<<
>>

§ 4. Проблема устройства сложной сущности

Моделируя соотношения сложной сущности и ее начал, Аристотель столкнулся с серьезной проблемой. С одной стороны, если единство материи и сути бытия должно быть сущностью, то оно в этом случае обязано пред­ставлять собой определенное нечто и быть единичной вещью, самостоятель­ной и отдельной.

С другой же стороны, его начала - материя и суть бытия -тоже должны быть сущностями (чтобы не-сущности не оказались «первее» сущностей), следовательно, должны быть подлежащими и определенными нечто, т.е. единичными вещами, одними по числу, самостоятельными и от­дельными от других вещей. Здесь и возникает трудность: если начала - суть бытия и материя - являются в одинаковой степени подлежащими и опреде­ленными нечто, то сложная сущность не будет сущностью, поскольку она не будет единой и не сможет показать себя в качестве определенного нечто. Можно ли назвать единой ту вещь, которая есть следствие механического сложения двух совершенно самостоятельных единичных вещей, наподобие демокритовских атомов? Едва ли. Такая вещь будет единой только по назва­нию, ибо собственно единства-то, понимаемого как самостоятельная сущ­ность, в ней и нет. А пока такое единство не будет показано в качестве само­стоятельной сущности, говорить о том, что сложенная вещь есть сущность, не приходится. Но если последняя не является сущностью, то суть бытия и ма­терия - не начала её.

375

Предположение о том, что сложная сущность - это, конечно, сущность, а её начала - не сущности, должно быть оставлено без внимания, поскольку и сложная сущность в таком случае не будет сущностью: откуда она могла бы приобрести бытие сущностью, если её начала таковыми не являются?

Видно, что конфликт возникает от того, что оба начала сложной сущно­сти — суть бытия и материя - в одинаковой степени претендуют на роль сущ­ности. Видно также, что ситуация не оставляет больших возможностей для движения мысли: быть в одинаковой степени подлежащим и определенным нечто материя и суть бытия вряд ли могут, сохранив при этом сложную вещь именно как сущность, поэтому мысль оказывается перед необходимостью счесть их подлежащими и определенными нечто в разной степени или в раз­ных смыслах.

Сложная сущность, конечно, должна быть единичной вещью -определенным нечто1; её начала тоже должны быть сущностями, но по-разному: одно из них может сохранить за собой бытие определенным нечто, а другое - нет . И именно от одного из начал сложная сущность примет на себя бытие определенным нечто. Анализ показывает, что в большей степени, не­жели материя, на роль сущности «по-преимуществу» претендует суть бытия.

Стоит отметить, что аристотелевские представления о сущностях и о критериях бытия сущностями, по-видимому, менялись. На первых порах, ко­гда Аристотель материю считал источником единичности вещи, главным критерием сущности он считал бытие последним подлежащим. Разумеется, бытие определенным нечто в качестве особенности сущности Аристотель не отменял, но причину, обусловливающую сугубую единичность единичной вещи видел том, что в ней является последним подлежащим.

1Если она не такова, если она не единичная вещь, то и начала её - не сущности. В таком случае вообще не ясно, что бы могло быть признано сущностью.

* «Невозможно, — говорит Аристотель, - чтобы сущность состояла из сущностей, которые находились бы в ней в состоянии осуществленности, ибо то, что в этом состоянии осуществленности образует две вещи, никогда не может быть в том же состоянии одним; но если это две вещи в возможности, то [в осущест­вленности] они могут стать одним (например, двойная линия состоит из двух половин, но в возмож­ности; обособляет же их осуществлснность); поэтому, если сущность есть одно, она не будет состоять из сущностей, которые содержались бы в ней, и притом таким способом, о котором правильно гово­рит Демокрит, утверждающий, что невозможно, чтобы одна вещь состояла из двух или чтобы одна ста­ла двумя, так как сущностями он считает неделимые (атоия) величины. Очевидно, что подобным же образом будет обстоять дело и с числом, если число есть, как утверждают некоторые, сочетание единиц: или два не есть единое, или единица содержится в нем не в состоянии осуществленности» (Ари­стотель.

Метафизика 1039 а 2-14).

376

Сделав такой выбор, он с неизбежностью должен был материю предста­вить как определенное нечто, т.е. как самостоятельную единичную вещь, что он и сделал1. Именно материя должна была делать вещь определенным нечто и именно потому, что сама является определенным нечто.

Несмотря на сомнительный характер предположения о том, что материя есть определенное нечто, Аристотель, видимо, в течение какого-то времени пользовался им, не пытаясь его пересмотреть. Такое положение дел могло продолжаться лишь до тех пор, пока суть бытия Fieстала сущностью. Прида­ние сути бытия статуса сущности тотчас повлекло за собой признание её оп­ределенным нечто". Однако два определенных нечто, как уже выяснилось, в одной сложной сущности существовать не могут, поэтому было необходимо одну из сущностей указанного признака лишить.

Нет ничего удивительного том, что в глазах Аристотеля именно материя лишилась бытия определенным нечто. Было бы странным, если материя, сама по себе не имеющая определений создаваемой из неё вещи и принимающая их от сказуемого, сохранила бы бытие определенным нечто, а суть бытия, ко­торая в неопределенную еще материю вносит определенность3 (точнее, бытие определенным нечто), этот признак утратила бы. Рассуждая более или менее строго, материю и нельзя было считать определенным нечто, по крайней ме­ре, в такой же степени, как это свойственно единичной вещи, созданной из

1 К примеру, определенным нечто Аристотель называл материю в ХП книге «Метафизики», и усматривал п ней важнейший признак сущности - быть единичной вещью. Правда, как уже говорилось, он при этом добавлял, что материя такова «по внешней видимости» ( См.: Аристотель. Метафизика 1070 а 8-11), но она не могла не быть определенным нечто, будучи сущностью. Строго говоря, это рассуждение Аристо­ теля не кажется точным и оправданным. Разумеется, сложенные через «соприкосновение» в штабеля доски, являются единичными вещами и потому каждая из них по нраву может быть названа «определен­ ным нечто»; но в этом случае они не рассматриваются как материал для стола или стула.

Как только они начинают рассматриваться в качестве материала для стола или стула, они перестают быть определенным нечто (поскольку являют собой множество, лишенное единства) и плохо выполняют роль подлежащего. По крайней мере, одной материи оказывается недостаточно для того, чтобы она успешно выполняла роль подлежащего. В самом деле, во всех ли случаях можно сделать подлежащим то, что является не вещью, а материалом вещи? Если бы кто-нибудь, глядя на разбросанные рядом друг с другом доски, спросил: «Что это такое?», и получил бы ответ: «Эти доски, лежащие друг возле друга, есть стол», то он, вероятно, был бы очень удивлен, и его недоумение было бы правомерным. Очевидно, что такое высказывание бы­ ло бы оправданным лишь при вкладывании в него не точного, а некоего переносного смысла, либо же если бы оно учитывало будущую судьбу этих досок - стать столом.

2 Напомним, что эйдос, сказывающийся не об одной, а о многих вещах, не признавался Аристотелем «оп­ ределенным нечто».

Чтобы вносить определенность во что-то неопределенное, эту определенность необходимо уже иметь.

377 материи и сути бытия. Аристотель понимал её в качестве определенного не­что только в силу своих первоначальных установок.

Обращает на себя внимание то обстоятельство, что как только суть бы­тия стала пониматься в качестве сущности, признак «последнего подлежаще­го» должен был уступать первенство признаку бытия «определенным нечто» в определении критерия того, что значит быть сущностью. А материя, за ко­торой сохраняется бытие последним подлежащим, иногда даже не называется Аристотелем сущностью. Разумеется, она обречена быть подлежащим (при­чем последним) и сущностью, но статус бытия последним подлежащим и претензии материи на роль сущности заметно меняются.

Седьмая книга «Метафизики» Аристотеля демонстрирует этот новый подход к пониманию рассматриваемой проблемы. Видно, что в мышлении Аристотеля уже произошли весьма заметные изменения. В третьей главе ука­занной книги мыслитель подводит итог краткому рассмотрению того, что обычно считают сущностью и констатирует, что сущность — это то, что не сказывается о субстрате, но о чем сказывается все остальное1.

Читающий эти строки аристотелевского трактата исследователь найдет, что это вполне по­нятная позиция, содержание которой оправдано аристотелевскими установ­ками. Но, вдруг, вслед за только что обозначенной мыслью о сущности, Ари­стотель заявляет, что «нельзя, однако, ограничиться только этим утвержде­нием, ибо этого недостаточно: само это утверждение неясно, и к тому же сущностью оказывается материя»2. Стагириту теперь кажется недостаточной и даже неясной мысль о сущности как последнем подлежащем, а, кроме того, его вроде теперь уже не устраивает и требование того, чтобы материя была сущностью. Вслед за этим Аристотель приступает к изложению резонов тех, кому материя кажется единственной сущностью, и делает это довольно убе­дительно. Но после этого он заявляет: «Так вот, для тех, кто исходит из этих соображений, сущностью оказывается материя. Но это невозможно: ведь счи­тается, что существовать отдельно и быть определенным нечто больше всего свойственно сущности, а потому форму и то, что состоит из того и другого,

1 См.: Аристотель. Метафизика 1029 а 8-9.

2 См.: Аристотель. Метафизика 1029 а 10-11.

378 скорее можно бы было считать сущностью, нежели материю»1. Получается, что невозможно, чтобы сущностью была материя и именно потому, что для материи не свойственно отдельное существование и бытие определенным не­что. Создается впечатление, что вместе с выдвижением сути бытия на роль сущности и подлежащего Аристотель смещает акцент в критериях сущности с бытия «последним подлежащим» на бытие «определенным нечто». Если материя есть сущность в меньшей степени, чем суть бытия, то бытие послед­ним подлежащим уже не является решающим критерием для определения сущности. Напротив, если суть бытия делается сущностью в большей мере, чем материя2, то это означает, что критерием определения сущности стано­вится бытие определенным нечто и отдельность существования.

Быть сущностью - значит именно быть определенным нечто, фактиче­ски быть единичной вещью; иначе говоря, сущность существует только в на­стоящем, т.е.

только в бытии. Обязательным же условием существования ма­терии является её небытие единичной вещью в тот момент, когда она есть ма­терия, т.е. когда она не перестала быть материей и не стала еще отличной от материи единичной вещью. Тогда, когда материя есть именно материя, она обязательно должна не быть единичной вещью, для которой она есть материя; в противном случае она уже не была бы материей. Следовательно, небытие той единичной вещью (сложной сущностью), материей которой материя яв­ляется, есть непременное условие существования материи. Как же её можно считать сущностью, если важнейшим признаком последней является бытие определенным нечто и отдельность существования? Сущностью правильно считать то, что есть сущность, а не то, что по необходимости не есть сущ­ность, хотя и может ею стать. Сущность есть то, что есть сущность, а то, что не есть сущность, есть не-сущность, по крайней мере постольку, поскольку оно не есть сущность. Материя именно потому, что она есть материя, не должна быть сущностью.

1 Аристотель. Метафизика 1029 а 27-29.

2 Аристотель замечает, что если нечто (суть бытия) есть причина бытия вещи и сущности (поскольку является источником определенности), «то можно, пожалуй, назвать его самой сущностью» {Аристо­ тель. Метафизика 1043 b13-14).

379

Бытие определенным нечто, ставшее основным критерием для определе­ния сущности, дифференцирует начала, входящие в состав сложной сущно­сти. Сущностью следует считать то, что фактически, если угодно, в настоя­щий момент есть сущность, что существует как сущность, а таковым быти­ем сущностью обладают только суть бытия и сложная сущность. То, что фак­тически не есть сущность, но лишь может ею стать, называть сущностью не­верно, по крайней мере, в такой же степени, как и первые две сущности. Ма­терия есть то, что не есть сущность, хотя и может ею быть.

С другой стороны, материя не может не быть сущностью, ибо в таком случае сложная сущность окажется составленной в том числе и из не­сущности и последняя будет «первее» сущности. Поэтому, материю все-таки следует считать сущностью1, но не первично, не «по-настоящему», если угодно, не в «чистом» виде (сущность в «чистом» виде суть та, которая есть сущность, а не та, которая одновременно и есть, и не есть сущность), а только в возможности. Именно так Аристотель и подходит к трактовке материи в восьмой книге «Метафизики». Здесь он существенно уточнил свое понимание материи как определенного нечто, заявив, что материя не является опреде­ленным нечто. Это очень важное признание, поскольку оно вступает в оче­видное противоречие с пониманием материи, предложенным выше (см. XIIкн. «Метафизики»). Однако материя не является определенным нечто не со­вершенно и во всех смыслах2, а только в действительности, тогда как в воз­можности она все же есть это определенное нечто3. Если для сущности суще­ственно быть единичной вещью (определенным нечто), то материя изменяет свой статус как сущности: она его и не утрачивает полностью, но оказывается сущностью и определенным нечто в возможности, а не в действительности. В результате сделанного различения материя и суть бытия предстали в виде противоположностей возможности и действительности.

«И субстрат есть сущность; в одном смысле это материя...» (Аристотель. Метафизика 1045 b26—27).

2 Это и понятно, ведь если бы она была совершенно лишена указанного признака, то не могла бы ника­ ким образом претендовать на роль сущности пусть даже в каком-то не первоначальном смысле. Тогда сложная сущность оказалась бы составленной из не-сущностей, и последние были бы началами сущно­ сти.

3 «Я разумею здесь под материей, - писал Аристотель, - то, что, не будучи определенным нечто в дейст­ вительности, таково в возможности» (Аристотель. Метафизика 1042 а 27-28).

380

Итак, материя и суть бытия выступают как возможность и действитель­ность. Строго говоря, термины «возможность» и «действительность» следо­вало бы перевести как «способность» и «деятельность». Древнегреческое слово 8i3vaui

<< | >>
Источник: ЛЕБЕДЕВ Сергей Павлович. ГЕНЕЗИС ПЕРВЫХ ФИЛОСОФСКИХ ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИХ ПРОГРАММ. Диссертация на соискание ученой степени доктора философских наук. Санкт-Петербург - 2008. 2008

Еще по теме § 4. Проблема устройства сложной сущности:

  1. 1.2 Философско-методологическая сущность понятия "система" в исследованиях политического лидерства и других сложных объектов социально-политической действительности
  2. Сложные суждения
  3. Сложные суждения
  4. 25. СЛОЖНЫЕ СОЕДИНИТЕЛЬНЫЕ СУЖДЕНИЯ
  5. Сложные и сложносокращенные силлогизмы
  6. 30. ЛОГИЧЕСКИЕ ОТНОШЕНИЯ МЕЖДУ СЛОЖНЫМИ СУЖДЕНИЯМИ
  7. § 7. Восхождение от простого к сложному. Промежуточные звенья
  8. 26. УСЛОВНЫЕ (ИМПЛИКАТИВНЫЕ) И СЛОЖНЫЕ РАЗДЕЛИТЕЛЬНЫЕ (ДИЗЪЮНКТИВНЫЕ) СУЖДЕНИЯ
  9. Лекция тринадцатая Продолжение обсуждения проблемы нравственности и личностного «Я». Работа А. Н. Леонтьева «Деятельность. Сознание. Личность» как пример научного подхода к проблеме личности
  10. Сущность и единство анализа и синтеза
  11. Сущность и основные этапы моделирования
  12. Научные исследования в перспективе вопроса о сущности воли
  13. § 1. Сущность и контуры политической сферы