<<
>>

§ 1. Предпосылки философии Аристотеля

Философская позиция Аристотеля формировалась в острой в полемиче­ском отношении среде Академии, где сошлись как минимум две в определен­ном смысле взаимоисключающие исследовательские установки, одна из ко­торых воспроизводила логику «физического» (пифагорейского) мышления, тогда как другая имела своим ядром «деятельностную» парадигму.

Можно лишь очень приблизительно реконструировать путь, которым Аристотель пришел к выработке собственного учения2. Не будет лишенным смысла в этой связи предположение о том, что первоначальная точка зрения Аристоте-

Платон так и не смог полностью реализовать в своей деятельности принципы «метафизикой» исследо­вательской программы. Его учение о всеобщем для физической реальности материале осталось натурфи­лософским (пифагорейским). «Физика» должна была бы преобразоваться, будучи втянутой в орбиту «метафизического» мышления, она должна была бы строиться но «метафизическим» законам (т.е. с при­менением к природным явлениям не только материальных и движущих, но также формальных и целевых причин), однако у Платона этого не произошло. «Метафизическая» установка не стала у Платона после­довательно проведенным принципом, полностью подчиняющим себе любые сферы, в том числе и физи­ческие явления. Отстаивая атомистический характер «прото-вещества», Платон оказался не в состоянии полностью преодолеть дуализм «деятельностного» и «стихийного» исследовательских принципов, не смог показать целесообразных связей между материалом и тем, что входит в состав живого существа по­мимо материала. Плоскостные треугольники сохранили свою независимость от целевой и формальной причин и не позволили Платону построить до конца целостную модель мироздания. Атомистическая модель материн не позволоила мыслителю построить внутренние связи между всеми началами, в силу чего его позиция может быть понята в качестве не вполне последовательной.

2Работы В. Йегера показали на примере «Метафизики» и этических сочинений, что эти трактаты Ари­стотеля вовсе не были книгами, создававшимися сразу в том виде, в котором они дошли до современного читателя. Тексты указанных сочинений отражают эволюцию аристотелевских взглядов (JaegerW. Stu-dienzurEntwicklungsgeschichtederMetaphysikdesAristoteles. Berlin, 1912; Jaeger W. Aristoteles: Grundle-gung einer Geschichte seiner Entwicklung, 2. Aufl., Berlin, 1955; см. также: Лосев А.Ф. Критика платонизма у Аристотеля. М., 1930).

332 ля совпадала с позицией Платона, когда последний всецело придерживался способа рассуждений, близкого к пифагорейскому1. Вероятно, в этот период Аристотелем были написаны вполне «проплатоновские» диалоги «Протреп-тик» и «Евдем, или О душе». Как показали исследования «Протрептика», Аристотель во время его написания разделял принципы пифагорейской ис­следовательской программы2. Здесь особенно важны рассуждения Аристоте­ля об элементах, отношение между которыми таково, что предшествующий из них существеннее последующего. В качестве таковых элементов названы числа, линии и тела. Это как раз те элементы и тот характер рассуждения, ко­торый вполне соответствует пифагорейскому («физическому») духу и кото­рый позднее Аристотель подверг критике.

Диалог «Евдем» в той или иной степени воспроизводит проблематику платоновского «Федона» и имеет предметом обсуждения проблему бессмер­тия души и её переселения. Но здесь он интересен не столько своим подража­нием Платону, сколько тем, что душу Аристотель (тоже вслед за Платоном) отказывается считать гармонией тех элементов, из которых составлено тело. Он повторяет мысль Платона о том, что душа есть некая сущность, свойством которой может быть признана гармония, но не наоборот. Это положение об­наруживает определенную оппозицию «физической» (пифагорейской) уста­новке. Ведь если всеобщими элементами считать числа, линии и тому подоб­ное, то душу нельзя и понимать иначе, нежели как гармонию.

Аристотель же (как и Платон) подчеркивает, что душа не свойство частей тела, но самостоя­тельная сущность, и, следовательно, не связана с указанными элементами как следствие с причиной. Кроме того, отсюда вытекает, что если элементами души не являются элементы тела (линии, и т.п.), то у неё в таком случае мо­гут быть свои элементы.

1 Направление эволюции воззрений Аристотеля обычно мало у кого вызывает сомнение. Так, В. Йегер полагал, что мышление Аристотеля развивалось от платонизма к эмпиризму (JaegerW. StudienzurEnt- wicklungsgeschichtederMetaphysikdesAristoteles. Berlin, 1912. S. 75), А. Тейлор согласен с этой тенден­ цией, но разочарован в ней (TalorA.E. Aristotle. N.Y. 1955).

2 В этом сочинении Аристотель показывал превосходство математики над другими науками, обосновы­ вая это не только точностью математического метода, но и самих математических объектов (DiiringI. AristoteleGsProtrepticus: AnAttemptofReconstruction. Goteborg, 1961).

333 Уже в ранних книгах «Метафизики» Аристотель весьма критически вы­сказывался о пифагорейском исследовательском подходе. Он признавал, что пифагорейцы стремились давать определения сути вещи, но делали это по­верхностно, формально и противоречиво1. По-видимому, самым серьезным недостатком пифагорейских рассуждений было то, что из избранных пифаго­рейцами начал - предела, беспредельного и единого, понимаемых отвлечен­но-мысленно, невозможно вывести следствия этих начал - явления физиче­ской реальности. «Они ничего не говорят о том, откуда возникает движение, если (как они считают) в основе лежат только предел и беспредельное, нечетное и четное, и каким образом возникновение и уничтожение или действия несущихся по небу тел возможны без движения и изменения» . Даже если и согласиться с пифагорейски ориентированными мыслителями в том, что указанные начала лежат в основе величины физических вещей, то все равно не ясно, откуда могут взяться из этих начал чисто физические свой­ства вещей, например тяжесть или легкость3.

О чувственно воспринимаемом, которое надлежало вывести из указанных начал, пифагорейцы не сказали ни­чего из того, что свойственно лишь ему4, т.е. не выводили из начал специфи­чески чувственно воспринимаемое. Трудно предположить, что для философа, чьё стремление к точности, однозначности и последовательности мышления привело его к созданию логики, могла ускользнуть непоследовательность пи­фагорейцев; трудно представить, что человек, который выводимость мыслей друг из друга и их доказательность рассматривал в качестве критерия научно­сти рассуждений, при указанных серьезных нарушениях логики мог сохра­нить лояльность к пифагорейскому типу исследования. Для объяснения суще­го (или хотя бы его части) пифагорейцы избрали такие элементы и начала, из которых специфические свойства сущего категорически не выводились5.

1 См.: Аристотель. Метафизика 987 а 15-27.

2 Аристотель. Метафизика 990 а 7-10.

3 См.: Аристотель. Метафизика 990 а 10-13.

4 См.: Аристотель. Метафизика 990 а 17-18.

5 Морроу в общем и целом верно, на наш взгляд, замечает, что Аристотель отверг математический под­ ход Платона (и не только его, и не только математический), поскольку последний, замещая качество ко­ личеством, совершил незаконный переход к другому роду (MorrowCI. R. PlatoDsTheoryofthePrimary Bodiesinthe "Thimaeus" andtheLaterDoctrineofFormsIIArch. Gesch. Phil., 1968, Bd. 50, H. lA, S. 23), т.е., в нашей терминологии - совершил «скачок». На большое значение указанного методологического требо-

334

Следует особо подчеркнуть, что Аристотель аналогичные упреки выдви­гал и против иных «физиков». Все «физики», включая пифагорейцев, имели для Аристотеля один и тот же недостаток - они избирали такие начала, из ко­торых невозможно без нарушения последовательности мышления вывести что-нибудь отличное от них. «Что одни вещи бывают, а другие становятся хорошими и прекрасными, - пишет Аристотель, - причиной этого не может, естественно, быть ни огонь, ни земля, ни что-либо другое в этом роде, да так они и не думали; но столь же неверно было бы предоставлять такое дело слу­чаю и простому стечению обстоятельств»1.

Хотя здесь прямо о пифагорейцах не говорится, их мышление имело тот же недостаток: если исходные начала и элементы (чем бы они ни были) сами по себе не есть благо или красота (что, собственно, благого или прекрасного в едином и безобразного в двоице или многом?), но при этом последние, тем не менее, присутствуют среди явлений, то откуда они могли бы взяться в следствиях, раз они не представлены на уровне начал и причин? В такой ситуации мышлению только и остается предполагать, что благое и прекрасное появляются среди следствий благода­ря стечению обстоятельств, случаю либо чему-то похожему. У мышления здесь нет иного способа перейти от уровня причин в сферу следствий, кроме одного - использовать «скачок», который означает появление чего-то из сво­его небытия, что Аристотелю совсем не нравилось. Напомним, что указанный недостаток один из самых существенных недостатков физического типа мышления, поскольку позволяет беспричинное возникновение определенных явлений. На фоне этой общефизической трудности весьма выгодно смотрелся Анаксагор (и, возможно, Гермотим из Клазомен), который сказал, что именно «ум находится, так же как в живых существах, и в природе и что он причина миропорядка и всего мироустройства»2.

Высказанные соображения относительно недостатков пифагорейского и в целом «физического» образа мышления свидетельствуют, что Аристотель усомнился в правильности «физической» (пифагорейской) исследовательской

вания — не может нечто появиться из своего полного небытия — в философии Аристотеля указывает так­же и С. Самбурский (SamburskyS. ThePhysicalWorldoftheLateAntiquity. L., 1962. S. 34).

1 Аристотель. Метафизика 984 b11-15.

2 Аристотель. Метафизика 984 b15-17.

335 установки (программы). Можно с полной уверенностью утверждать, что он порывает с пифагорейским, а вместе с тем и с «физическим» образом мысли. Существенной для него в связи этим становится проблема возникновения че­го-либо из начал. Он хочет понять, как, не нарушая законов логики, объяс­нить феномен возникновения: как поступить, чтобы присутствующие в явле­ниях свойства (например, благое и прекрасное), не могущие быть результатом простого сложения отличных от них элементов (стечения обстоятельств и т.п.), не возникали бы из ничего, чтобы в началах (на причинном уровне) уже было то же самое, что появлялось бы и в явлениях; лишь в этом случае можно было бы не допустить «скачка».

Однако сделать это надо таким образом, что­бы все-таки сохранить возникновение1.

К натурфилософским проблемам добавлялись платонические. Самой су­щественной и самой трудной из них была, пожалуй, проблема отношения идей и вещей, которая ставила исследователя перед дилеммой: либо признать идеи самостоятельными и существующими вне чувственно воспринимаемых вещей, либо же поместить их внутрь вещей. Если идеи поместить в вещи, то идеи, возможно, и смогут претендовать на роль сущностей вещей, но тогда они перестанут быть объектом для отвлеченного мышления, само знание окажется невозможным и не будет в этом мире ничего, что постигалось бы умом2, а сам ум покажет себя способностью производить иллюзии. Если же расположить их вне вещей, то у отвлеченного мышления будет, конечно, соб­ственный объект, но при этом идеи не станут сущностями вещей, ибо не мо­жет сущность находиться вне того, сущностью чего она является. Добавим от себя, что непризнание идей сущностями, началами или причинами вещей ве­дет к тому, что идеи, ум и отвлеченное мышление все равно будут отнесены к иллюзорным объектам.

Если же идеи все-таки соединить с вещами, то возникнет необходимость ответить на второй важнейший вопрос, а именно: существуют ли эти идеи

1 Как известно, в указанной сложной ситуации некоторые из «физиков» предпочли допустить, что по- настоящему возникновения нет, есть только видимость возникновения (например, атомисты). Лишь Анаксагор пошел по пути признания возникновения, но, во избежание противоречий, построил свой тео­ ретический аппарат таким образом, чтобы возможно было показать, что возникает только то, что уже существует.

2 См.: Аристотель. Метафизика 999а 25—999Ь 3.

336 подобно единичным вещам — самостоятельно и обособленно — или только в виде неких общностей?

Если эти идеи или что-либо им подобное и в самом деле представляют собой нечто общее (общее свойство), то они не могут считаться сущностями, ибо общее не существует самостоятельно и обособленно от единичных пред­метов и не является, по выражению Аристотеля, определенным нечто; а меж­ду тем именно эти характеристики — самостоятельность, обособленность и бытие «определенным нечто» — и есть важнейшие черты сущности. Далее, если общность считать существенной характеристикой эйдосов и если усмат­ривать наличие эйдосов везде, где есть общность, то эйдосов будет столько, сколько имеется слов в речи. А это значит, что эйдосов окажется гораздо больше, чем единичных чувственно воспринимаемых вещей, ибо не только для каждого рода единичных вещей есть в речи нечто одноименное, но и для каждого даже самого ничтожного и случайного свойства этих вещей имеется «единое во многом» 1. В этом случае позволительно говорить о том, что су­ществует, например, идея не только человека, но и его несамостоятельных свойств (не существующих без человека и подобных ему вещей) — идея бледности этого человека, его образованности или необразованности, «двуно-гости» и «двурукости», и так до бесконечности. В общем, существуют якобы идеи для всего того, для обозначения чего имеется соответствующее слово (ведь мысль едина не только касательно сущности, но и относительно не­сущностей). Если руководствоваться доводом, согласно которому эйдосы есть для любого «единого во многом», то нужно будет признать, что они должны были бы получаться и для того, чего нет, и для отрицаний. Выходило примерно так, говорит Аристотель, как если бы кто, желая произвести под­счет при меньшем количестве вещей, полагал, что это ему будет не под силу, а увеличив их количество, уверовал, что сосчитает 2.

Понимание эйдосов, толкуемых как «единое во многом», причем суще­ствующих обособленно и самостоятельно по отношению к чувственно вос­принимаемым вещам, оказывалось чревато неясностями еще и с другой сто-

1 Там же, 1078b12—1079а 4.

2 См.: Аристотель. Метафизика 1078b34—36.

337 роны. Ведь в этом случае окажется не совсем понятным, как может сохранять свою целостность единое, будучи во многом, разобщенном друг от друга в пространстве и во времени. Если, к примеру, рассуждает Аристотель, «живое существо» и в «лошади», и в «человеке» одно и то же, подобно тому, как ка­ждый из нас един и тождествен самому себе, то каким образом оно будет од­ним в вещах, существующих отдельно, и почему это «живое существо» не будет существовать и отдельно от самого себя?1 А если все-таки мыслить идеи как самостоятельные и обособленные, тогда их легче представить не на­ходящимися в самих вещах.

Кроме того, недостаток трактовки идей как самостоятельно сущих единств заключается в том, что идеи в этом своем качестве оказались совер­шенно не пригодными для того, чтобы выступить в роли причин чувственно воспринимаемых вещей, как преходящих, так и вечных. Такие идеи не могут быть показаны как причины движения вещей, они ничего не дают ни для их (вещей) познания (они ведь и не сущности этих вещей, иначе они были бы в них), ни для их бытия (раз они не находятся в причастных им вещах)2. С дру­гой стороны, отмечает Аристотель, возникать может и то, что с точки зрения платоников не имеет идей, например, дом, кольцо и прочее . Этот далеко не полный перечень сложных в логическом отношении моментов, связанных с появлением учения об идеях, показывает в общих чертах, каким был исход­ный пункт самостоятельной аристотелевской философии. Очевидно, что представленные здесь апории произведены совершенно определенной трак­товкой идей - таким их толкованием, в котором они, по сути, являются всего лишь гипостазированными понятиями. В лучшем случае такая трактовка бес­полезна для теории, в худшем - она просто вредна для неё. От полного фиа­ско учение об идеях могла бы спасти лишь демонстрация идей в качестве ре­альных причин вещей. Выше говорилось о том, что и Платон весьма хорошо понимал указанное обстоятельство, в связи с чем его понимание идеи эволю-

1 См.: Аристотель. Метафизика 1039а 36—1039b2. — Платон усматривал здесь некоторую сложность и потому специально останавливался на этой проблеме в диалоге «Парменид» (см.: Платон. Парменид 131Ь).

2 См.: Аристотель. Метафизика 1079b12—19.

3 См.: Там же, 1080а 1—5.

338 ционировало в сторону сближения её с деятельностью, которая, будучи умо­зрительной, вполне могла выполнять причинные функции по отношению к чувственно воспринимаемым вещам.

К этой мысли активно присоединяется Аристотель, не устающий под­черкивать, что идея должна быть причиной появления и изменения вещи, и что она должна непременно находиться в самой вещи. Только тогда идея сможет показать себя причиной создания вещи, когда она станет находящим­ся в самой материи внутренней ее силой и программой развертывания из этой материи той или иной вещи. Под влиянием ли Платона, или же самостоятель­но Аристотель отказался от «физической» исследовательской программы и счел за благо вслед за Платоном избрать «деятельностную» модель в качестве ядра миропонимания.

Итак, в общих чертах метафизические предпосылки аристотелевской фи­лософии таковы: среди проблем, более всего привлекших внимание Аристо­теля и, вероятно, более иных повлиявших на выработку им собственной по­зиции, выделяются две. Одна из них натурфилософская (в частности, пифаго­рейская), состоявшая в невозможности выведения из простых начал сложно организованных целостностей; другая — элейско-платоническая, связанная с невозможностью определения непосредственного единства чувственно вос­принимаемого и умозрительного. Уразумев невозможность успешно решить указанные проблемы, держась трактовки идей как гипостазированных значе­ний слов, Аристотель изменил свою исследовательскую установку и сделал своим центральным понятием деятельность. Он двигался в одном с Платоном направлении, но делал это иначе1. Решение обеих вышеуказанных проблем

1По поводу критического отношения Аристотеля к Платону существует много точек зрения. Некоторые исследователи считают эту критику некорректной, неплодотворной, не решающей трудностей, перед которой стояла платоновская мысль. Пожалуй, наиболее ярко эта линия проводится в фундаментальном труде Чернисса (ChemissН. Aristotle'sCriticismofPlatoandAcademy. Baltimore, 1944. Vol.1). Противопо­ложной оценки придерживался Йсгер {JaegerW. StudienzurEntwicklungsgeschichtederMetaphysikdesAristoteles. Berlin, 1912). Весьма верную, на наш взгляд, позицию занял И. Дюринг, заметивший, что «здоровый феноменологизм» Аристотеля не приводил его к отказу от стремления усовершенствоать и обновить учение Платона (DuringI. AristotelesundplatonischeErbeIIAristotelesindernouerenForschung/ Hrsg. vonP. Moraux. Darmstadt, 1968). Напротив, А. Хруст настаивает на полном отсутствии какой-либо самостоятельности Аристотеля по отношению к Платону (ChroustЛ.Н. AristoteleDsalleged „revolt" againsPlatoIIJ. Hist. Phil., 1973, vol. 11, № 1, p. 91-94). Некоторые исследователи, например, Клегхорн, не хотят даже замечать, что Аристотель отошел от количественных методов философствования, и уже

339 (генезиса вещей и единства умозрительного и чувственно воспринимаемого) имели довольно заметную тенденцию к сближению и, как показала история самого Аристотеля, он предпочел решать их одним способом.

Изложение предпосылок аристотелевской философии было бы непол­ным, если бы из их числа выпала их логическая составляющая, поскольку Аристотель в свою метафизику входил через логику. Он исходил из предпо­ложения о том, что речь укоренена в вещах, что в вещах имеется тот объект, которому она соответствует1. Структура нашей речи (например, высказыва­ния) соответствует устройству самой вещи .

Речь формируется таким образом, что какое-то свойство мы приписыва­ем тому или иному объекту как принадлежащее или не принадлежащее ему. То, о чем мы высказываемся, названо Аристотелем подлежащим (xmoKsijievov). Им может быть какая-то вещь, мысль, свойство, действие или что-то подобное. То, что мы сказываем о подлежащем, получило название сказуемого, в качестве коего может выступать действие, свойство или со­стояние. Устройство наших высказываний таково, что чтобы ни стояло в по­ложении подлежащего - вещь, свойство, отношение, действие - в границах определенного суждения именно подлежащее становится носителем сказы­ваемых о нем свойств, оно как бы «лежит под» ними. Подлежащее имеет здесь вид существующего самостоятельно, а сказуемое, напротив, не само­стоятельно и существует только в отношении к подлежащему.

Отличительная черта сказуемого заключается в том, что его место в суж­дении всегда занимает такой признак (свойство и т.п.), который обладает свойством общности для многих вещей. Сказуемые, обладающие предельно

тем самым оказался в существенной оппозиции Платону (ClaghornG.S. Aristotle'sCriticismofPlatoDs"Timaeus". Hague, 1954, p. 47).

Другая группа исследователей настаивает на резком разрыве Аристотеля с Платоном. К примеру, Э. Франк делает при этом основной упор на то, что Аристотель отбросил платоновский тезис о трансцен­дентном стстусе существования идей (FrankЕ. TheFundamentalOppositionofPlatoandAristoteleIIAmer. J. Philol., 1940, vol. 61, №242, p. 183).

1Следует оговориться, что, конечно же, не любая речь адекватно отражает объективное положение дел. Речи, построенные неправильно, с нарушением собственных правил, например софизмы, не объективны, т.е. нарушают тем самым и правила построения самих вещей. Истинной стоит считать речь, построенную но правилам, по которым построен и сам объект. Лишь правильно построенная речь истинна. " А.С. Ахманов верно отмечает, что категории Аристотеля имеют не только логическое, но и онтологиче­ское значение (Ахманов А. С. Логическое учение Аристотеля. М., 1960. С. 163).

340 общими характеристиками, позволяющими им соотноситься с любыми под­лежащими, называются Аристотелем категориями.

Наиболее общий признак, свойственный многим или даже всем вещам, называется родовым, или родом (yevog). Вещи, принадлежащие к одному ро­ду, могут образовывать многочисленные группы, внутри которых все они то­ждественны в каком-то главном для них признаке, но при этом вся группа от­личается от множества других групп однородных вещей. Такой признак, ко­торым вещи одной группы тождественны между собой и которым вся их со­вокупность отличается от множества других однородных вещей, называется видообразующим отличием; если к роду прибавляется такое отличие, то воз­никает вид (єібод).

Правильно построенные отношения между подлежащим и сказуемым в суждении соответствуют фактическому положению дел в отношениях между вещью и её свойствами. Через логико-грамматическую связь между подле­жащим и сказуемым в суждении Аристотель надеялся выйти в сферу самих вещей, которая, он полагал, построена по тем же законам, что и логика1.

Отыскание «ключа» к пониманию объективной реальности посредством анализа речи не было чем-то принципиально новым - этим же занимался и Платон. Однако если Платон обнаружил идеи, отталкиваясь от содержания значений слов, то Аристотель для прояснения отношений между идеями и чувственно воспринимаемыми вещами пошел путем анализа значений уже целых высказываний . Исходя из представлений об устройстве высказывания,

К.Л. Сергеев и Я.Л. Слинин пишут, что «в "первой философии" Аристотеля логика является одним из самых существенных компонентов, неотделимых от его онтологии, от его учения о природе, о материи, форме и сущности, ибо логический процесс умозаключений отображает природный процесс возникнове­ния и оформления вещей» {Сергеев К.Л., Слинин Я.Л. Диалектика категориальных форм. (Космос Ари­стотеля и наука Нового времени). Л., 1987. С. 101). Об этом же и похожим образом высказывается А.Ф. Лосев (Лосев А.Ф. История античной эстетики: Аристотель и поздняяя классика. М., 1975. С. 619—623). 2В этом заключалась определенная необходимость. В самом деле, пока философская мысль ограничива­лась отношениями между значениями отдельных слов и идеями в их отношении к самим себе, она не имела перед собой метафизической потребности изучать устройство суждений. Но как только перед фи­лософией возникла проблема единства идей и чувственно воспринимаемых вещей, то на первый план в сфере отвлеченного логического мышления самой метафизикой была выдвинута проблема суждения, т.е. логической формы выражения отношения между вещами и идеями разной степени общности. По друго­му можно сказать так: поиск объекта, соответствующего отвлеченному мышлению, привел к проециро­ванию содержаний значений слов в сферу объектов и обнаружению, благодаря этому, идей; необходи­мость установить причинную связь между идеями и чувственно воспринимаемыми вещами вернулась обратным, рефлексивным движением в сферу логики и преобразовалась в необходимость подвергнуть

341 он пытался понять устройство самой реальности, не находя в таком соответ­ствии ничего невозможного. Как Платон вопрошал о том, есть ли в чувствен­но воспринимаемых вещах что-нибудь, что соответствовало бы содержанию значений слов, так и Аристотель искал соответствия реальности содержанию высказываний. Он внимательно всматривался в строение высказываний и пы­тался определить значение каждого его (высказывания) элемента и отноше­ний между ними, чтобы на основе этого понять, как устроена реальность. Он входил в своё философское учение через анализ форм нашего мышления, что, без сомнения, имело под собой определенные основания и некоторые пре­имущества.

Как уже говорилось, устройство наших высказываний таково, что нечто - сказуемое - приписывается подлежащему в виде некоторого его свойства, при этом существование сказуемого поставлено в зависимость от существо­вания подлежащего. Свойства, состояния и тому подобное оказываются неко­торыми принадлежностями, некими характеристиками того, о чем они сказы­ваются, и, по крайней мере, в границах определенного высказывания они де­монстрируют себя не существующими без того, чему они приписываются. Если наша речь соответствует реальности (что мешает ей в этом, если она по­строена правильно?), то и в последней должно иметь место то, что находится в положении подлежащего, и то, что является всего лишь его свойством, не имея возможности существовать отдельно от подлежащего. Не только в речи, но и в самой реальности именно подлежащее должно быть тем, что существу­ет поистине и самостоятельно, что есть основа всего остального.

Данное допущение выглядит вполне резонным и оправданным, однако оно наталкивается на одно затруднение. Дело в том, что наша речь формальна в некотором смысле, поскольку она располагает устойчивой универсальной структурой (Sесть Р), непосредственно не связанной с определенным содер­жанием; поэтому человек по своему произволу может подставлять на место её элементов (подлежащего и сказуемого) различное содержание, придавая статус подлежащего либо вещам, либо их свойствам. Устройство нашей речи

анализу формы суждения, в которых и осуществляется связь между чувственно воспринимаемыми ве­щами и умозрительными единствами.

342 позволяет поставить на место подлежащего какую-то чувственно восприни­маемую вещь, либо отвлеченное понятие, какие-либо свойства указанных вещи или понятия, или что-нибудь еще. Что нам мешает сказать «человек бе­жит» и «бег совершенствуется», «человек хорош» и «бег хорош»? Что нам мешает субстантивировать прилагательное или глагол и поместить его после этого на место подлежащего? Ничто не мешает, поэтому наша речь таит в се­бе опасность произвольного со стороны субъекта превращения в подлежащее того, что в реальности может быть только сказуемым. Если не брать в расчет такое свойство нашей речи, то можно ошибочно приравнять друг к другу то, что действительно является подлежащим как в речи, так и в самой реально­сти, и то, что является таковым только в речи. В этом случае познающему че­ловеку свойство вещи, не существующее на самом деле самостоятельно, мо­жет показаться существующим вне вещи, прежде неё и самостоятельно по отношению к ней, а сама вещь будет выглядеть лишь следствием собствен­ных свойств. Путаницы не избежать, если не усмотреть, в чем состоит надеж­ный критерий отличия подлежащего «по-преимуществу», т.е. такого, которое является таковым и в речи, и в реальности, от такого, которое лишь бывает таковым и только в речи, в действительности же всегда находится в положе­нии сказуемого.

Именно на это обращает свое внимание Аристотель. При этом следует иметь в виду, что, поскольку познание совершается посредством речи, то и критерий надежного отличия подлежащего от сказуемого тоже должен быть найден в речи; за пределами речи такого критерия не найти, поскольку в за­предельной для речи сфере находятся ощущения, а они не способны отличить существующее как подлежащее от существующего как некоего свойства это­го подлежащего. Логика аристотелевского поиска похожа на логику поиска чистого значения слов Платоном, Сократом или Парменидом: как они искали одно единственное значение того или иного слова (например, «быть» или «благо» и т.п.), отбрасывая множество вариантов, в которых искомое значе­ние оказывалось относительным из-за смешения с противоположным ему значением (бытие с небытием, благо со злом), так и Аристотель с позиции

343 строгого логического мышления, стремящегося освободиться от двусмыслен­ностей и неточностей, искал то, что было бы совершенно свободным от при­знаков сказуемого, что было бы подлежащим в безотносительном, если угод­но, в абсолютном значении слова, что в структуре суждения не могло бы за­нимать никакого иного места, кроме положения подлежащего. Его не интере­совало то, что в структуре наших суждений иногда могло становится подле­жащим, а иногда сказуемым; его интересовало то, что никогда и ни при каких обстоятельствах не могло бы в нашей речи оказаться в положении сказуемо­го. Только такое нечто, которое совершенно неспособно стать в положение сказуемого, суть подлежащее по-преимуществу, подлежащее как таковое. Лишь то в самой реальности есть подлинное подлежащие, подлинный носи­тель свойств, что соответствует таким «преимущественным» подлежащим нашей речи и о чем в принципе невозможно высказаться как о сказуемом. Иначе говоря, то, что в нашей речи не может оказаться в положении сказуе­мого, есть подлежащее и в самой реальности.

Что может находиться в границах наших высказываний всегда только в положении подлежащего и никогда - в положении сказуемого? Что не в со­стоянии, просто категорически не способно, будучи одним, сказываться о чем-то? Только то, что единично, то, что не может быть повторено в другом: единичное не может сказываться о чем-то другом, отличном от себя самого, не став при этом общностью и единством во многом. Ни о каком подлежащем не сказывается лишь «все единичное и все, что одно по числу»1. Опыт под­сказывает, что тем, что не может о чем-то быть высказанным в виде некоего свойства, является единичная вещь, «например отдельный человек и отдель­ная лошадь. Ни то, ни другое не находится в подлежащем, ни говорится о подлежащем»2. Эти и им подобные вещи могут занимать положение только подлежащего. Если в пределах речи лишь единичные вещи могут быть толь­ко подлежащими и совершенно не способны к тому, чтобы быть сказуемыми, то также и за пределами речи именно единичные вещи являются такими же подлежащими - самостоятельно существующими вещами. В то же время все

1 Аристотель. Категории 1 b6-7.

2 Аристотель. Категории 1 b4—5.

344 остальное, что в речи обнаруживает способность высказываться о подлежа­щем, в реальности имеет статус несамостоятельного свойства. Если, к приме­ру, вид или род могут быть высказаны о подлежащем, то эти род или вид представляют собой все-таки сказуемое, а не подлежащее.

Рассмотренная здесь находка Аристотеля - через строго, точно и одно­значно понимаемую структуру высказывания двигаться к пониманию устрой­ства реальности - является важнейшей методологической установкой, опре­делившей физиономию его философии1. По крайней мере, очевидно, что Аристотель определял свое отношение к иным философским учениям, руко­водствуясь указанным соображением, он «испытывал» с его помощью пред­ставления и рассуждения предшественников, он проверял их на их соответст­вие логической структуре нашего мышления2.

По-видимому, взглянув сквозь призму логической структуры нашего мышления на учение об идеях, Аристотель усмотрел, что платоники стали жертвой как раз непонимания статуса элементов суждения. Можно предпо­ложить, что, увлекшись вначале платоновскими идеями, Аристотель в какой-то момент потерял к ним доверие. Точнее было бы сказать, что он потерял доверие к первоначальной их трактовке, в которой они являлись по сути дела ни чем иным, как гипостазированными понятиями. Эта трактовка и в самом деле крайне неглубока, и не разочароваться в ней едва ли возможно, посколь­ку она с высокой степенью очевидности создает иллюзии, удваивая мир3.

1 Как замечает У. Гатри, первые сущности, как они описываются в "Категориях", - это не объяснения реальности, а лишь то, что подлежит объяснению. Позднее, создавая трактаты, получившие имя "Мета­ физики", Лристоетль как раз и ищет такое объяснение (См.: GuthrieW.K. AHistoryofGreekPhilosophy. Vol. VI. Aristotle. CambridgeUniversityPress, 1981, p. 211).

2 С этих методологических позиций открывается хороший вид на полемику философов. Ибо в философ­ ских учениях происходит то же самое, что и в речи, а именно: подобно тому, как в речи свойства (ска­ зуемые), могут оказаться на месте подлежащего и создать тем самым видимость самостоятельности сво­ его существования, вступая в «конкурентную борьбу» по этому поводу с настоящими подлежащими, так и в философских учениях свойства и следствия притязают на большее существование, чем те вещи, свойствами и следствиями которых, по мысли Аристотеля, они на самом деле являются. «Физики» и ака­ демики искажали структуры реальности и нашего мышления, меняя местами подлежащее и сказуемое: то, что на самом деле достойно быть всего лишь сказуемым, они превращали в подлежащее. Так, к при­ меру, единое и многое, которые являются лишь свойствами вещей, были превращены в самостоятельные вещи, а настоящие вещи оказались всего лишь производными состояниями единого и многого. Если мышление вернуть в правильное для него состояние, то тогда подлежащим следует считать единичные вещи, которые уже ни о чем не сказываются, а все остальное сделать сказуемым подлежащего.

3 Она утверждает существование не только чувственно воспринимаемых вещей, но и идей, не умея при этом установить между ними причинного единства, из-за чего идеи и вещи так и остаются в отношениях друг с другом самостоятельными, безразличными, параллельно существующими.

345 Нельзя исключать, что разочарование в ней подвигло Аристотеля к анализу условий, приведших к созданию таких иллюзий, вследствие чего он и стал изучать устройство нашей речи, желая именно в ней найти причины, «ответ­ственные» за иллюзии. Возможен, видимо, и какой-то другой ход мысли Ари­стотеля, но несомненно то, что на этом этапе своего развития в отношениях «чувственно воспринимаемая вещь — идея» он отдает предпочтение именно первой перед второй. То, что у Платона по его замыслу должно было функ­ционировать в качестве самостоятельно сущей идеи, Аристотелем определя­ется как всего лишь свойство, как только сказуемое - как видовые и родовые свойства. Такое допущение при упомянутой трактовке идей было вполне ожидаемым, предсказуемым и понятным. По-видимому, именно это положе­ние оказалось для Аристотеля его исходным пунктом.

<< | >>
Источник: ЛЕБЕДЕВ Сергей Павлович. ГЕНЕЗИС ПЕРВЫХ ФИЛОСОФСКИХ ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИХ ПРОГРАММ. Диссертация на соискание ученой степени доктора философских наук. Санкт-Петербург - 2008. 2008

Еще по теме § 1. Предпосылки философии Аристотеля:

  1. Место «Политики» в практической философии Аристотеля. Основные идеи трактата в интерпретации Ханны Арендт
  2. Влияние идей Аристотеля на творчество Ханны Арендт
  3. Лекция вторая Что такое философия. Философия и религия. Философия и наука. Философия в современном мире
  4. 3.3. Онтологические предпосылки самопознания.
  5. § 1. Основные методологические предпосылки анализа сущности культуры и ее определение
  6. УСЛОВИЯ И ПРЕДПОСЫЛКИ НОВОЙ ОРИЕНТАЦИИ в социологии
  7. 3.1 Проблемы постсоветского пространства и предпосылки осуществления власти в Украине
  8. Различные критерии валидности интерпретации как методологические предпосылки конфликта интерпретаций.
  9. Власть как проблема социальной философии
  10. Философия как ценность
  11. §5. Проблема обоснования логики в философии Канта
  12. Ранние пифагорейцы как часть досократической философии