.: «Законы» 760 b-d). Однако он придавал ему и иные оттенки, употребляя его в значениях «пастбища и пашни» (см.: «Государство» 373 (1-е), «корабельных лесов» (см.: «Законы» 705 с); иногда появлялся оттенок, согласно которому речь идет не просто о стране, а о «нашей» стране, т.е. о «родине», «отечестве» (см.: «Государство» 373 с). Использует Платон слово хшРаивболее локаль­ ном значении — как места торговли (см.: «Законы» 915 d). Этим словом Платон обозначает также то, что можно было бы назвать «областью», «сферой» и т. и. . Ничего специфически философского в указанном употреблении обнаружить не удается. Более подробно об эгом можно прочитать: Бородай Т.Ю. Семан­ тика слова choraу Платона // Разыскания (Dzetemata). Вопросы классической филологии. VIII. М., 1984. С. 58.

293 их «величинность», наконец, возникновение и гибель. Это понятие обречено быть единым и в то же время множественным, сложным, поскольку ему над­лежит находиться между идеями и чувственно воспринимаемыми вещами. Оно должно представлять собой своего рода «лестницу» свойств, восходящих от одного полюса реальности (идеи) к другому (чувственно воспринимаемые вещи). Вероятно, за эту сложность неразумной причины Платона и упрекают, видя в указанной сложности неразработанность им понятия места и сближе­ние его одновременно и с пространством, и с материалом1. В этой ситуации одни исследователи полагают, что Платону удалось вывести только понятие пространства, а до понятия материи он не успел добраться; иные убеждены, что у Платона речь идет о самой настоящей материи, но, поскольку это поня­тие вводится им впервые, то твердого названия для него ещё нет, а слово «хо­ра», наряду с другими словами (мать, кормилица, восприемница всего суще­го) представляет собой просто более или менее удачную метафору2.

Возможно, Платон в самом деле не продумал до конца понятие «нера­зумной причины», не дошел до полного понимания как недостатков своей доктрины, так и её потенциала. Но это не должно означать, что он не разо­брался также и в причинах, вызвавших к жизни само представление о «хоре». Кажется, что Платон хорошо понимал задачу, которую поставило перед «не­разумной причиной» предположение о том, что в основе чувственно воспри­нимаемых явлений лежат умозрительные сущности. Поэтому какие бы слова обыденной речи ни использовал Платон для обозначения «неразумной при­чины», они должны были одновременно объяснить её близость к умозритель­ной причине и к чувственно воспринимаемым вещам, объяснить специфику последних в сравнении с первой, а именно: внеположенность явлений в от-

«Главная трудность, или неясность, заключается в том, - пишет ТЛО. Бородай, — что Платон называет термином «хора» пространство, предмет, который, судя по описанию его самим Платоном, есть не что иное, как материя. Как можно совместить в одном понятии материю и пространство?» (Там же, с. 59). Отчасти, конечно, можно в некоторой мере согласиться с С.С. Лверинцевым, заметившим, что для пла­тоновского языка свойственна игра словами и «полная неустойчивость употребляемой терминологии» (Аверинцев С.С. Классическая греческая философия как явление историко-культурного ряда. // Новое в современной классической филологии. М., 1979. С. 56-57.).

2См.: Бородай Т.Ю. Семантика слова choraу Платона // Разыскания (Dzetemata). Вопросы классической филологии. VIII. С.59-60.

294 ношении к своей сущности (идее) и друг к другу1 и свойственное именно яв­лениям единство бытия и небытия, выражающееся в возникновении и гибели. Стоит ли удивляться тому, что данное начало оказалось сложным по своему устройству, что в нем должны найти отражения как те свойства, которыми оно сближается с идеями, так и те, которыми она близка чувственно воспри­нимаемым вещам. При этом оно должно оставаться отличным, как от идей, так и от чувственных вещей.

Прежде всего Платон должен был понять, каково местоположение всей сферы явлений, понять, что есть то отличие, которым явления, как было ска­зано, отличаются от сущности (идеи); своей отличающейся от сущности ча­стью что-то в явлении должно находиться вне сущности. Полностью они не совпадают, поэтому явление не может полностью находиться там же, где сущность. Значит, должно быть допущено что-то, что приняло бы в себя «из­быток» того, чем явление отличается от сущности2.

Далее, одна идея лежит в основе многих явлений; произведенные одной сущностью явления должны быть вне друг друга, иначе их не было бы много,

Все чувственно воспринимаемое множественно, а каждый элемент этого множества находится вне лю­бого другого.

" При этом следует иметь в виду, что дело здесь не могло ограничиться простым утверждением, что «не­разумная причина», из которой наполовину сделано явление, отлична от идеи, не умозрительна. Воз­можно, что если бы перед исследователем стояла задача чисто логического рассмотрения проблемы со­отношения чувственно воспринимаемого и умозрительного, то такое утверждение оказалось бы и доста­точным, но физический аспект рассмотрения (не путать с «физической» исследовательской програм­мой!), который Платон предпринял в «Тимее», требовал именно физически изобразить их отличие. Это значит, что их отличие должно быть представлено как некая физическая пещь, как некая сущность. Если мы с позиции логического мышления говорим, что чувственно воспринимаемая вещь не тождественна умозрительной идее (её умозрительности), что в чувственно воспринимаемом есть то, чего нет в умозре­нии, то что это означает с физической точки зрения? Только то, что отличающиеся вещи должны нахо­диться вне друг друга. То, что является тождественным для логического мышления, с физической точки зрения представляет собой просто одну вещь; то, что в логике различно, в физической реальности нахо­дится вне друг друга. Логическая граница в физической сфере принимает форму пространственной отде-ленности (Не лишним было бы напомнить, что связанное с «хорой» слово дорі^ю означало «ставить от­дельно», «отделять»). Если в логике Платон предположил, что чувственно воспринимаемое отлично от умозрительного, то в физике он должен был это отличие представить именно физически, допустив некую сущность, расположенную вне сферы умозрительного. Если чувственно воспринимаемая вещь не тожде­ственна идее, то у чувственно воспринимаемого должно быть свое место, не тождественное месту умо­зрительной идеи. Сфера чувственно воспринимаемого находится вне сферы умозрительного. Место, сле­довательно, есть термин, который обозначает специфический характер отличий, которые имеют место в границах физического типа реальности. Проблема места чувственно воспринимаемых вещей делается насущной, как только вопрос различия умозрительного и чувственно воспринимаемого переносится из логической сферы в физическую. Хора, следовательно, суть такое место, такая точка или сфера реально­сти, которая располагается вне сферы идей, вне ума. Хора есть место определенной сферы реальности, и одновременно граница, отличающая её от другой сферы реальности.

295 а было бы только одно явление1. Получается, что начало явлений должно быть устроено таким образом, чтобы позволять явлениям возникать2, и одно­му явлению возникать вне другого. Иначе говоря, возникая одно вне другого, явления должны иметь место для себя, следовательно, должно быть то, что впустило бы явление в себя, что позволило бы ему появиться, дало бы ему место вне сущности и вне другого явления. Хора, т.о., есть такая сфера, пре­ломляясь в которой одна умозрительная идея превращается во множество своих проявлений, каждое из которых находится друг вне друга. Все, что ни появляется здесь, появляется вне чего-то другого.

Внешность, если из неё удалить чувственно воспринимаемое содержа­ние, окажется связанной с протяженностью, да и протяженность не построить без внешности .

Простое эмпирическое наблюдение показывает, что любая вещь занима­ет какое-то место и без оного существовать не может. Иметь место для физи­ческой вещи означает быть. Выражение «иметь место» имеет такое же значе­ние для возникающих и гибнущих явлений, какое, если угодно, для умозри­тельных идей имеет бытие.

О чувственно воспринимаемой вещи как о существующей, т.е. имеющей место, можно говорить лишь в том случае, если вещь определена. Причем, не логически определена, а физически, т.е. внешним способом. Пределами у ве­щи могут быть её количественные (пространственные) границы. Устранение границ лишает вещь определенности. Логично предположить, что место дан­ной вещи суть то, что находится внутри соответствующих границ (включая эти последние) за вычетом из них материала, из которого построена указан­ная вещь. Возникая, вещь занимает место, отвоевывает его у других вещей, погибая, она теряет его, перестает иметь место. По мере вырастания или

1Как говорил Аристотель, не может два тела находиться в одном месте (См.: Аристотель. Метафизика 1076 Ь).

" Т.е. получать бытие вне сферы, занятой сущностью: там, где сущность, нет возникновения и гибели, поэтому явление возникает в другой сфере - там, где бытие сметано с небытием, т.е. вне сущности. 3К примеру, протяженная линия, строится таким образом, что точка из равного себе состояния выносит­ся вовне себя самой и только тогда превращается в линию. Если вне точки не поставить другой точки, или если точку не вывести из её «точечного» положения вовне, линии не получится. Протяженность мо­делируется внеположением чего-то к чему-то. Внешнюю «величинность», количественность и должна объяснить «неразумная причина».

296 уменьшения вещи должно «расти» или «убывать» занимаемое ею место. Если понимать под местом то, что находится внутри количественных границ вещи (исключая материал), то следует иметь в виду, что хора любой вещи индиви­дуальна. Для каждой конкретной появляющейся вещи есть свое место, в не­котором смысле неотделимое от первой, которое движется вместе с ней в пространстве или покоится1. Следует при этом заметить, что своей индивиду­альностью место отличается от того, что обычно называется пространством, которое лишено индивидуальной определенности и является условием внеш­него перемещения вещей. Это обстоятельство указывает, кстати, на то, что вещь может двигаться в пространстве вместе со своим местом. Вещь может переходить из одной точки в пространстве в другую, но не может выходить за пределы своего места2.

С другой стороны, место не только равно вещи, но и отлично от неё, ибо последняя включает в себя чувственно воспринимаемый и умозрительный элементы, которые не совпадают с местом. Будучи отличным от вещи, место есть нечто отдельное и самостоятельное в сравнении ней. Однако самостоя­тельность и инаковость места по отношению к вещи вовсе не означает, что оно может существовать без вещи. Вовсе нет. Возникая, вещь дает существо­вание и своему месту, ибо если бы не было вещи, не было бы и её места. Из чего возникает место вещи, если оно возникает вместе с ней, будучи отлич­ным от неё? Должно быть что-то, что позволяет вещи приобрести место, и главная функция чего в отношении возникающих вещей - воспринимать их в себя и тем самым давать им место (позволять им иметь величину и само бы­тие).

Обращает на себя внимание то обстоятельство, что платоновское мыш­ление не задерживается на эмпирическом наблюдении, могущем лишь кон-

1 В «Тимее» Платон говорит, что восприемница находится в движении под действием того, что в неё вхо­ дит (см.: Платон. Тимей 50 с).

2 Иначе о месте говорит Аристотель, отождествляя его с положением вещи в трехмерном пространстве: «Что место есть нечто - это ясно из взаимной перестановки [вещей]; где сейчас находится вода, там по­ сле ее ухода - как, [например], из сосуда - снова окажется воздух, а иногда то же самое место займет еще какое-нибудь [тело]; само же [место] кажется чем-то отличным от всего появляющегося в нем и сме­ няющего [друг друга]. Ведь в том, в чем сейчас находится воздух, раньше была вода; таким образом, яс­ но, что место и пространство, в которое и из которого они переходили, было чем-то отличным от них обоих» {Аристотель. Физика, IV, 208 b1-8).

297 статировать, что все тела имеют свои места. Логика, схожая с той, которая управляла мышлением Платона при поиске идей, обнаруживала свое присут­ствие и в случае с неразумной причиной. Эта логика подталкивала Платона к выяснению вопроса о том, есть ли что-либо общее для многих мест многих вещей? Есть ли во многих хорах нечто единое, что-то одно, что, будучи од­ним, лишь проявлялось бы множеством мест для многих вещей?1 Платон ут­вердительно ответил на эти вопросы, допуская, что есть такое место, единое для всех частных мест2. Об этой сущности Платон говорит как об одной при­роде, всегда в единственном числе, всегда «тождественной, ибо она никогда не выходит.за пределы своих возможностей»3, и приемлющей не одно какое-то тело, а все тела4. Место, которое, будучи одним и единичным, приемлет все тела, он и называет восприемницей, дающей место всему рождающемуся. Важным и очень трудным является вопрос о том, что собой представляет хора, если мысленно отвлечься от всей совокупности родившихся вещей и представить её саму по себе? Не единожды и в разных выражениях Платон говорит, что восприемница, хоть и приемлет все тела, но при этом она «нико­гда и никоим образом не усваивает никакой формы, которая была бы подобна формам входящих в нее вещей»5. Более того, воспринимающее начало «чуж­до всех форм, которые ему предстоит воспринять» . Платон называет воспри­нимающую сущность незримым7, бесформенным1 и всевосприемлющим ви-

1Речь не идет об образовании некоей абстракции места, некоего отвлеченного понятия. Подобно тому, как Платон идею понял как вполне реальную умозрительную пещь, так же он хотел понять и всеобщее место - как реальную, если угодно, единичную универсальную «вещь» - место, в котором реально нахо­дятся другие, занятые вещами места. Как множество ощущений - состояний души - находится в одной единственной душе, так и множество мест находятся в одном единственном универсальном месте. - Если вещь не может быть без места, то логично допустить, что место входит в бытие вещи и в некото­ром смысле даже тождественно бытию вещи. Но будь хора - универсальная восприемница - только тож­дественной бытию какой-то определенной вещи, не было бы места для вновь возникающего, и оно не возникло бы. Множественность же явлений свидетельствует о том, что место также и не тождественно вещи. Хора всей своей сутыо тождественна и бытию, и небытию конкретной вещи, потому что в понятие места входит не только то, что составляет содержание конкретной вещи, но и то, что не является данной вещью, а ограничивает её именно в данном месте и проявляется в виде другой вещи. Известно ведь, что всякое определение есть отрицание: окружность определяет (дает место) не только то, что находится внутри неё, но и то, что снаружи.

3 Платон. Тимей 50 Ь.

4 См., например: Платон. Тимей 50 Ь.

5 Платон. Тимей 50 Ь-с.

6 Платон. Тимей 50 (1-е.

7 Его незримость обусловлена чувственной невоспринимаемостью начал, призванных объяснить как раз само чувственное восприятие.

298 дом . Принимая в себя любые оттиски, говорит Платон, она порождает кажи-мость, будто в разное время бывает разной .

Со стороны своей тождественности бытию любой конкретной вещи хора проявляет себя способной принимать в себя любые формы. Со стороны же своей нетождественности бытию конкретной вещи она свидетельствует о свободе от конкретных форм как данной, так и любой вещи и потому бес- . форменна4.

Вышеприведенные высказывания Платона, хоть и косвенно, но могут истолковываться в пользу того, что под формой тела им понимается прежде

1 То, чему суждено принимать в себя различные формы, лучше всего сделает это, если само будет лише­ но каких-либо форм, «как при выделывании благовонных притираний прежде всего заботятся о том, что­ бы жидкость, в которой должны растворяться благовония, по возможности не имела своего запаха» (Платон. Тимей 50е).

2 См.: Платон. Тимей 51 а-Ь.

3 См.: Платон. Тимей 50 с—d.

4 Хотя логика платоновских рассуждений о бесформенности восприемницы выглядит в общем и целом вполне правдоподобной, здесь имеются неясные моменты. Прежде всего, не вполне очевидно, что Пла­ тон вкладывает в понятие бесформенности. Этот аспект представляется важным, потому что от его по­ нимания зависит, то, какое содержание будет усвоено самой восприемнице. Платон говорит о том, что восприемница не усваивает никакой формы, которая была бы подобна формам входящих в неё вещей (См.: Платон. Тимей 50 Ь-с). Из этой фразы ясно пока только то, что формы приемлемых восприемни­ цей вещей ей самой не свойственны. Чуть ниже Платон более определенно говорит, что «начало, кото­ рому предстояло вобрать в себя вес роды вещей, само должно было быть лишено каких-либо форм» (Платон. Тимей 50 е—51), из чего следует, что указанное начало должно быть бесформенным не в отно­ шении к конкретным вещам, а само но себе. Это понять уже сложнее, тем более, что аналогия с лишен­ ной запаха основой для благовоний, посредством которой он поясняет спою мысль, не вполне корректна, ибо указанная в аналогии основа вовсе не совершенно бесформенна.

Как вообще Платон употребляет слово «форма» (цорфч), и что следует понимать иод формой рож­дающихся вещей, которые не свойственны восприемнице? В контексте, могущем прояснить значение данного слова, оно используется в «Тимее» несколько раз, причем, как правило, в качестве характери­стики геометрических фигур. Так, он говорит, что «всякая форма тела имеет глубину» (Платон. Тимей 53 с), а глубина суть пространственная (в определенном смысле геометрическая) характеристика. Ниже Платон говорит о том, что земля не может под воздействием огня или иных стихий превратиться в по­следние, «не может принять иную форму» (Платон. Тимей 56 d-c), при этом известно, что она не может этого сделать по причине особенности геометрического устройства тела земли. Земля не может стать водой, воздухом и огнем, поскольку построена из не конвертируемых геометрических элементов. Невоз­можность принять землей иной формы означает в данном контексте, что кубическое устройство земли не способно принимать форму тетраэдра, октаэдра и т.п. За указанной фразой следует фрагмент, в котором Платон говорит так: «Напротив, вода, дробимая огнем или воздухом, позволяет образоваться одному телу огня и двум воздушным телам, равно как и осколки с одной рассеченной части воздуха могут поро­дить из себя два тела огня» (Там же). При этом известно, что речь идет прежде всего о возможности гео­метрического деления сложных объемных геометрических фигур. Еще в одном месте Платон усматрива­ет причины текучести воды в неоднородности её состава и, главное - в форме очертаний (См.: Платон. Тимей 58 d-e) икосаэдра, позволяющей этой фигуре легко выходить из состояния равновесия. При объ­яснении многообразия запахов, Платон отказывается выводить их из «простых форм», а сделанные им чуть выше рассуждения о «механизме» обонятельных ощущений свидетельствуют в пользу того, что Платон под простыми формами имеет в виду геометрические фигуры (См.: Платон. Тимей 66 е-67 d), причем не всегда объемные, как следует из диалога «Критий», в котором он говорит «о форме прямоли­нейного четырехугольника» (См.: Платон. Критий 118 b-d. Альбин писал о платоновской восприемнице, что «когда материя принимала форму пирамиды, возникал огонь, с формой октаэдра она принимала ка­чества воздуха и т.д. (см.: Альбин. Учебник платоновской философии //Платон. Диалоги. М., 1986. С.452).

299 всего геометрическая форма оного. Если же припомнить, что восприемнице не свойственно усваивать никаких форм входящих в неё вещей и что сама она бесформенна, то это должно означать, что восприемница сама по себе, вне присутствующих в ней вещей, по меньшей мере, не структурирована, не по­строена по принципу ни одной из четырех стихий, не подобна ни тетраэдру, ни кубу, ни другим фигурам. Как минимум восприемницу нельзя отождеств­лять с некоторым стереометрически оформленным материалом. Что же она тогда такое?

В вопросе о том, что собой представляет эта неразумная причина, иссле­дователи не пришли к единству. В литературе по этому поводу сложились разные точки зрения. Некоторые авторы придерживаются мнения, которое отождествляет восприемницу и материю. По этому пути мысль комментато­ров пошла уже в древности. К примеру, Альбин, популярно излагая учение Платона, отождествил пространство (место) и материю («хюле»), доведя их различие до различия имен одного и того же1. Гомперц, сославшись на самого же Платона2, учившего, что пустоты нет, категорически настаивал на том, что под восприемницей следует понимать исключительно материю . О том, что пустоты в заполненном телами пространстве нет, Платон действительно писал, да и Аристотель сообщает об этом же4; но тождественна ли восприем­ница пустоте, или, наоборот, материи? Первоматерией называет хору В.П. Визгин5. Т.Ю. Бородай, правильно подметив, что платоновская хора нераз­рывно связана с находящейся в ней вещью, склонна на этом основании чрез­вычайно сблизить её с материей аристотелевского типа6. И.Д. Рожанский прямо отождествляет восприемницу с материей7, а шероховатости такого отождествления (например, отсутствие специального термина, её бесформен-

См.: Альбин. Учебник платоновской философии // Платон. Диалоги. М., 1986. С. 447. " Речь идет, к примеру, о том месте в платоновском «Тимее», где мыслитель говорит о не существовании пустоты в пространстве, наполненном веществом (см.: Платон. Тимей 79 Ь).

3 См.: Gomperz. Griechische Denker. В.2. Sokrates und Platon. W., 1903. S. 484.

4 См.: Аристотель. О возникновении и уничтожении 325 b33. В аристотелевском тексте речь идет имен­ но о пустоте, как незаполненном никакой физической вещью трехмерном пространстве.

5 См.: Визгин В.П. Генезис и структура квалитативизма Аристотеля. М., 1982. С. 14.

6 См.: Бородай Т. Ю. Семантика слова choraу Платона, с. 71.

7 См.: И.Д. Рожанский. Развитие естествознания в эпоху античности, с. 378-379.

300 ность и т.п.) он объясняет тем, что понятие материи было еще новым для древнегреческого мышления, поэтому и непродуманным1.

Потребность в понятии «материя» очевидна и обоснована. На стороне тех, кто ищет у Платона это понятие, имеется известная правота. В самом де­ле, чувственно воспринимаемые вещи возникают, значит, должен быть мате­риал, из которого они могли бы это делать. Должно быть усмотрено что-то, что способно внятно функционировать в роли материала для сложных тел. Такое понятие у Платона имеется, и в его лице у сторонников отождествле­ния неразумной причины и материи есть довольно сильный, хотя и не бес­спорный, аргумент.

Речь идет о чувственно не воспринимаемых основах чувственно воспри­нимаемых вещей - о геометрических фигурах. Как уже отмечалось выше, Платон отказал огню, воздуху, воде и земле в статусе всеобщего универсаль­ного материала всего телесного. Стихии представлялись ему производными. Очевидно, что огонь и прочее — это тела, а всякое тело имеет глубину, кото­рая по необходимости должна быть ограничена природой поверхности. Вся­кая же плоская поверхность состоит, по Платону, из треугольников, посколь­ку элементарная поверхность задается с помощью трех точек. Все многообра­зие треугольников Платон сводит к двум, из которых каждый имеет по одно­му прямому углу и по два острых, причем в одном случае острые углы равны, а в другом — нет. Из этих треугольников лучшими кажутся Платону равно­бедренный и такой, в котором квадрат большей стороны в три раза превыша-

«Читая "Тимея", - пишет И.Д. Рожанский, - мы как бы присутствуем при зарождении понятия материи. Это понятие было для греков новым и ещё неясным; не случайно Платон характеризует «третий вид» как нечто темное и трудное для понимания» {Рожанский И.Д. Развитие естествознания в эпоху античности, с. 379). Думается, что не таким уж и новым было понятие .материи во времена платоновского философст­вования, если под материей понимать материал, из которого что-то составляется. По крайней мере, в платоновском «Тнмее» оно не рождалось: в некотором смысле в качестве материала функционировали уже гомеомерии Анаксагора, корни Эмпедокла, и, что совершенно несомненно, атомы Левкиппа и Де­мокрита. Правильнее было бы сказать, что это понятие не рождалось в платоновском «Тимее», а преоб­разовывалось, приспособлялось для нужд формирующегося идеализма. Предположение о том, что в ос­нове чувственно воспринимаемых вещей лежат идеи, инициировало переосмысление понятия «материа­ла», который должен быть таким, чтобы иметь возможность взаимодействовать с умозрительными идея­ми. Темным и трудным это понятие было скорее не в силу своей принципиальной новизны, а само по себе, благодаря значительно более сложному своему «устройству» (не умозрительно, но воспринимает умозрительные идеи; чувственно не воспринимаемо, но связано с чувственным восприятием) в сравне­нии с тем, что предлагали его предшественники.

ЗОЇ

ет квадрат меньшей . Указанные треугольники ложатся в основу четырех ви­дов геометрических фигур — тетраэдра, октаэдра, икосаэдра и куба. Первые три вида слагаются из одного и того же неравнобедренного треугольника, а куб — из равнобедренного, и потому лишь тетраэдр, октаэдр и икосаэдр мо­гут преобразовываться друг в друга, но не в состоянии превратиться в куб, равно как и наоборот, этот последний не может трансформироваться в любую из первых трех фигур 2.

Для философского анализа конкретные стереометрические соображения Платона не столь интересны, как его предположение об атомистической ос­нове чувственно воспринимаемой реальности. Неделимую основу последней он усмотрел в совокупности плоскостных форм. Именно они представляют собой тот рубеж деструкции трехмерных тел, перейти который Платон не пы­тался (по крайней мере, в своем «писаном учении») или не хотел; именно они суть атомы и, если ограничиваться текстом диалога, с них начинается физи­ческий тип реальности. Нельзя не признать, что это очень интересная пози­ция, ею ставится проблема природы физического пространства, его размерно­стей3. Многим трехмерность физического пространства кажется исходной, само собой разумеющейся и ни к чему иному не сводимой. Позиция Платона в этом вопросе, как представляется, была принципиально иной. Сложное раз­рушимо и разлагается на более простые явления. Трехмерность тел для него не изначальна, она рождена вместе с трехмерными телами4, она сложна (тре­бует трех измерений) и есть продукт более «простой» плоскостной реально­сти (два измерения), построенной по определенным законам.

См.: Платон. Тимей 53с—54Ь. 2 Там же, 54с.

Очевидно, что Платон задумывался над проблемой размерности пространства и вещей. Если в про­странстве находятся вещи с разным числом измерений, то размерность пространства самого по себе, все­общего пространства, должна отличаться от размерности вещей. Неподобие пространства формам вещей может быть и на уровне чувственно воспринимаемых качеств, и на уровне их пространственной органи­зации. Ведь вещи подобны друг другу в том числе и как трехмерные, а пространство, как говорит Пла­тон, «не усваивает никакой формы, которая была бы подобна формам входящих в нее вещей» (курсив наш. — С. Л.) (Платон. Тимей 50 Ь). Л то, что Платон задумывался о разнообразных размерностях и да­же размышлял о способах их моделирования, подтверждается текстом «Тимея». В одном месте диалога он говорит, «что если бы телу Вселенной надлежало стать простой плоскостью без глубины, было бы достаточно одного среднего члена для сопряжения его самого с крайними. Однако оно должно стать трехмерным, а трехмерные предметы никогда не сопрягаются через один средний член, но всегда через два» (Платон. Тимей 32а—Ь).

4В тексте «Тимея» сказано: «Пусть же образ пирамиды, рожденный объемным...» (Платон. Тимей 56 Ь— с) и чуть ниже: «...вторым по рождению мы назовем воздух...» (см. там же).

302

К сожалению, Платон не говорит вразумительно, является ли этот про­цесс чисто геометрическим, повторяющим лишь логику действий геометра, либо же он одновременно и физичен и воспроизводит закономерности самой физической реальности (в этом случае геометрическое и физическое совпа­дают в общих чертах)? Не ясно, что собой представляют и из чего созданы сами эти треугольники, из которых складываются тетраэдры и т. п.? Что по­нимать под объемными фигурами, сложенными из плоскостных треугольни­ков? Как физически представить плоскость, не представляя её объемно, как должен физически выглядеть тот материал, из которого построена плоскость, чтобы поверхность тела была упруга и непроницаема, чем должно быть за­полнено неплоскостное внутреннее пространство объемной фигуры, чтобы объемное тело было тяжелым и обладало всеми физическими параметрами? Если все-таки объемные фигуры собираются из треугольников, то какие силы связывают плоскости в одно целое? Словом, в этой части платоновской фило­софии воспроизводятся те же проблемы и трудности, связанные с выведением физического из математического, с которыми столкнулись пифагорейцы. Все эти вопросы, весьма важные для целостности и последовательности концеп­ции, остались, к сожалению, без ответа в границах «писаного учения».

Именно потому, что платоновские тексты не оставляют шансов быть достаточно адекватно и точно истолкованными, указанная проблема по-разному видится исследователями. Некоторые из них не находят иного спо­соба понять платоновское учение о плоскостях, лежащих в основе трехмер­ных тел, как предположить, что сами плоскости есть тела. Так, Ева Закс пи­шет: «Нельзя отрицать, что треугольники, из которых Платон "составляет" тела, сами являются телами»1. Это весьма соблазнительное, но мало эффек­тивное предположение, поскольку оно не решает проблемы, поставленной самим Платоном, желавшем вывести трехмерную реальность из двухмерной. Если бы Платон и в самом деле полагал, что указанные треугольники суть те­ла, а они, как известно, трехмерны, тогда возникает закономерный вопрос: для чего Платону потребовалось объемные пирамиды сводить к объемным же

1Sachs Е. Die fiinf platonischen Когрег: Zur Geschichte der Matematik und der Elementenlehre Platons und der Pythagoreern. B.,1917. S. 215.

303 треугольникам. Да и сами эти объемные треугольники должны были бы иметь некую правильную форму объемности, например форму пирамиды. Предположение такого рода лишает смысла само сведение пирамид и т.п. к треугольникам, ибо проблема этим не решается, а всего лишь отодвигается.

Несколько более правильным выглядит предположение Эрчера-Хайнда, который полагает, что «плоскости являются реальными плоскостями, но они не образуют тела, они выражают просто закон их образования»1. Но еще бо­лее верную, на наш взгляд, позицию отстаивает Мюглер, по мысли которого «oxoixsiiovПлатона - это оказывающая сопротивление поверхность, поле сил: в таком случае ни пустота внутри элементарных полиэдров, ни проблема веса не приводят больше к затруднениям»2. Апелляция к силе действительно спо­собна смягчить остроту поставленных выше вопросов и снять проблему уп­ругости плоскостей, внутреннего наполнения объемов и т.п. Другое дело, близка ли эта позиция самому Платону?

Как бы там и ни было, трехмерные вещи производны, производны и со­ставляющие их объемные фигуры, разложимые на плоскостные треугольни­ки. Но что можно сказать о последних? Логика подсказывает, что они не мо­гут быть абсолютно изначальными; если о них рассудить так же, как это сде­лал Платон с трехмерными вещами, то и плоскость можно счесть сложной, состоящей из линий и точек. Линию же логично свести к точкам и движению. Почему Платон остановился на плоскостях? То, из-за чего он вышел за пре­делы трехмерности, ещё можно понять, но почему он именно двухмерные треугольники превратил в атомы, уразуметь сложно.

Чего бы ни требовала логика и потребности учения, в «Тимее» Платон атомизировал именно плоскостные треугольники. Они вполне могут функ­ционировать в роли материи, из которой складывается, по крайней мере, трехмерная реальность3. Вот только можно ли такую материю считать чем-то изначальным, можно ли её считать началом возникающих вещей? Еслибы

1 Archer-Hind R.D. Timaeus. L.; N.Y., 1888. S. 204.

2 Mugler Ch. Platon et la recherche mathematique de son epoque. Strasbourg. 1948. S. 121.

3 И.Д. Рожанский, усмотрев атомистические тенденции в платоновском мышлении, поспешил поставить его в зависимость от атомизма Демокрита (Рожанский И.Д. Развитие естествознания в эпоху антично­ сти. М., 1979. С. 371-387). Едва ли это верно.

304 это было и в самом деле так, то Платон, вероятно, говорил бы не о трех, а о четырех «родах» - об идеях, о становящихся вещах, о материи и о простран­стве. Текст, однако, этого не подтверждает, и не единожды Платон на третье место среди начал ставит именно пространство1 и ничего не говорит о том, из чего возникает становящееся2.

Как представляется, позиция, называющая восприемницу материей, воз­можно, в какой-то степени оправдана, но все-таки существенно и не вполне правомерно упрощает платоновскую мысль. В пренебрежении тем, на что сам Платон делает очевидный нажим - именно в пренебрежении пространствен­ными чертами восприемницы, и следует усмотреть существенный недостаток разбираемой позиции.

Имеет место и другая точка зрения, которая, в противоположность пер­вой, усматривает в восприемнице пространство. Э. Целлер, к примеру, на­стаивал на том, что «под так называемой материей Платона мы должны по­нимать в его смысле не массу, заполняющую пространство, а только само пространство» . Похожие соображения высказывал В. Виндельбанд, сбли­жавший восприемницу с апейроном пифагорейцев, а последнего - с пустым пространством4.

1 См.: Платон. Тимей 52 а -Ь; 52 d.

2 Можно, конечно, попытаться отождествить восприемницу с материей (плоскостными треугольниками), но в «Тимее» есть указания на то, что восприемницу следует понимать невещественно и именно про­ странственно. Само название «восприемница» прежде всего указывает не на то, что из неё что-то состав­ ляется, а на то, что она что-то в себя принимает. Конечно, на это можно возразить, что и о веществе по­ зволительно сказать, что оно принимает в себя отпечатки чего-то иного. Но Платон прямо говорит о вос­ приемнице как о сущности, именно внутри которой рождается рождающееся (См.: Платон. Тимей 50 d). Сказать так о веществе было бы не грамотно и не логично: внутри вещества находится вещество же, а уж само вещество находится внутри чего-то иного - пространства.

3 Целлер Э. Очерк истории греческой философии, с. 130.

4 См.: Виндельбанд В. Платон. Киев, 1993. С.100-101. Скорее всего, это допущение неверно ни в отноше­ нии пифагорейцев, для которых апейрон представлял собой именно тело, а не пустоту (пустота появля­ лась вследствие сгущения и разрежения первотела), ни в отношении платоновской восприемницы. Спра­ ведливости ради стоит отметить, что в «Тимее» имеются такие места, в которых свойства восприемницы позволяют интерпретировать их как свойства и пространства, и вещества, благодаря чему они могут ук­ репить в уверенности сторонников как одной версии, так и другой. К примеру, в 50 а-Ь «Тимея» Платон говорит о том, что рожденные вещи, погибая, возвращаются в ту сущность, внутри которой они некогда получили свое рождение (См.: Платон. Тимей 50 а-Ь). Возвращение вещей в результате их гибели в не­ кую сущность неизбежно вызывает ассоциацию со стихиями «физиков» и побуждает думать, что и Пла­ тон ведет речь о некоем веществе, не тождественном, правда, ни одной из чувственно воспринимаемых стихий. Конечно, эти же свойства можно приписать также и месту, но стихиям их приписывать привыч­ нее. (Но с другой стороны, слово «внутри», как уже говорилось, в состоянии посеять сомнение в том, что речь идет о материале. Ведь когда мы говорим о возникновении чего-то, мы скорее скажем, что «нечто возникает из материала», чем «нечто возникает внутри материала». Если же возникновение происходит из материала, то в определенном смысле материал попадает внутрь вещи, а не она внутрь его.). Далее,

305 Предположение о том, что восприемница не есть вещество, вовсе не оз­начает, что она есть пустое пространство (промежуток между телами, не за­нятый другими телами). Если под последним понимать пустое именно трех­мерное пространство, то вряд ли их можно отождествлять, поскольку трех­мерная пустота есть, как уже говорилось, всего лишь уровень явлений, а не уровень начал. Начала, лежащие в основе трехмерных вещей, создают не только эти вещи, но и само трехмерное пространство, в котором они сущест­вуют; более того, создавая трехмерные вещи, начало этим самым создает и их пространство. Действительно, между трехмерной пустотой и заполненным трехмерным пространством нет принципиального различия, между ними есть лишь чувственно воспринимаемое различие. Пустое пространство по статусу своему не более фундаментально, чем пространство наполненное. Тело есть наполненность пространства; перемещение этого тела из определенной точки пространства в другую его точку, делает первую пустой, а вторую - напол­ненной. То, что было наполненным, стало пустым, а то, что было пустым, на­полнилось. Каждая из этих точек пространства изменила своё состояние на противоположное. Между тем, по мысли самого Платона, то, что превраща­ется во что-то иное, не может рассматриваться как изначальное. В случае та­ких превращений правильно было бы допустить, что превращающиеся друг в друга состояния есть всего лишь явления, но никак не сущности. Так, по

Платон приводит известный пример с золотом и вслед за этим говорит: «Вот так обстоит дело и с той природой, которая приемлет все тела» (Платон. Тимей 50 Ь-с Платон. Тимей 50 Ь-с). И эти его слова непроизвольно склоняют к предположению о том, что речь у Платона идет именно о веществе. Следует, правда, заметить, что в только что приведенном примере можно говорить лишь об аналогии, а последняя используется как раз в тех случаях, когда обсуждаемый предмет непосредственно недоступен, прояснить же его можно только с помощью чего-то другого, что и подобно ему, и отлично от него. В данном при­мере золото в чем-то подобно восприемнице, но почему в нас непроизвольно возникает предположение, что подобны они именно своей вещественностью? Ведь если на место золота подставить не какое-то аб­страктное вещество, а восприемницу, понимаемую как невещественное место, то пример не потеряет своей эффективности. Кроме того, указание Платона на то, что восприемница движется, способно окон­чательно убедить в том, что речь идет о веществе (См.: Платон. Тимей 50 с). Правда, если восприемницу не отождествлять с пустым трехмерным пространством, а сблизить именно с невещественным местом, то движение последнего тоже не покажется чем-то невозможным. Наконец, отрицание Платоном пустоты укрепляет тех исследователей, которые избрали путь отождествления восприемницы и материального субстрата. Например, в 79 Ь-с Платон, описывая взаимоотношение воздушных масс во время дыхания, дважды замечает, что пустоты нет (См.: Платон. Тимей 79 Ь-с). Но нельзя не видеть, что в данном месте Платон рассуждает об эмпирическом явлении, а не о началах эмпирического, он говорит о воздухе и прочем, которые, с его точки зрения, не могут претендовать даже «на роль слогов». На уровне явлений нет пустоты, т.е. незаполненности промежутка между двумя телами каким-то третьим телом. Следует, однако, иметь в виду, что здесь речь идет вовсе не о восприемнице, которая занимает уровень начал и, строго говоря, не тождественна не только веществу, но также и пустоте (пустому пространству).

306 крайней мере, Платон поступил с огнем, воздухом и прочими стихиями. Если вещь движется в пустом пространстве, то оба они - и вещь, и пространство -суть только явления. Если трехмерное тело, т.е. наполненное трехмерное про­странство, есть явление, то и пустое трехмерное пространство, окружающее трехмерное тело и меняющееся с ним местами, есть такое же явление — явле­ние как идей, так и восприемницы. Пустое пространство есть явление воспри­емницы в такой же степени, как и какая-то пространственно выраженная вещь. Трехмерное пространство есть явление пространства как такового, оно представляет собой поверхностный уровень пространственной реальности, который является непосредственным условием существования внешних объ­ектов и опосредствованным условием существования внутренних (не­трехмерных) объектов. «Хора» — начало явлений, следовательно, и самого трехмерного пространства, как пустого, так и наполненного. Принимая в себя чувственно воспринимаемые тела, восприемница участвует в создании не только самих этих явлений, но и явленных условий их существования1.

Есть еще одна трактовка платоновской хоры, также понимающая её как пространство, правда, не как трехмерное пространство физических вещей, а как математическое. Так, Ю. Штенцель, полагал, что %fopaесть «промежу­точный член между идеями и физической деятельностью для математическо­го построения мира... И это начало наглядного (данного созерцанию) протя-женного развертывания он назвал yfopv.» . П.П. Гайденко трактует платонов­скую хору как предпосылку существования геометрических предметов3.

Следует, видимо, согласиться с К.А. Сергеевым и Я.А. Слининым в том, что «в «Тиме» Платона хора — это не пустота, не материя, а некая «бездна», «зияние», некий «потенциальный простор», некое вечное, глубинно неисчерпаемое простирание» {Сергеев К.Л., Слинин Я.А. Природа и разум: античная парадигма, с.32).

1Stenzel J. Zahl unci Gestalt bei Platon und Aristoteles. Leipzig-Berlin, 1924. S.86.

3См.: Гайденко П.П. Эволюция понятия науки: Становление и развитие первых научных программ, с. 177-178. Нужно признать, что обозначенная точка зрения на платоновскую восприемницу имеет под собой некоторые основания и правоту. Геометрические объекты, отличные от идей и имеющие в своем устройстве элементы протяженности, должны иметь место. Причем, их место должно быть, с одной сто­роны, вне идей и, с другой стороны, вне трехмерного пространства, поскольку их размерности сущест­венно отличаются друг от друга. Поэтому вполне оправданным является предположение о существова­нии места именно для геометрических тел. Однако непонятно, почему хора отождествляется именно с математической реальностью и понимается в качестве предпосылки существования математических объ­ектов. Неужели же это понятие введено только для «размещения» математических объектов? Какой бы был в них смысл и надобность, если бы не существовало физических объектов? Математические объекты имеют смысл только потому, что есть объекты физические, имеющие при этом количественные характе­ристики, отсутствующие в идеях. Как представляется, учение Платона испытывало первостепенную по-

307

В связи с только что приведенной трактовкой хоры необходимо упомя­нуть позицию И.Н. Мочаловой. С её точки зрения, платоновская хора должна быть понята не как пространство математическое, а как пространство умопо­стигаемых подобий идей1. По мысли И.Н. Мочаловой, Платон выдвинул по­нятие хоры как ответ на академическую критику, имевшую тенденцию к ото­ждествлению идей либо с родо-видовыми понятиями, либо с математически-ми сущностями . По мнению Платона, пишет И.Н. Мочалова, причиной не­правильного понимания идей в Академии было отождествление самой идеи с её умопостигаемым подобием, будь то понятие «человек», «тройка» или «круг». Человек сам по себе и круг сам по себе - это идеи, умопостигаемые сущности, но и видовые понятия «человек» или «круг» - тоже принадлежат к области мысли, хоть и не являются идеями . «Пытаясь сформулировать раз­личие между ними, - продолжает исследовательница, - Платон и вводит по­нятие %сора как обозначающее этот род сущностей»4.

На наш взгляд, это очень правильное соображение, поскольку оно отве­чает платоновскому замыслу относительно хоры - стать восприемницей всего того, что отличается от идей и чье существование связано с возникновением. И тем не менее, мы считаем возможным несколько дополнить позицию ис­следовательницы и не ограничивать задачу хоры тем, чтобы быть местом только для умозрительных подобий идей. Как представляется, само предна­значение восприемницы - давать место всему, что способно к возникнове­нию, свидетельствует в пользу того, что ее нельзя сводить к чему-то одному -к месту для чувственно воспринимаемых вещей, к месту для вещей матема-

требность именно в том, чтобы понять природу физического. Оно (учение) объективно было направлено на то, чтобы найти единство между умозрительными идеями и чувственно воспринимаемыми физиче­скими вещами. Какой смысл был в том, чтобы найти место для математических вещей и не найти его для физических? Если бы Платон понял хору как место математических объектов, то после этого нужно бы­ло бы проделать похожую работу в отношении объектов физических, а уж после этого искать общее для них место. Вероятно, ограничивать хору математической реальностью было бы не совсем верно; видимо, правильнее было бы допустить, что хора есть место для разных, в том числе и для математических пред­метов.

1См.: Мочалова И.Н. Понятие х

<< | >>
Источник: ЛЕБЕДЕВ Сергей Павлович. ГЕНЕЗИС ПЕРВЫХ ФИЛОСОФСКИХ ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИХ ПРОГРАММ. Диссертация на соискание ученой степени доктора философских наук. Санкт-Петербург - 2008. 2008

Еще по теме § 4. Учение Платона о началах мнимого:

  1. 2.2. Школа Аттика и комментирование Платона.
  2. Эстетические мифологемы Платона
  3. Комментарии к Платону и работы по специальным платоническим проблемам.
  4. 2.3. Порфирий как комментатор Платона.
  5. Глава2. Комментарий Прокла Диадоха на АлкивиадI ПЛАТОНА: МЕТОДЫ ФИЛОСОФСКОГО ИСТОЛКОВАНИЯ.
  6. § 1. Учение М. Шелера о ценностях
  7. § 2. Учение В. Виндельбанда о ценностях
  8. Бугай Дмитрий Владимирович. Прокл Диадох как комментатор Платона. Диссертация на соискание учёной степени кандидата философских наук. Москва - 2001, 2001
  9. § 2. Учение о единстве Плотина и Лосева
  10. 3.8. Учение о демонах.
  11. 3.7. Учение Прокла об βpocei^7.
  12. § 1. Учение Н. Гартмана о ценностях
  13. § 3. Учение Г. Риккерта о ценностях
  14. 3.4.1. Учение о душе и видах душ.
  15. § 2. Учение М. Шелера о моральных ценностях
  16. § 2. Учение Н. Гартмана о царстве моральных ценностей
  17. Глава 5. УЧЕНИЕ РУССКИХ ФИЛОСОФОВ О ЦЕННОСТЯХ
  18. § 2. Учение русских философов об идеальности и объективности
  19. Учение о красоте и триада благо-мудрость-красота.
  20. ВВЕДЕНИЕ