<<
>>

Заключение

На первый взгляд концепции Шмитта и Арендт кажутся решительно противостоящими друг другу. Дело здесь не только в исторических обстоятельствах биографий двух авторов, оказавшихся по разные стороны режима национал-социалистов: Шмитт с 1933 года был членом НСДАП, за свою поддержку получил профессуру в Берлинском университете и некоторое время был наиболее авторитетным юристом Третьего рейха, тогда как еврейка Арендт была вынуждена эмигрировать сначала во Францию, где попала в концентрационный лагерь, а затем — бежать в США.

Однако даже если рассматривать их произведения вне исторического контекста, расхождение в интересующей авторов проблематике и избранных методах исследования на первый взгляд очевидно.

Шмитт как профессиональный юрист обращается в первую очередь к анализу конкретных исторических документов для точной дефиниции содержащихся в них терминов и формул. Предметом его интереса главным образом является правовой статус того или иного события, определение полномочий участвующих в нем политических субъектов. В конечном итоге цель его работ — выработка предельных понятий о политическом процессе, которые для него означают «не смутное понятие, как в неряшливой терминологии популярной литературы, но понятие предельной сферы»[139]. В работе «Диктатура» таким понятием является в первую очередь собственно понятие диктатуры, через которое в последней главе Шмитт переходит к понятию суверенитета. Однако знаменитая формулировка суверенитета — «Суверенен тот, кто принимает решение о чрезвычайном положении» — в таком виде появляется лишь в «Политической теологии», вышедшей в 1922 году; в «Диктатуре» же,

136 опубликованной за год до этого, главное внимание уделяется самим механизмам введения чрезвычайного положения и наделения определенной властной инстанции особыми полномочиями.

Проблематично само отнесение этой работы Шмитта к какой-либо дисциплине. Описывая генезис современного понятия диктатуры, он производит обширное исследование на грани истории политической философии и истории права. Если рассматривать «Диктатуру» исключительно в первом регистре, избыточными кажутся многочисленные и подробные экскурсы в политическую историю Тридцатилетней войны, Английской и Французской революции со ссылками на договоры, указы и иные документы, в которых закреплялось то или иное решение; для истории же права, напротив, не столь важен анализ философских и теологических идей, лежащих в основе той или иной политической концепции (по крайней мере, не на том глубоком уровне, в котором он присутствует в «Диктатуре»). Если же рассматривать произведение Шмитта буквально в контексте эпохи (т.е. как указание на недостатки конституции Веймарской республики, особенно в части неопределенности полномочий президента в условиях чрезвычайного положения, а историческую часть — лишь как основание этой критики), то все повествование выглядит чрезмерно извилистым, а многие из рассматриваемых автором сюжетов — прямым противоречием поставленной задаче. К тому же, для рассмотрения «Диктатуры» как политического высказывания (ведь, согласно позднейшим работам Шмитта, применение определенной техники власти само по себе имеет политический смысл, следовательно, им наделяется и высказывание о такой технике) она выглядит чрезмерно нейтральной. Так Шанталь Муфф говорит[140]даже о возможности использования работ Шмитта для укрепления либерализма — что никак не могло быть его прямой целью.

137

Подход же Арендт выглядит едва ли не радикально противоположным.

Одна из глав работы «О революции»220 начинается со слов о счастье публичной свободы и человеческой мечте о нем, в другой221 термин «счастье» вынесен в заголовок. Это, с одной стороны, выглядит некоторым вызовом по отношению к требованию строгости понятий у Шмитта. С другой — свидетельствует о стремлении Арендт избежать придания своей работе нейтрального характера, выделить в ней этический и ценностный аспект.

Революция как объект анализа интересует Арендт во вполне конкретных аспектах — так, например, разделив революционный процесс на стадию вооруженной борьбы за освобождение и стадию конституционного закрепления полученной свободы, она в дальнейшем практически не говорит о первой, сосредоточившись на том, что представляет наибольший интерес для ее концепции.

При описании двух революций — американской и французской — она не скрывает своих симпатий к первой из них, хотя и отмечает ряд противоречий («парадоксов революции» у А. Магуна), лежащих в основании любой революции. Таким образом, Арендт не стремится идеализировать какое-либо из рассматриваемых явлений, однако и шмиттовская демонстративная беспристрастность ей не свойственна.

Однако при этом очевидно, что два автора рассматривают некоторые общие сюжеты, на материале которых можно говорить о сходствах и различиях их подходов. Диктатура занимает Арендт в меньшей степени, чем революция Шмитта; в ее работе диктатура упоминается, например, при описании режимов, установившихся в европейских странах после Первой мировой войны в результате свержения монархий. Для Арендт диктатура — лишь указательное,

220 Гл. IV Основание I: Constitutio Liberatis

221 Гл. III Стремление к счастью

138 техническое обозначение; она не стремится раскрыть содержание этого термина,

222 и хотя упоминает о различных ее видах, не считает нужным дать им хотя бы минимально развернутую характеристику. Диктатура заполняет собой политический вакуум, возникающий в результате свержения одной власти и отсутствия доверия народа как к новой конституции, так и к инстанции, ее создающей. Таким образом, диктатура у Арендт — явление однозначно отрицательное, провальный результат революции и никоим образом не источник подлинного суверенитета.

В качестве обратного примера можно привести различение между либерализмом и демократией, которое является ключевым моментом книги Арендт. Демократия, которая в узком смысле является лишь ограниченным конституционным правлением, распространяющимся на всех граждан государства, является основой и целью Американской революции. Либерализм же, происходящий из философии Возрождения Просвещения с их возведенным в абсолют гуманизмом и культом разума, предполагает наличие у человека просто по факту его рождения дополитических (и внеполитических) прав, на достижение которых стала в определенный момент направляться Французская революция — и именно этим противоречием между политическим и внеполитическим объясняется ее неудача. У Шмитта же это противопоставление максимально лаконично отмечается в предисловии к первому изданию: «.Диктатуру можно считать исключением как из демократических, так и из либеральных принципов,

223

при том что последние могут не совпадать друг с другом» . В дальнейшем его работа обходит эту проблематику стороной.

Иначе дело обстоит, когда авторы обращаются к проблематике политической философии XVII — XVIII вв., которая стала идейной основой как Американской,

222 Концепт революция.— С. 38

223 Диктатура.— С.

15

139 так и Великой французской революций. Первый из авторов, которым посвящено внимание и Шмитта, и Арендт — Монтескье. Арендт говорит о «чрезвычайной привлекательности» Монтескье для деятелей Американской революции: «.Основной темой работы Монтескье, изучаемой и цитируемой в качестве главного авторитета по всем конституционным и политическим вопросам, по крайней мере, за десятилетие до революции, была “конституция великой свободы“, однако слово „конституция44 в данном контексте утратило все коннотации негатива, ограничения и отрицания власти; оно означало, напротив, что «величественный храм федеральной свободы» должен строиться на фундаменте правильного комбинирования и сочетания власти»[141]. Именно Монтескье передал американцам «недоверие» к власти как таковой и идею о необходимости ее ограничения. Безусловно, главная идея Монтескье — и по Арендт, и по Шмиту — идея разделения властей.

И Арендт, и Шмитт считают необходимым опровергнуть распространенную мысль о связи идеи уравновешивающих друг друга властных инстанций Монтескье с современной ему естественной наукой. Арендт обращает внимание на то, что предложенное в «Духе законов» разделение властей имеет своей целью предотвратить поглощение закона властью в ситуации, когда эти два начала перестали быть объединены в фигуре монарха. Арендт отслеживает то, как впервые встречающаяся у Монтескье проблематика разделения полномочий различных институтов власти находит свое продолжение в творчестве отцов- основателей (в первую очередь — Джефферсона и Адамса).

Шмитт же видит в Монтескье сторонника различных аристократических институтов самоуправления, являющихся «опосредующими инстанциями» решений центральной власти. Также отвергая естественнонаучное происхождение теории разделения властей, Шмитт выделяет в качестве наиболее

140 характерной ее черты метафорику «связывания», «сдерживания», «противодействия» одной власти другой. «Промежуточные власти», таким образом, служат замедлению и дополнительному контролю решений центральной власти, т.е. в конечном итоге снижают ее эффективность. Как и Арендт, Шмитт отмечает опасения Монтескье относительно возможного игнорирования исполнительной властью законов и ничем не ограниченного ее вмешательства в дела граждан. Однако дальнейший его вывод — об опасности увеличивающегося контроля над исполнительной властью, контроля, перерастающего в диктатуру законодательного органа — происходит именно в силу внимания Шмитта к технической стороне того или иного политического события, чего мы не видим у Арендт.

Великая французская революция — тот сюжет, на материале которого сравнение концепций Шмитта и Арендт наиболее продуктивно. В первую очередь следует понять отношение обоих авторов к этому событию. В случае с Арендт все более или менее очевидно. При всем максимально положительном отношении к революции как таковой, как акту «начинания», полнее всего раскрывающему специфическую сущность человека, Французская революция рассматривается ей негативно, как искаженная и незавершенная. Эта незавершенность имеет ряд причин: соединение политических и неполитических целей, изложенных в программном документе — «Декларации прав человека и гражданина», включение в политический процесс попытки разрешения социального вопроса (принципиально неразрешимого политическими средствами), искусственное поддержание неопределенного и нестабильного состояния революционного правления, реализация демократии в полном смысле как господства большинства (подразумевающего политическое и физическое устранение несогласного меньшинства).

Шмитт же, от которого в контексте его поздних работ и его принадлежности к течению «консервативной революции» можно ждать активной критики

141

Французской революции просто как факта разрушения существующего политического порядка, на первый взгляд удивительно беспристрастен в своих оценках. Французская революция вызывает у него неподдельный исследовательский интерес как первый в истории пример суверенной диктатуры — диктатуры, состоящей не просто в исполнении определенной задачи, поставленной сувереном, но создающей фактически ex nihilo новый авторитет и новый суверенитет. Деятельность Национального конвента, рассылающего комиссаров для контроля над войсками, объявляющего чрезвычайное положение, борющегося с политическими противниками, описывается подробно и впечатляюще. За указами, декретами и комиссарскими инструкциями стоит мощь Левиафана, какая и не снилась Гоббсу. Совокупность революционных действий

225

излагается вполне в духе децизионизма, под знаком которого прошел первый этап творчества Шмитта: революционное правительство сталкивается с определенной политической ситуацией, формирует решение по ее преодолению, наделяет конкретных исполнителей полномочиями для его воплощения. Так, когда требуется упразднить систему местных органов власти, саботирующих исполнение указов революционного правительства, в области страны посылаются комиссары, уполномоченные отменять решения местных властей, очищать органы самоуправления от «контрреволюционного элемента» и запрашивающие в случаях неповиновения помощь армейских частей. Комиссары в войсках следят за моральным состоянием солдат и офицеров, преодолевают сопротивление «промежуточных» органов власти и бюрократии, мешающее проведению рекрутских наборов и реквизиций продовольствия в пользу армии. Когда возникает угроза войны с другими государствами, на смену децентрализованной системе комиссаров приходит новая бюрократическая структура с четким подчинением центральной администрации, облегчающая управление страной.

225 См. Михайловский А.В. Борьба за Карла Шмитта. О рецепции и актуальности понятия политического // Вопросы философии №9, 2008.— С. 165

142

При возникновении мятежей в некоторых областях объявляется осадное положение, вся полнота административных и судебных функций отходит к военному командованию, все решения принимаются исходя из стратегической необходимости.

Однако Шмитт категорически не может принять эту ситуацию, хотя, следуя своей манере, прямо ее не критикует. Революция прекращает действие установленного права; решения революционных трибуналов могут считаться правовыми лишь в том случае, если считать правом все, что происходит в суде. По факту же эти меры являются революционным действием, как и фактическое приведение с объявлением осадного положения некоторых областей страны к положению оккупированных территорий. Если рассматривать «Диктатуру» в отрыве от более поздних работ Шмитта, то можно утверждать, что такой неограниченный произвол вызывает его однозначно негативную реакцию и все его суждения об эффективности комиссарской диктатуры и ограниченного конституцией чрезвычайного положения направлены на то, чтобы не допустить повторения подобной ситуации. Право гражданина на «естественного судью» (т.е. того, который разбирал бы дело в обычной обстановке) стандартную, не упрощенную судебную процедуру и возможность обжалования решения — необходимые по Шмитту признаки правового государства.

Этот вывод приводит нас к более общему рассуждению. Для более точного определения взаимного отношения концепций Шмитта и Арендт мы позволим себе вернуться к отрывку, в котором Шмитт характеризует произошедшее в XVII веке разделение теории естественного права на два течения. «Разницу между двумя направлениями в естественном праве лучше всего сформулировать следующим образом: одна система исходит из интереса к определенным представлениям о справедливости и, следовательно, из содержания принятого решения, тогда как другая интересуется лишь тем, что вообще оказывается

143

226 принято некое решение» . При всей читающейся сосредоточенности на идее свободы у Арендт и идее порядка у Шмитта оба они исходят в первую очередь из проблематики права. Революция рассматривается обоими теоретиками как предельная ситуация, в которой существующая правовая система перестает действовать и ей на смену либо свободно устанавливается новая, выстроенная в соответствии с представлениями о справедливости, либо волевым решением суверена (т.е. того, кто имеет возможность распоряжаться властью в ситуации, не регламентированной правом).

С точки зрения Арендт Шмитт не может рассматриваться как сторонник революции. Вся проблематика, связанная со свободным действием, начинанием нового, «духом революции», ему чужда. Не поддерживает Шмитт и республиканскую форму правления, на преимущества которой указывает Арендт. Более того, сам факт, что диктатура (а не волевое начинание граждан) у него может выступать легитимным источником изменения установленного правового порядка, казалось бы, начисто разделяет Шмитта и Арендт. Сколь тщательно она подводит антропологические и гуманистические основания под собственную интерпретацию политики, столь же он сосредоточен на изучении дегуманизированных институтов власти, обеспечивающих формальный момент решения и выстроенной на них системе международного права. Политический процесс как пространство свободы или как жесткая система вызовов и решений — вот камень преткновения между двумя философами. Однако нельзя не отметить, что при всех различиях их подходов вместе они дают весьма разностороннюю, разноплановую и предельно проблематизированную картину того, что является объектом политической философии — от Платона до наших дней.

226 Диктатура.— С. 41

144

Джорджо Агамбен, говоря об обстоятельствах прихода нацистов к власти, в частности, об указе «О защите народа и государства» от 28 февраля 1933 г., приостановившего на неопределенный срок конституционные гарантии личной свободы, свободы слова, неприкосновенности жилища и т.д., рассуждает вполне в контексте глав «Диктатуры», посвященных чрезвычайному положению (по сути, здесь точно так же расчищалось правовое пространство для выявления «испорченных граждан» и расправы над «врагами отечества»). Более того, для национал-социалистических юристов это было именно «желанное чрезвычайное положение» (einen gewollten Ausnahmezustand)[142][143][144]— однако в контексте вышесказанного остается открытым вопрос, насколько желанным оно было для самого Шмитта. Как мало кто другой, он, должно быть, понимал не только положительные перспективы, связанные с введением диктатуры, но и ее угрозу. Арендт, в целом разделяя исследовательский интерес к исключительному, на уровне оценки конкретных политических инструментов не склонна уделять диктатуре или чрезвычайным полномочиям пристального внимания. Как можно видеть, даже ее прямые обращения к теме arcana imperii (например, в попытке

228 ответить на вопрос о допустимости лжи в политике ) скорее приводят ее к мысли о преимуществах тех режимов, которые не прибегают к подобным мерам. Показательно, что и размышление о личной ответственности при диктатуре она преимущественно сводит к диктатуре нацистов.

Агамбен видит вину Шмитта не в поддержке введения диктатуры, а в другом — называет его главным среди правоведов, «определивших приказ фюрера

229

единственным и непосредственным источником права» и, в частности, наделившим (в работе «Государство, движение, народ» 1933 года) юридическим значением понятие «раса». «Национал-социалистическое понятие расы (или, пользуясь словами Шмитта, «племенное равенство») работает как общая статья

145 закона (аналогичная «состоянию угрозы» или «доброму обычаю»), не отсылая, тем не менее, к внешней ситуации факта, но воплощая в жизнь совпадение между реальностью и правом»230. Показательно, что Шмитт работает как раз над поиском объективных критериев для определения категории врагов государства — и хотя я бы предпочел воздержаться от комментариев по поводу расы в качестве такого критерия, но сложно не заметить в этом развитие именно затронутой в «Диктатуре» проблематики (как и сложно представить себе масштаб репрессий, если бы режим Гитлера объявил своей задачей искоренение всех «испорченных», «неразумных» и «внутренне несвободных»). Фюрер, однако, прямо унаследовал многие атрибуты революционного Конвента — точно так же выступал от имени единой воли народа, объединял в своей фигуре власть и право и устранял все инстанции, препятствующие непосредственной реализации его решений. Более того, он и пришел к власти ровно тем путем, об опасности которого Шмитт пытался предупредить веймарских законотворцев231. Это делает весьма спорной мысль о безоговорочном неприятии Шмиттом Веймарской республики и столь же безоговорочной поддержке нацистов. И если он на некоторых этапах своей биографии принял решения, подтверждающие эти обвинения, то эти решения представляются скорее идущими вразрез с его теоретической позицией, нежели вытекающими из нее.

Шмитт действительно полемизирует с романтиками — но нигде не отвергает ценности индивидуального человеческого существования и не снимает с государства задачи по обеспечению его правовой защиты. Жизнь и права отдельного гражданина остаются за скобками исследования диктатуры — однако Шмитт рассматривает все возможности, чтобы оградить эти ценности от непосредственного властного вмешательства, даже в исключительных обстоятельствах. «Эффективное действие», выходящее за пределы правового регулирования, Шмитт действительно допускает — но указывает на

230 Op. cit.,— С. 219

231 См. Филиппов А. Техника диктатуры. сС. 320

146 необходимость его четкой встроенности в текущий порядок. Такое действие, будь это диктатура или введение чрезвычайного положения, должно быть строго целесообразным, иметь формализованные признаки, позволяющие определить его начало и окончание. Шмитта действительно можно назвать этатистом — но это не делает его сторонником любого установившегося суверенного режима. Диктатура, ставшая суверенной, и чрезвычайное положение, существующее в качестве перманентной нормы, — это не высшая ступень развития этих инструментов, а их искажение, обнажающее механизмы политического, от чего «Диктатура» в целом предостерегает. Более поздние работы Шмитта написаны в ситуации, когда эти предостережения не помогли, и он, очевидно, пытается привести право в соответствие с новой реальностью (коль скоро не удалось удержать реальность в рамках прежнего права). Такой взгляд на раннее творчество Шмитта позволит более точно воспринять динамику его взглядов, не упуская и не упрощая положения отдельных работ.

147

<< | >>
Источник: Гуляев Роман Владимирович. Революция или диктатура: Ханна Арендт и Карл Шмитт о сущности политического. Диссертация на соискание ученой степени кандидата философских наук. Москва, 2013. 2013

Еще по теме Заключение:

  1. Заключение
  2. Заключение
  3. ЗАКЛЮЧЕНИЕ
  4. Заключение
  5. ЗАКЛЮЧЕНИЕ
  6. ЗАКЛЮЧЕНИЕ
  7. Заключение
  8. Заключение
  9. Заключение
  10. Заключение
  11. ЗАКЛЮЧЕНИЕ
  12. ЗАКЛЮЧЕНИЕ
  13. ЗАКЛЮЧЕНИЕ
  14. ЗАКЛЮЧЕНИЕ
  15. ЗАКЛЮЧЕНИЕ
  16. ЗАКЛЮЧЕНИЕ