<<
>>

Рациональный уровень познания

Формой рационального познания является мышле­ние. Мышление - это направленный процесс переработки информации в когнитивной системе живых существ. Мышление осуществляется в актах оперирования внут­ренними ментальными репрезентациями, которые под­чиняются определенной стратегии и приводят к возник­новению новых ментальных репрезентаций [15, с.

691].

Ментальные репрезентации могут создаваться на базе восприятий и представлений. В этом случае мышле­ние предполагает активную конструктивную деятель­ность, осуществляющуюся посредством категорий, кото­рые задают схемы построения чувственного опыта инди­вида. Дж. Брунер отмечает, что категории не только упо­рядочивают представления индивида, осуществляя синтез многообразия чувственного опыта (Кант), но и являются обязательным условием любого восприятия, поскольку познающий субъект всегда воспримет только то, что укла­дывается в категориальную схему [13, с. 141-142].

Чувственный опыт не может существовать независи­мо от определенных схем и категорий, поэтому сам процесс восприятия может рассматриваться как процесс решения интеллектуальных задач, связанный с использованием пер­цептивных гипотез. Восприятие - извлечение перцептив­ной информации о мире в результате активной деятельно­сти субъекта. Активная деятельность субъекта проявляется как во внешних действиях, так и в использовании схем сбо­ра информации. Именно поэтому Лекторский называет восприятие особой формой мышления [13, с. 140]. В вос­приятии мир не отражается, а конструируется с помощью когнитивных схем (конструктов), которыми оперирует субъ­ект в мышлении на бессознательном уровне. Неслучайно Гельмгольц высказывает предположение, что восприятие может быть понято как бессознательное умозаключение. Причем когнитивные схемы в основном возникают в ре­зультате взаимодействия с миром, но могут иметь врож­денный характер.

Приобретенный чувственный опыт позволяет выяв­лять причинно-следственные связи между явлениями окру­жающей действительности.

Их обнаружение необходимо для предсказания событий и приспособления к условиям среды. Установление связей и отношений осуществляется на основе устойчивых познавательных привычек мышле­ния (как индивидуальных, так и социальных). Однако как отмечает Д. Юм, природа держит человека на почтитель­ном расстоянии от своих тайн. Разум человека стремиться найти сходные чувственные качества явлений, происхо­дящих в разное время, и ожидает, что они приведут к од­нородным действиям, которые воспринимались раньше. Однако человек может получить достоверные сведения только относительно тех объектов и того периода време­ни, которые были охвачены в данном опыте.

Опыт не может распространяться на будущее время и на другие объекты, которые могут быть подобны пер­вым только по виду. «Природа дана нам только раз», по­рядок природы может изменяться. Прошлое может пере­стать служить правилом для будущего, всякий опыт станет бесполезным и не даст повода ни к какому выводу. Поэто­му с помощью каких бы то ни было аргументов из опыта доказать это сходство прошлого с будущим невозможно, коль скоро все эти аргументы основаны на предположе­нии такого сходства [30, с. 43-45]. Получается, что все уста­новленные причинно-следственные связи в картине мира субъекта могут иметь лишь гипотетический характер. Са­мо понятие причинности является лишь производным нашего воображения. Оно было введено для того, чтобы 77

привести в порядок сенсорный опыт человека. Причин­ность не может быть выведена из данных опыта логиче­ски, поскольку с помощью органов чувств человек вос­принимает лишь последовательность событий, что одно событие следует за другим.

Например, субъект может наблюдать как человек рубит дерево топором, затем он увидит, что дерево пада­ет. Его разум свяжет эти два события друг с другом, вы­двинув предположение, что человек стал причиной паде­ния дерева. Однако в любом случае субъект воспринимает лишь последовательность событий, а установленные им причинно-следственные связи являются лишь произволь­но выбранным внутренним конструктом, удобным для объяснения явлений окружающей действительности.

С тем же успехом можно сказать, что причиной падения дерева стала сила гравитации.

Однако отказаться от установления причинных свя­зей субъект не может, поскольку они позволяют интерпре­тировать и предугадывать события и на их основе кон­струируется целостная картина мира. Кроме того, здесь присутствует психологический момент: выявленные при­чинно-следственные связи дают ощущения безопасности и питают иллюзию, что многие вещи человек способен контролировать.

На процесс мышления индивида влияют не только чувственный опыт, с опорой на который индивид уста­навливает причинно-следственные связи, но и язык. Швейцарский лингвист Ф. Соссюр в своей работе «Курс общей лингвистики» определяет язык как систему знаков, 78

которая реализуется в речевом акте. В каждой языковой сущности - в знаке - можно выделить две стороны: означа­ющее, в качестве которого выступает звуковой образ (выра­жение), и означаемое - смысл (содержание представления о предмете действительности), который закладывается чело­веком. Знаки, предназначенные для выражения идей, без­различны к их содержанию, функционирование знаков за­креплено в традиции и передается из поколения в поколе­ние с некоторыми изменениями. Таким образом, знаки не­обходимо рассматривать как ментальные конструкты, несу­щие в себе смысл, который обусловлен культурной тради­цией. В любой культуре можно выделить универсальные инвариантные языковые конструкты, которые упорядочи­вают мировоззрение людей и влияют на их мышление и по­ведение. Таким образом, язык позволяет нам не столько опи­сывать реальность, сколько создавать ее посредством уни­версальных инвариантных языковых конструктов. Языковые конструкты, хотя и созданы людьми, продолжают автоном­ное, независимое существование в пространстве культуры, оказывая влияние на сознания людей.

Гумбольдт В. отмечает, что «в каждом языке заложено самобытное миросозерцание» [6, с. 80]. Следовательно, язы­ки создают многообразие культурных миров, которые от­личаются своей уникальностью и неповторимостью.

Субъ­екты осуществляют конструирующую деятельность на осно­ве материала культурной памяти. Материал культуры по­всеместно представлен в виде символических систем разной степени сложности. Данные символические системы хранят и предают наиболее ценные с точки зрения той или иной 79

культуры представления и знания о мире и субъекте. Многообразие символических систем свидетельствует о многообразии онтологий. Таким образом, онтологическая проблематика сводится к проблеме «дешифровки» наибо­лее значимых социокультурных кодов, открывающих до­ступ к пониманию реальности.

Язык всецело определяют картину мира субъекта. Как писал Л. Витгенштейн «границы языка определяют границы мира», то есть субъект может познать только то, что может быть выражено в языке. Язык является для Вит­генштейна, как и для многих структуралистов, тем инва­риантом, который обуславливает субъективацию реально­сти. Реальность дается субъекту через язык и является вто­ричной по отношению к языку данностью. Смысл значе­ния и представления о реальности конструируется в про­цессе языковой игры, которая состоит из определенных шаблонов действия, поэтому представления о реальности, сконструированные в рамках определенной общности или культуры, нельзя рассматривать как истинные или ложные. Истолкование символов языка осуществляется в соответствии с «сеткой предпочтений» (Рикер) той или иной теоретической системы, которую выбирает субъект, при этом символ лишается в процессе интерпретации сво­ей многозначности.

Х. Патнэм заменяет понятие «языковая игра» тер­мином «концептуальная схема». Любой знак используется определенным образом сообществом и должен соответ­ствовать объектам в рамках концептуальной схемы этих пользователей, поэтому субъект можем знать только тот 80

мир, который уже изначально структурирован концепту­альной схемой нашего языка [33, с. 52]. Язык создает «ко­гнитивную область» познания, определяя границы мира. Он является тем инвариантом, который обуславливает субъ- ективацию действительности, но при этом не открывает для человека «реальность в себе».

Именно проблема установле­ния связи между концептуализациями субъекта и окружа­ющим миром позволяет рассматривать язык как способ кон­струирования реальности. Язык не способен быть «чистым» проводником «знания о реальности», он неразрывно связан с когнитивными и социальными установками-предпочтени­ями познающего субъекта. Конечно, внешние факторы иг­рают существенную роль в определении ментальных состо­яний, но они являются результатом коррекционных согла­сований (сцеплений) между средой и организмом [11, с. 140]. Высокая степень организации субъекта предполагает струк­турное сопряжение не только с окружающей средой, но и с самим собой, поэтому «знание о реальности» становится синтезом внешнего и внутреннего миров.

Схожую позицию занимает у. Матурана. Согласно его воззрениям сам язык никогда никем не «изобретался» только для того, чтобы воспринять внешний мир, скорее, именно с помощью «оязычивания» акт познания порож­дает мир в той поведенческой координации, которая есть язык. Человек существует во взаимной лингвистической сопряженности с миром не потому, что язык позволяет раскрыть этот мир или самого человека. Сам человек находится в непрерывном языковом становлении вместе с другими носителями языка [14, с. 207]. Человек сообща 81

с другими творит свою версию мира, но в силу того, что в рамках одного биологического вида нет существенных от­личий в когнитивном аппарате, наши миры обладают бо­лее или менее схожей структурой.

Таким образом, представление о том, что язык вы­полняет пассивную дескриптивную роль в процессе по­знания, которая сводится только к описанию реальности, какая она есть «сама по себе», является наивным. Однако не стоит впадать и в крайности. Видимо, истина находится где-то посередине. С одной стороны, наши понятия опре­деляются структурами реального мира. С другой стороны, язык значительно влияет на способ нашего видения и описания мира (хотя и не определяет его полностью) [25].

Таким образом, язык направляет процесс мышления и определяет содержание сознания.

Э. Фромм считает, что во многом этот процесс осуществляется на бессознательном уровне, когда индивид не отдает себе отчета в своих внут­ренних переживаниях, не может разобраться в своих чув­ствах, желаниях, суждениях и т.д. Абсолютное не понима­ние переживаний, включая сенсорные, говорит о том, что субъект является полностью бессознательным. По мысли Фромма Э., если субъект осознает определенные чувства, то в отношении этих чувств он есть существо сознательное, но относительно не осознаваемого содержания чувств он есть существо бессознательное [26, c. 30]. Таким образом, созна­тельное и бессознательное следует интерпретировать как состояние осознанности и неосознанности.

Фромм считает, что переживание может быть осо­знано только в том, случае если оно постижимо в тех кате­гориях, которыми оперирует сознательное мышление.

82

Некоторые категории, связанные с восприятием мира, та­кие как время и пространство, являются универсальными. Другие, такие как причинность, могут иметь силу для многих, но не для всех форм человеческого сознательного восприятия. Существуют еще менее общие категории, определяющиеся конкретной культурой. Переживание может быть осознано только при условии, что его можно различить, соотнести и упорядочить в терминах концеп­туальной системы и ее категорий. Эта система создается в результате социальной эволюции. Каждое общество бла­годаря своей жизненной практике конструирует свою си­стему категорий. Фромм отмечает, что данная система ра­ботает как социально обусловленный фильтр. Пережива­ние человека не может стать осознанным, пока оно не пройдет сквозь этот фильтр. Данный социально обуслов­ленный фильтр пропускает одни переживания и ставит заслон на пути к осознанию других [26, с. 33-34].

Некоторые переживания легко осознаются, так как они связаны с индивидуальным и групповым выживани­ем. К ним можно отнести боль, сексуальное желание, го­лод и т.д. Осознание утонченных эмоциональных пережи­ваний зависит от того, в какой мере подобные пережива­ния культивируются в данной культуре. Например, пере­живание красоты «бутона розы с каплей росы ранним утром, покуда воздух еще прохладен, солнце еще только встает и поют птицы» легко осознается в некоторых куль­турах (например, в Японии). В современной западной культуре такое переживание не осознается, поскольку оно недостаточно значимо и богато событиями, чтобы быть

замеченным. Фромм отмечает, что существует множество эмоциональных переживаний, для которых в данном язы­ке нет необходимых слов, в то время как другой язык мо­жет быть богат словами, выражающими эти чувства. Если в языке нет слов для обозначения конкретных пережива­ний, то они редко осознаются.

Таким образом, язык является один из аспектов со­циально обусловленного фильтра. Субъект познает лишь тот опыт (индивидуальный и социокультуный), который он способен выразить в языке. Опыт, который не находит выражение в языке, не осознается. Язык наполнен куль­турными шаблонами, которые выполняют роль стрелоч­ного перевода - направляют мышление и чувства челове­ка. Человек усваивает набор культурных смыслов через язык, они обогащают его реальность символическим и во­ображаемым, тем, что на самом деле в ней не присутству­ет. Язык отражает отношение к жизни каждого индивида, он является застывшим выражением определенного спо­соба переживания жизни, который определяется обуслов­ленной культурой субъективным опытом.

Вторым аспектом социального фильтра, определя­ющим содержание мышления, является логика. Большин­ство людей полагают, что существуют универсальные естественные правила мышления, которые подсказывают нам, как надлежит мыслить. Однако у каждой культуры своя логика, направляющая мышление. То, что нелогично в одной культурной системе, может восприниматься как вполне логичное в другой культуре. В качестве примера можно рассмотреть различия между аристотелевской (за­падной) и парадоксальной (восточной) логикой.

Фромм отмечает, что аристотелевская логика основы­вается на законах тождества, противоречия и исключения третьего. Согласно закону тождества «А есть А». Закон про­тиворечия гласит «А не есть не-А», закон исключенного тре­тьего «А есть либо В, либо не-В». Как пишет Аристотель, «в одно и то же время быть и не быть нельзя это самое до­стоверное из всех начал» [26, с. 36]. Парадоксальная логика отвергает аристотелевскую логику. Она предполагает, что А и не-А не исключают друг друга, а является предикатами X. Этот принцип парадоксальной логики находит выражение в словах Лао-цзы: «Правдивые слова похожи на свою противо­положность», а также Чжуан-цзы: «То, что есть одно, есть одно. То, что есть не-одно, - также одно».

Фромм считает, что западному человеку, воспитан­ному культурой, где властвует аристотелевская логика, чрезвычайно трудно осознавать переживания, которые противоречат аристотелевской логике. Данные пережива­ния воспринимаются как бессмысленные с точки зрения его культуры. В качестве примера Фромм рассматривает фрейдовскую концепцию амбивалентности, согласно ко­торой человек может ощущать любовь и ненависть к од­ному и тому же субъекту в одно и то же время. Это пере­живание вполне логично с точки зрения парадоксальной логики, но является бессмысленным с позиции аристоте­левской логики. Западному человеку невероятно трудно осознавать амбивалентные чувства. Если он осознает лю­бовь, то ему сложно осознавать ненависть, поскольку для него не имеет смысла иметь два противоречивых чувства в одно и то же время к одному и тому же человеку [26, с. 37].

Третий аспект социального фильтра представляет собой социальные установки, формируемые обществом, которые мешают осознанию подлинных переживаний че­ловека, поскольку на эти переживания накладывается та­бу, так как они мешают развитию общества в выбранном направлении. Некоторые чувства не осознаются и не вы­ражаются, поскольку они исключаются обществом, в ко­тором живет индивид. Например, в племени воинов могут быть индивиды, которые испытывают резкую перемену отношения к убийству и грабежу. Однако вряд ли они осознают это чувство, так как оно несовместимо с чувства­ми всего племени. Осознание этого чувства привело бы к ощущению полной изоляции, оно вызывает страх под­вергнутьсяостракизму. Если у индивида возникает по­добное чувство, то у него скорее разовьется психосомати­ческий рвотный симптом, чем он позволит этому чувству проникнуть в его сознание. Иную картину можно наблю­дать, если мы говорим о члене миролюбивого сельскохо­зяйственного племени. Если бы у такого человека возник­ло побуждение убить и ограбить членов других групп, он, скорее всего, не позволил бы себе осознать свои побужде­ния. Вместо этого у него бы развился другой симптом - симптом сильного испуга.

Другой пример: в больших городах можно встретить немало лавочников, которым приходится сталкиваться с сильно нуждающимся посетителем, не имеющим возможно­сти купить самый дешевый товар. Среди этих лавочников есть такие, у которых возникнет естественное человеческое побуждение продать товар бедному покупателю за цену, 86

которую тот может заплатить. Многие из этих лавочников не позволят себе осознать его. Побуждение будет подавле­но. Некоторые лавочники даже будут демонстрировать агрессивное поведение по отношению к покупателю для того, чтобы скрыть свои чувства, а подавленное бессозна­тельное побуждение будет выражено в сновидении бли­жайшей ночью. По приведенным примерам видно, что желания, чувства, побуждения не осознаются человеком, потому что они несовместимые с социально дозволенным. Как определить, какие желания, чувства, побуждения яв­ляются дозволенными, а какие запретными?

Социально дозволенным является все то, что способству­ет выживанию общества. Всякое общество стремиться сформи­ровать характер своих членов таким образом, чтобы они хотели делать то, что они должны делать. Социальная функция членов общества должна стать интернализованной и трансформиро­ванной в нечто, что ощущается скорее как побуждение к дей­ствию, чем как обязанность что-то делать. Если бы общество допустило отклонение поведения индивида от социального образца, и индивид поступал в разрез с ожиданиями общества, то выживание общества было бы под угрозой [26, с. 38]. Инди­вид следует установленным социальным образцам, поскольку он боится предполагаемой опасности остракизма. Человек не может жить отдельно от других, поскольку он должен соотно­сить себя с другими. Полная несоотносимость приведет его к безумию, поэтому больше всего на свете он боится быть совер­шенно одиноким. Этот страх не позволяет ему осознать свои «запретные» побуждения, которые не укладываются в стерео­типные образы, заложенные в культурном опыте.

Как формируются социальные модели (образцы), которые обуславливают мысли, чувства и поступки людей и способствуют выживанию человеческого общества? На этот вопрос можно дать несколько ответов. Первый от­вет дает теория коллективного бессознательного, выдви­нутая К.Г. Юнгом. По мысли психоаналитика культурный опыт предыдущих поколений содержится в так называе­мом коллективном бессознательном. Коллективное бессо­знательное - это одна из форм бессознательного, единая для общества в целом и являющаяся продуктом наследуе­мых структур мозга. Коллективное бессознательное состо­ит из архетипов. Архетипы, которые являются универ­сальными моделями бессознательной психической актив­ности, спонтанно определяют человеческое мышление и поведение. Архетипы можно сравнить с кантовскими априорными формами сознания, но они лишены аб­страктности и эмоционально насыщены. Юнг считал, что архетипы можно представить в виде врожденной про­граммы, которая влияет на поведенческие реакции, вос­приятие, мышление, воображение, организуя индивиду­альный опыт субъекта. По сути, архетипы являются апри­орными формами родового опыта, которые служат сигна­лом к определенному действию индивида, так как они со­держат в себе и общие для всего живого инстинкты, и спе­цифические реакции на феномены внешнего и внутрен­него мира [31, с. 38].

Разделяя эволюционные взгляды Э. Геккеля на про­цесс индивидуального развития, считая, что в онтогенезе повторяется этапы эволюции, Юнг рассматривал архетипы 88

как результат суммарного опыта бесконечного числа предков современного человека. Выход же на поверхность созна­ния символов прошлой эпохи означает, по Юнгу, возвра­щение бессознательного к прошлому моменту развития коллективной души.

Еще одним «родимым пятном» эволюционизма в концепции Юнга является толкование архетипа как ин­стинкта. Юнг приписывает каждому психическому явле­нию, обусловленному не волей субъекта, а динамически­ми побуждениями, инстинктивный характер. Поэтому, согласно его концепции, архетипы являются формами проявления инстинкта. «Архетипы суть бессознательные отображения самих инстинктов, - отмечает Юнг, - други­ми словами, они представляют собой модель и образец инстинктивного поведения» [31, с. 13]. Основное сходство архетипов с инстинктами выражается в том, что и те, и другие передаются по наследству и влияют на поведение индивидов. Но существует важное различие между архе­типами и инстинктами, заключающееся в «пусковых ме­ханизмах» их работы: архетипы проявляются в результате кризисных изменений психического состояния субъекта, инстинкты же являются приспособительной реакцией ор­ганизма на влияние окружающей среды. Можно сказать, что архетипы действуют в психической реальности, ин­стинкты же - в эмпирической, выполняя роль защитных адаптивных механизмов.

Эвристическое значение архетипов заключается в том, что у субъекта, столкнувшегося со сложной ситуаци­ей, которую трудно оценить, всплывают архетипические 89

образы, определяющие адаптивное поведение, только в этом их значение для психики аналогичное значению ин­стинктов для выживания организма. Архетипы можно рассматривать как своего рода «протознание», на котором базируется познавательный процесс, обеспечивающий ор­ганизму приспособление и выживание.

Однако необходимо понимать, что архетипические структуры бессознательного хоть и помогают индивиду решать проблемы, с которыми он сталкивается в реально­сти, они не дают ему возможность адекватно познавать внешний мир. Поскольку при контакте с реальностью че­ловек трансформирует физические события в психиче­ские процессы [31, с. 27]. В процессе познания человек до­стигает не объективации, а субъективации действительно­сти, поскольку субъективную часть познания составляют индивидуальные и общечеловеческие психические струк­туры (предзаданные конструкты), а объективную - фено­менальный мир, который интерпретируется благодаря естественной установке как мир внешний. Однако архе­типические структуры помогают ориентироваться в соци­альном мире, где каждый индивид, вступающий в отно­шения с другими людьми, имеет доступ к единому источ­нику - коллективному бессознательному, питающему мыс­ли и чувства каждого человека.

Второй вариант формирования социальных образ­цов предлагают представители социально-конструкти­вистского направления в социологии П. Бергери Т. Лук- ман. В своей концепции они рассматривают основные спо­собы создания индивидуумами и обществом социальных 90

феноменов, которые превращаются в культурные тради­ции и участвуют в конструировании реальности. Устой­чивые социальные феномены, приобретшие статус тра­диции, выступают в качестве социальных образцов мыш­ления, поведения отдельных индивидов и всего общества.

Социальные образцы представляют собой систему знаний, которые становятся для человека само собой ра­зумеющейся «реальностью». Данные социальные образцы возникают в результате совместной деятельности людей, являются продуктом их коммуникации. Любое социаль­ное знание, полученное путем коммуникации, исходит из здравого смысла и формируется и поддерживается за счет социальных взаимодействий. Многие знания, заложенные в процессе социализации, даются индивиду априори. По­добная преемственность знаний от общества к субъекту изначально гарантирует индивиду смысловой порядок. Эта упорядоченность опыта, хотя и связана с определен­ной социально-исторической ситуацией, царящей в обще­стве, но тем не менее кажется субъекту естественным спо­собом видения мира, который индивид принимает без­оговорочно и чаще всего до конца не осознает [4, с. 56].

Таким образом, социальное знание о повседневном мире является конструктом, который кажется естественным и очевидным, хотя он искусственно создан, принадлежит определенной культуре или общности. Основным источ­ником формирования феноменологической действитель­ности являются социальные институты. Их задача - стаби­лизация деятельности человека. Создание социальных ин­ститутов происходит благодаря процессу хабитуализации 91

(«опривычивания») различных видов деятельности чело­века. Действия, которые часто воспроизводятся, становят­ся образцами поведения, которые могут многократно по­вторяться с минимальной затратой жизненных сил, так как субъект освобождается от проблемы выбора и спосо­бен предсказывать поведение других людей. Знания о си­стеме типизированных действий передаются новому по­колению и воспринимаются как знания объективной ре­альности, которая, как кажется познающим субъектам, существует независимо от них. С процессом объективаций знаний связана реификация - полное овеществление со­циальной реальности. Субъект не осознает, что социаль­ная действительность и есть продукт совместного творче­ского конструирования индивидов, поэтому человек вос­принимает ее как «чуждую фактичность», как следствие «природы вещей» [3, с. 146].

Завершающим шагом в формировании социальных институтов является легитимация. Она заключается в объ­яснении смысла существования социальных институтов. Успешное принятия и запоминание смысла социального института субъектами возможно при условии, что инсти­туциональные значения будут максимально упрощены до стереотипов. Легитимации заучиваются новым поколени­ем в ходе социализации, этот механизм укрепляет ин­ституциональный порядок. Знания, накопленные в обще­стве на протяжении его исторического развития, образуют «символический универсум», который включает в себя все знания от донаучных до научных, имеющиеся в обществе.

Таким образом, человек конструирует мир не инди­видуально в своем сознании, а совместно с другими людьми, включаясь в разнообразные социальные практики. Создан­ная совместными усилиями картина мира направляет мыш­ление и поступки отдельных людей, поскольку кажется не­оспоримым правильным способом восприятия реальности. Такой способ восприятия реальности Е.О. Труфанова назы­вает дискурсом, установленным в процессе социальных практик.

Дискурс не просто задает определенные стандарты описания или категоризации, а принуждает к ним. Можно сказать, что дискурс выступает как определенная идеология, особенно если он подавляет все остальные способы миро­восприятия и миропонимания. К.Дж. Джерджен в статье «Социальная психология как история» показывает как дис­курс влияет на формирование понятий, которыми человек оперирует, описывая феномены своего существования.

Ряд психических явлений, таких как воспоминания, установки, индивидуальные ценности, социальные психо­логи раскрывают как понятия, которые обладают реаль­ными референтами. Однако данные психические явле­ния- культурно-исторические понятия, выступающие ти­пичными способами описания, которые установлены в рамках определенной традиции психологической науки.

Можно обнаружить трансформацию представлений об одном и том же состоянии души человека во времени. В античности состояние беспричинной печали, уныния и подавленности обозначалось меланхолией. Меланхолия объяснялась нарушением баланса жидкостей в организме.

В Средние века используется понятие «уныние», рассмат­риваемое как один из смертных грехов, который необхо­димо в себе преодолевать. В эпоху Возрождения и Новое время понятию «меланхолия» дают романтическое истол­кования - это состояние, которое испытывает творческая личность с живой восприимчивой душой. В ХХ в. суще­ственно меняется отношение к меланхолии: она есть про­явление депрессии, которая требует лечения [24, с. 29-30].

Дискурсивные практики используются определенным сообществом для придания смысла поведению или пережи­ваниям человека, поэтому психические феномены могут быть идентифицированы только в контексте дискурса. К.Дж. Джерджен отмечает, что в любом психологическом исследовании заложена необъективность оценок, поскольку каждый специалист занимает двойственную позицию. С од­ной стороны, он ориентирован на приобретение объектив­ной информации, с другой - он является участником соци­ального процесса, поэтому интерпретируя информацию, он включает в нее свои личные и социально значимые ценно­сти. В итоге, работая с теорией данного исследователя, мы получаем «двоякую информацию: бесстрастное описание того, что является, и искусно замаскированное предписание того, что желательно» [8, с. 28]. В психологических исследо­ваниях экспериментатор, по сути, создает новую реальность. Получается, что исследователь не исследует нечто суще­ствующее, а творит нечто раннее несуществующее.

Дискурсы определяют мысли, переживания и поведе­ние человека. Опираясь на дискурсивные практики, суще­ствующие в культуре, субъект осуществляет интерпретацию 94

мыслей, чувств, переживаний, поступков как своих, так и чужих. Л. Витгенштейн отмечает, что приписывание смысла поведению или психическому состоянию всегда предполага­ет определенный дискурсивный контекст, которому они со­ответствуют. Например, описание эмоций субъекта, когда он видит нечто нравственно предосудительное, предполага­ет перемещение наблюдаемого поступка внутрь системы культурных норм и ценностей, которая и обеспечивает не­обходимый «фон» для моральных оценок [5, с. 46-47]. Пси­хические феномены зависят от социального контекста, они не являются «жесткими десигнаторами», их функция за­ключается не в описании объективных процессов и состоя­ний, а в приписывании им смысла в соответствии с тем кон­текстом культурных смыслов, которому они принадлежат.

Однако такое положение дел характерно не только для психологии, но и для любой другой науки. Любой объект научного исследования являться социальной кон­струкцией, которая создается в результате социального взаимодействия. Так, А. Пуакаре пытаясь выявить прин­ципы и аксиомы, на которых зиждутся теоретическое естествознание и математика, приходит к выводу, что принципы науки и аксиомы математики не отражают объективных отношений действительности, а представ­ляют собой условные допущения или соглашения (кон­венции). Эти соглашения принимаются не в силу их ис­тинности, а ради удобства [20, с. 279-280].

Все научные понятия, научные положения, теории «утоплены» в дискурсе. Ученые, занимающиеся исследова­ниями, не смогут освободиться от сетей дискурса, поэтому 95

теоретические объекты в научных теориях - это не более чем интеллектуальные конструкты субъектов социального взаимодействия, данные конструкты позволяют упорядо­чивать наблюдения. Понятия, идеи, научные законы и теории являются инструментами, необходимые для ори­ентирования в мире и продуктивного взаимодействия с природой и обществом. Однако сопоставление сконстру­ированных теорий с действительностью бесполезно, так как эмпирический опыт всегда зависим от теории. Факты, собранные исследователем, всегда интерпретируется ис­ходя из установленных научным сообществом положений, которые могут со временем меняться [24, с. 32]. Получает­ся, что любое знание зависит от социокультурного контек­ста, в котором оно возникает, поэтому следует пересмот­реть отношение к истине. Истина не объективна и не уни­версальна. Истина - это ситуативное знание, которое должно рассматриваться только в конкретной узкой соци­окультурной ситуации. Никакого универсального, объек­тивного знания в целом быть не может. [24, с. 33-34 ].

Подводя итог, следует отметить, что процесс познания не является пассивным отражением физического мира, по­скольку мир дается человеку через его врожденные и при­обретенные когнитивные структуры сознания. Поэтому, ес­ли субъект ставит перед собой цель понять сущность этого мира и изучаемых объектов, он должен принимать во вни­мание неразрывную связь мира со своим сознанием.

В онтологическом срезе сознания всегда вплетено в мир, невозможно осознать границу, где оно заканчивается и начинается реальность, поэтому человек не может описать, 96

как конструируется его картина мира. Представления че­ловека о мире формируются в большей степени бессозна­тельными процессами головного мозга. Для объяснения этой особенности нейробиолог Анил Сет предлагает пред­ставить себя на месте мозга. «Вы заперты внутри черепной коробки и пытаетесь понять, что там снаружи. В черепе нет света и звуков. Все, что есть, - потоки электрических им­пульсов, которые имеют лишь косвенное отношение к ве­щам в реальном мире. Поэтому восприятие - процесс по­строения догадок на основе имеющейся информации. Мозг объединяет сенсорные сигналы с предшествующими им ожиданиями или представлениями о мире, чтобы предпо­ложить, что именно вызвало эти сигналы. Таким образом, восприятие - наиболее подходящая догадка мозга о том, что снаружи» [22, с. 73]. Причем мы не можем объяснить, как из сырых данных, из поступивших сигналов создается упорядоченная картина мира. Например, априорные фор­мы чувствительности (пространство и время) создают воз­можность видеть мир пространственным и временным, но как происходит акт «рождения мира» во времени и про­странстве остается для сознания загадкой.

Восприятие реальности зависит не только от сигна­лов, поступающих в мозг из внешней среды, но и от уме­ния сознания делать прогнозы. Человек не пассивно вос­принимает мир, а активно его формирует в своем созна­нии, исходя из ранее сформированных когнитивных структур. Как писал Дж. Вико человеческий разум в состо­янии познать только те вещи, которые изготовлены из до­ступного для него материала - материала опыта. Любое 97

знание о мире конструируется индивидом в континууме индивидуального и общественного опыта [1, с. 152]. Свой индивидуальный опыт человек получает, погружаясь в социальную среду, поэтому индивидуальный опыт может рассматриваться как конструкция, созданная субъектом в процессе освоения социальных практик. Следует отме­тить, что человек осознает реальность только в той степе­ни, в какой это необходимо для его социального функци­онирования. Он осознает материальную и социальную реальность, так как ему необходимо осознавать ее, чтобы манипулировать ею [26, c. 43].

Многое остается незамеченным сознанием, из-за со­циальных фильтров, которые формируются с момента по­гружения в социокультурную среду. Ввиду действия этих фильтров субъект может видеть реальность искаженно, для него остается непостижимым, как язык, тип логики, соци­альные установки влияют на его мышление, как они опре­деляют его чувства, желания, обуславливают поступки. Контакт с реальностью оказывается неполным, поскольку он опосредован социальными установками, принятыми субъектом на веру от социального окружения. Однако ана­лиз процесса создания социальных установок, которыми так богато каждое сознание, может освободить от многих заблуждений и привести к расширению сознания, увели­чить площадь соприкосновения его с реальностью.

2.3.

<< | >>
Источник: Гносеологические и онтологические про­блемы сознания [Текст]: учебное пособие / В.О. Богданова. - Че­лябинск: Изд-во Южно-Урал. гос. гуман.-пед. ун-та,2019. - 148 с.. 2019

Еще по теме Рациональный уровень познания:

  1. 2. Уровень „теорий среднего уровня**
  2. Рациональность как ценность
  3. Познание как процесс отражения объективного мира сознанием человека представляет собой единство чувственного и рационально­го познания.
  4. ЧАСТЬ 4 РАЦИОНАЛЬНАЯ ГЕРМЕНЕВТИКА
  5. Теоретико-игровая прагматика как формальная реализация принципа рациональности
  6. 3.9. Диалектическое познание.
  7. Проблема познания целого в буржуазной философии
  8. Самопознание как начало философского познания.
  9. ГЛАВА ПЕРВАЯ О СИСТЕМНОМ ПОДХОДЕ В ПОЗНАНИИ
  10. Афанасьев Виктор Григорьевич. Общество: системность, познание и управление.— M.: Политиздат,1981.—432 с., 1981
  11. ГЛАВА ВТОРАЯ СИСТЕМНОСТЬ, ЦЕЛОСТНОСТЬ ФОРМ ПОЗНАНИЯ
  12. Курс наук н философское познание в афинской школе.
  13. 53. ПОЛНАЯ ИНДУКЦИЯ И ЕЕ РОЛЬ В ПОЗНАНИИ
  14. 19. КЛАССИФИКАЦИЯ. СУЖДЕНИЕ: СУЩНОСТЬ И РОЛЬ В ПОЗНАНИИ
  15. ГЛАВА ПЯТАЯ АНАЛИЗ И СИНТЕЗ - СРЕДСТВО ПОЗНАНИЯ ЦЕЛОГО, ЦЕЛОСТНОЙ СИСТЕМЫ
  16. 7. ЗАКОН ДОСТАТОЧНОГО ОСНОВАНИЯ И ЕГО РОЛЬ В ПОЗНАНИИ
  17. 6. ЗАКОН ИСКЛЮЧЕННОГО ТРЕТЬЕГО И ЕГО РОЛЬ В ПОЗНАНИИ
  18. 3. Диалектический опыт и искусство вопрошающего мышления как ос­новной «метод» герменевтического познания