<<
>>

Введение

Французская история конца XVIII - начала XIX в. дала беспрецедентный пример социально-политических трансформаций, осуществившихся в течение жизни одного поколения. В 1789-1851 гг., т.е.

за шестьдесят два года, во Франции произошло три революции, было принято десять конституций, провозглашено три конституционные монархии, две республики, одна империя. Страна стала своего рода политической лабораторией, в которой сталкивались, взаимодействовали и трансформировались философские идеи, политические теории и идеологии. Тем не менее, на фоне насыщенной событиями, яркой французской истории отрезок 1814-1851 гг. часто воспринимается исследователями как серое пятно или случайное и мимолетное межвременье, в том числе и в области политической мысли, заурядность которой противопоставляется блеску Просвещения.

В поле политической философии сформировались принципы, составляющие ядро основных, «классических» идеологий двух последних столетий: либерализма, консерватизма и социализма. Эти идеологии, оформившиеся в первой половине XIX в., имеют философские истоки. Важным фактором появления идеологий было осознание наличия процесса социальных изменений, которое охватило интеллектуальное пространство посленаполеоновской Франции. Революция 1789 г. доказала, что социальная динамика, а не социальная статика, является нормальным состоянием общества. Так была обозначена проблема регулирования процесса эволюции: консерваторы стремились его замедлить, революционеры - ускорить, и все политические силы пытались открыть механизм воздействия на нормальный процесс изменений[1].

Идеологии кристаллизуют общие убеждения и ценности различных социальных групп, при этом интерпретируя мир, который есть, как мир, каким он должен быть; они представляют собой организующие волю людей проекты сосуществования. Идеологическое разнообразие порождает различное видение реальности, а также прошлого и будущего.

Идеологии служат системой координат для политиков и рядовых граждан, которые получают возможность понимать логику действий того или иного лидера. Идеология является лишь одной из составляющих политической культуры, поскольку она накладывается на особенности общества. В связи с этим справедливо замечание А.М. Руткевича: «Англосаксонский консерватизм

отличается от континентального, подобно тому, как итальянский коммунизм не похож на китайский»[2].

Горизонтальная маркировка политического пространства по линии левые-правые восходит ко временам Французской революции, когда союзники и оппоненты королевской власти расположились соответственно в правой и левой части зала Национального собрания. Деление на два идеологических фланга закрепилось не только в массовом сознании и мире политики, но также стало использоваться для удобства анализа политическими историками и теоретиками. Однако Рене Ремон во введении к работе «Правая во Франции» говорит о сложности однозначного определения левой или правой в реальном политическом пространстве и бесконечном расширении политического спектра, который уже включает идеологов правых и левых, правые и левые партии, коалиции правых и левых, правый и левый центр и т.д.[3] Среди правых встречаются и либералы, и откровенные враги парламентаризма, а среди левых - 4

сторонники сильного государства и порядка[4].

Стремление к социально-политической стабильности и нормальному

функционированию общественных структур сделало возможным либерально-консервативный консенсус, в котором либералы и консерваторы избегают искушений радикализма. М.М. Федорова справедливо заметила, что либерализм и консерватизм «взаимодополняются и взаимокоррелируются, давая происхождение весьма сложным смешанным формам, идейная направленность и сущность которых определяется даже не столько их принадлежностью к тому или иному политическому направлению (как и любые категории, либерализм и консерватизм нигде не существуют в "чистом" виде, это всего лишь абстракции, понятийные орудия)»[5].

Под либеральным консерватизмом автор понимает совокупность идейно-политических доктрин, конкретных политических программ, поведенческих установок, присущих конкретно­историческому периоду посленаполеоновской Франции (1814-1851). Либеральный консерватизм основан на нескольких фундаментальных принципах, синтезирующих либеральную и консервативную идеологию. Это рациональность, которая вместе со свободой составляет ядро представлений о человеке - антропологической модели, которая явно или скрыто лежит в основе любой политической философии: «Не имея скрытого или явного объяснения свободы (или ее отсутствия) и рациональности (или иррациональности)

политическое знание остается на уровне описательном и не поднимается до теоретического»[6]. Либеральный консерватизм сочетает просвещенческий оптимизм в отношении возможностей разума со стремлением к политическому порядку и фиксацией рамок дозволенного в реальном политическом пространстве. Таким образом, место либерального консерватизма на шкале «левые - правые» определяется через три сложных и противоречивых понятия - свобода, рациональность и порядок.

Свобода и рациональность являются антропологическими основаниями либерального консерватизма. «Левые» теории, представленные в поленаполеоновской Франции либеральными демократами и социалистами, базируются на идее равенства и ставят свободу в подчиненное положение, носителем рациональности становятся коллективные субъекты - государство, нация, класс, партия, т.е. рациональность перестает быть человеческой[7]. «Правые» теории, в посленаполеоновской Франции это крыло представлено традиционалистами, также ориентируются не на человеческую рациональность, а на некий идеальный субъект в виде Провидения или божественной воли, им свойственно «недоверие к человеческому в человеке», свободное «естественное» противопоставляется несвободному «человеческому»[8].

Французский либеральный консерватизм располагается между двумя полюсами - «левыми» (либеральными демократами в духе Ж.-Ж.

Руссо) и «правыми» (традиционалистами, последователями Ж. де Местра и Л. Бональда). Он возник в результате приспособления политико-философской мысли либерального и консервативного толка к политической реальности посленаполеоновской Франции. Появление либерального консерватизма связано с процессом фрагментации основных идеологий, который начался в XIX в. и выразился в выделении в рамках общего направления более узких течений, сражающихся друг с другом подчас более ожесточенно, чем с «чужими» идеологиями. Таким образом, история и теория французского либерального консерватизма является важной частью политической мысли и общественной жизни Реставрации (1814-1830) и Июльской монархии (1830-1848). Либеральный консерватизм возник в результате диалога между представителями различных политических течений и вобрал в себя комплекс на первый взгляд противоречивых идей, синтез которых органично вписывается в контекст политического развития страны. Не принимая во внимание опыт французского либерального консерватизма, трудно понять родство и близость двух ключевых политических идеологий Нового времени, а также механизм становления гражданского общества во Франции XIX-XX вв.

Французский либеральный консерватизм имеет философские истоки в работах доктринеров, интеллектуальным и политическим лидером которых был великий историк Франсуа Гизо (1787-1874). Идеи последнего были развиты и обогащены знаменитым «либералом и консерватором» Алексисом Токвилем (1805-1859). В отличие от классической политической и социальной философии либеральный консерватизм ориентирован на актуальную политическую повестку, к проблемам которой неоднократно обращались его теоретики.

Оригинальные политические мыслители и теоретики французского либерального консерватизма Франсуа Гизо и Алексис Токвиль далеко не в равной степени признаны академическим сообществом. Философия Гизо долгое время оставалась малоизвестной политическим теоретикам англоязычного мира[9]. В корпус научной классики благодаря ярким дарованиям автора вошли исторические работы.

Однако его интеллектуальная деятельность не ограничивалась областью истории: он компилировал справочники, составлял словари, писал статьи по литературе, педагогике и искусству, а также был автором философских сочинений. Политические трактаты Гизо выражали «дух эпохи», беспокойного и необычайно динамичного периода 1789-1851 гг. Мощные потрясения европейского порядка, крах монархии во Франции, завоевания и перегибы Революции, многочисленные войны наполеоновской эпохи и ожесточенные дискуссии периода Реставрации нашли отражение в философии Гизо. Однако его имя не появляется ни в одной крупной антологии политической мысли, а большинство его политических сочинений никогда не были переведены на какие-либо языки. Ни одну ссылку на Гизо невозможно найти в престижной «Блэквеловской энциклопедии политической мысли»[10], которая содержит пространные статьи даже по поводу очень малоизвестных фигур. Кроме того, случайные ссылки историков философии на Гизо обычно дают представление о нем как о незначительном политическом мыслителе и некритически приписывают ему догматизм, присущий второразрядным умам[11]. Политическую философию Гизо характеризовали как слабый и скучный эклектизм, продукт усталости консерватора. Сам Гизо, по мнению некоторых исследователей, «любил повторяться, забывал использовать новые достижения и неточно оперировал терминами»[12].

Алексис де Токвиль - признанный классик сразу нескольких дисциплин: истории, социологии, философии, политической науки; некоторые исследователи считают, что, изучая

нравы, он открыл коллективную психологию[13]. Его личность и сочинения высоко оцениваются наиболее значительными представителями гуманитарного знания. Исайя Берлин называл Токвиля, наряду с Локком, Миллем и Констаном, самым последовательным защитником пространства личной свободы[14], прав человека и естественных границ, в пределах которых люди неприкосновенны[15]. Раймон Арон гордился своей принадлежностью к школе Токвиля и доказал наддисциплинарный характер гения своего предшественника[16].

Клод Лефор ценил либеральный интеллектуализм Токвиля и отказ последнего от мнимых добродетелей демократии[17]. Александр Солженицын в этом же ключе ссылался на авторитет великого мыслителя: «Алексис Токвиль считал понятия демократии и свободы - противоположными. Он был пламенный сторонник свободы, но отнюдь не демократии»[18], «изучая США в XIX веке, [Токвиль] пришел к выводу, что демократия - это господство посредственности»[19]. Без упоминания Токвиля не обходится ни одно серьезное сочинение, посвященное истории либеральной или консервативной мысли. Примечательно, что либералы считают Токвиля безусловным сторонником либерализма и аргументируют это взглядами мыслителя на ценность индивидуальной свободы, консерваторы же, принимая Токвиля в свои ряды, делают акцент на позиции последнего относительно ценности порядка и сильного государства. Л.Н. Ефимов, автор самого современного перевода «Старого порядка и революции» на русский язык, заметил, что «Токвиль - один из тех редких авторов, без знания которого любое образование не может считаться полным; он из тех, кто формирует ум»[20].

Либеральный консерватизм представляет собой важную часть французской политической мысли и общественной жизни XIX века. Изучение этой традиции позволяет воссоздать разнонаправленный процесс становления гражданского общества и правового государства в периоды Третьей, Четвертой и Пятой республик. Философские идеи и публикации Гизо и Токвиля участвовали в этом строительстве в качестве теоретического фундамента либерального консерватизма. Поскольку либеральный консерватизм стал влиятельным политическим направлением в социально жизни XX века, его теоретические основания, то есть интеллектуальный и политический опыт Гизо и Токвиля нуждается в осмыслении и обсуждении.

Цель исследования - реконструировать философские основания французского либерального консерватизма через анализ ключевых понятий, а также проблем свободы, равенства, власти, суверенитета, телеологии и историософии в работах Франсуа Гизо и Алексиса Токвиля. Такая реконструкция требует тщательной контекстуализации их теорий в политическую реальность и интеллектуальную культуру Франции первой половины XIX века.

Поставленная цель предопределяет следующие задачи исследования:

• выявить предпосылки для рождения политических движений в целом и либерального консерватизма в частности в эпоху Реставрации и Июльской монархии;

• восстановить интеллектуальные сети, включавшие политических мыслителей посленаполеоновской Франции и определить места Гизо и Токвиля в философском ландшафте;

• установить истоки философских воззрений указанных мыслителей;

• провести семантический анализ ключевых понятий их политических теорий;

• проанализировать историософию, основные проблемы и положения политической и социальной философии указанных мыслителей.

Объектом исследования является французская интеллектуальная и политическая культура и, прежде всего, движение либерального консерватизма. Предмет исследования - философские воззрения Гизо и Токвиля, их роль в становлении французского либерального консерватизма.

Хронологические рамки диссертации охватывают период становления либерального и консервативного движения во Франции: от начала Французской революции (1789) до провозглашения Второй империи (1851). Конечно, установленные в данном исследовании границы не могут быть жесткими. Зарождение консервативного движения связывают с реакцией на начало Революции 1789 г., а либеральное движение заявляет о себе в предреволюционные годы, когда уже были ясны основные постулаты теории и появились первые политики, готовые реализовать их на практике. Многие значительные работы Гизо («О демократии во Франции») и в первую очередь его мемуары, а также «Старый порядок и революция» Токвиля появились после 1851 г., и реакция либерально-консервативного движения на эти сочинения выходит за пределы установленных хронологических рамок. Однако датировка либерального консерватизма первой половиной столетия представляется уместной в свете выдвигаемых задач: Гизо и Токвиль принадлежали к поколению, детство и юность которого пришлись на годы Революции и Империи; возможность для реализации

либеральных и консервативных идей появилась лишь при Реставрации, когда идеологии начали обретать определенную политическую структуру. Июльская монархия стала временем политического воплощения либерального консерватизма (орлеанизм). Февральская революция 1848 г. привела к политической гибели его главного идеолога - Гизо, её же последствия во многом не удовлетворяли Токвиля. Однако пик политической карьеры последнего пришелся на годы Второй республики (1848-1851), которой он служил в должности министра иностранных дел (1849).

При изучении данной темы был привлечён широкий круг источников. Поскольку предметом исследования являются политические теории Гизо и Токвиля, главными источниками были сочинения этих мыслителей.

Классикой исторического жанра являются труды Гизо «История цивилизации во Франции» в шести томах (1829-1932) и «История цивилизации в Европе» (1829). Эти сочинения родились из лекционных курсов, прочитанных мыслителем на пике своей академической и общественной популярности в 1826, 1828-1830 гг. Они стали событием не только научной, но и общественной жизни, получили большой резонанс в Европе, подвели итог всей исторической работе Гизо в период Реставрации и развили многие принципы, намечавшиеся в ранних трудах мыслителя. Для реконструкции историософии Гизо необходимо обращаться к его более ранним сочинениям. Первые наброски своих исторических взглядов и философского метода Гизо делает в предисловии к переводу книги английского историка Э. Гиббона «История упадка и разрушения Римской империи»[21] (1807-1812). Эти положения получают развитие в лекциях, которые Гизо начал читать в Сорбонне с 11 декабря 1812 г.[22]Лекции курса публиковались в «Journal des Cours publics» сразу после прочтения, но не в авторской редакции, а по конспектам слушателей. В 1851 г., покинув политическую жизнь, Гизо издал в двух томах собственный вариант этого курса под названием «История представительного правления в Европе»[23]. Б. Реизов, сличивший два издания, обратил внимание на незначительность правок, внесенных Гизо и сделал заключение: сам факт переиздания свидетельствует о том, что курс выражал подлинные взгляды Гизо, уже и в 1820 г. достаточно отчетливые и устоявшиеся[24]. Идея эволюции общества и человека, ставшая основой

историософии, впервые встречается в работе «О состоянии изящных искусств во Франции и о Салоне 1810 года»[25](1810).

Политическая теория Гизо ясно сформулирована в исторических и философских сочинениях мыслителя, таких как «Некоторые соображения по вопросу свободы прессы»[26], «Представительное правление и текущее состояние Франции»[27], «О средствах правления и оппозиции в современной Франции»[28], «О смертной казни за политические преступления»[29], «История цивилизации в Европе»[30], «Политическая философия о суверенитете»[31], а также в «Мемуарах»[32].

Поиск текстов работ Гизо облегчает Интернет-ресурс «http://www.guizot.com», посвященный биографии, творческому наследию и изучению работ французского мыслителя. Большая часть сочинений Гизо цитируется в настоящем исследовании по оцифрованным версиям книг, опубликованным на указанном сайте.

Основные тексты сочинений Токвиля, оказавшие существенное влияние на развитие политической и исторической мысли во Франции XIX столетия: «Демократия в Америке» (De la democratie en Amerique)[33], «Старый порядок и революция» (L’Ancien regime et la Revolution), «Воспоминания» (Souvenirs). Эти произведения были написаны и изданы в разное время и в совершенно не схожих обстоятельствах.

В январе 1835 г. вышли в свет первые два тома работы Токвиля «Демократия в Америке», а в 1840 г. появился и третий том[34]. Сочинение принесло молодому автору огромный успех: французская аудитория была покорена картиной общества, сформировавшегося в Новом свете, исследователи называли выход книги «целым событием в истории демократических учреждений»[35]. Работа довольно скоро была переведена на все основные европейские языки и еще при жизни Токвиля выдержала много изданий. Только в течение 1835 г. в шестнадцати

французских журналах появилось не менее двадцати трех рецензий на работу Токвиля. За исключением двух отзывов в ультраправой «Gazette de France» (от 3 и 13 января) трактату давалась очень высокая оценка. Наиболее известен отзыв доктринера Руайе-Коллара, который отметил, что во французской политической литературе со времен Монтескьё не было ничего подобного[36]. Сегодня «Демократия в Америке» входит в круг обязательного чтения западных студентов, изучающих социальные науки, а ее автор признается классиком политологии и социологии. Представители этих дисциплин признают, что размышления Токвиля не утратили «тревожную актуальность»[37], а его работы по справедливости больше читаются образованной публикой, чем сочинения его современников, отцов-основателей социологии XIX в. Огюста Конта и Герберта Спенсера[38]. Трактат переводился на русский язык трижды: в 1860 г. в Киеве был издан перевод А. Якубовича, который можно охарактеризовать как близкий к тексту и неудовлетворительный для академического использования; в 1897 г. в Москве книга была опубликована в точном и стилистически удачном переводе В.Н. Линда. Однако и второй перевод устарел, помимо прочего Линд, по словам С.А. Исаева, «переусердствовал, стараясь сделать Токвиля предельно понятным русскому читателю и для этого переводя “гуронский” (язык) как “чухонский”, “квартал” как “околоток” и т.д.»[39]. В настоящей работе используется третий, новейший, перевод, выполненный в 1992 г. по полному собранию сочинений, воспроизводящему последнюю прижизненную публикацию трактата.

Работа «Старый порядок и революция» была написана позже «Воспоминаний», но оказалась известна публике в 1856 г. Это была «революция» в историографии Революции: Токвиль построил своё исследование Старого порядка не только на воспоминаниях и иных письменных источниках, но на архивных материалах. Выводы, к которым пришёл автор, не были по достоинству оценены современниками. Сразу после появления книги на языке оригинала было выпущено два перевода на английский язык, в 1857 г. - на немецкий. Работа неоднократно издавалась в дореволюционной России; последний по времени и самый удачный перевод авторства Л.Н. Ефимова был выпущен в 2008 г. в Санкт-Петербурге. Он воспроизводит публикацию трактата в полном собрании сочинений. Работа «Старый порядок и революция» принесла Токвилю репутацию великого историка и возвела его в ранг классиков исторической дисциплины.

«Воспоминания» Токвиля написаны в 1850-1851 гг., но изданы, по воле автора, только в 1893 г. представляют собой типичный источник личного происхождения, страницы которого

пестрят не только откровенными характеристиками современников мемуариста, язвительными замечаниями, но и удивительными прорицаниями. «Воспоминания» дают массу деталей о жизни Токвиля, о его влечениях и антипатиях, его впечатлениях и взглядах. Живой стиль, в котором написана книга, контрастирует с выдержанным тоном «Демократии» и «Старого порядка». Эта особенность, наряду с раскованностью автора и доступностью изложения делают «Воспоминания» не только значимым источником по истории революции 1848 г., но и увлекательным чтением.

Вторую группу источников составляют статьи, конспекты и тексты обращений Токвиля к избирателям округа Валонь 1837 и 1839 гг. Эти источники важны для понимания многих политических и уточнения некоторых философских принципов Токвиля. В заметках на полях лекций Гизо раскрывается эволюция философских, исторических и политических взглядов Токвиля, а также очевидным становится скрытый диалог между двумя философами, повлиявший на ключевые положения двух основных трактатов Токвиля. В речах и обращениях к избирателям Токвиль задается философскими вопросами, определяет значимые для себя политические ценности, формулирует ключевые проблемы, намечает способы их решения.

В то же время для понимания взаимоотношений теоретических воззрений Токвиля и Гизо с либеральными и консервативными доктринами потребовалось обратиться к источникам по истории французского либерализма и консерватизма. Это трактаты ведущих идеологов либерализма конца XVIII - первой половины XIX вв.: А. Дестют де Траси, Б. Констана, Ж. де Сталь и трактаты и памфлеты классиков консервативной мысли во Франции: Ж. де Местра, Л. де Бональда, Ф.Р. Шатобриана. Большое значение имеют сочинения доктринеров - П.П. Руайе- Коллара, Ш. Ремюза и др. В работах всех этих авторов постепенно выкристаллизовывались либеральные и консервативные ценности, формировался понятийный аппарат, складывалась аргументация сторонников либерального консерватизма.

Решение поставленных исследовательских задач невозможно без обращения к работам французских (Р. Арон[40], А. Барду[41], Ф. Бенетон[42], П. Бирнбаум[43], Г. Брольи[44], Ж. Голстейн[45], А. Жарден[46], Л. Жирар[47], Л. Дельбе[48], К. Лефор[49], Ф. Мелонио[50], А. Мишель[51], Ж. Нант[52], М.

Прело48 49 50 51 52 [53], Ш. Путас[54], Р. Ремон[55], П. Розанваллон[56], А.-Ж. Тудеск[57], Р. Фоссар[58], Ф. Фюре[59], К. Шарль[60]), английских (Е. Гарган[61], Дж. Голторп[62], Д. Джонсон[63], Дж. МакКлиен[64], Л. Макфарлан[65]), американских (М. Кокс[66], А. Крейуту[67], Л. МакГирр[68], С. Меллон[69], Р. Нисбет[70], У. Риди[71], К. Робин[72], Р. Солто[73]), испанских (Л. Диез дель Корраль[74]), итальянских (Р. Поцци[75]), немецких (Н. Больц[76], Л. фон Мизес[77]), голландских (Ф. Анкерсмит[78]), канадских (У. Кимлика[79], К. Макферсон[80]) и российских (А.С. Алексеев[81], М.А. Алпатов[82], В.А. Бутенко[83],

В.М. Далин81 82 83 [84], И.О. Дементьев[85], С.А. Исаев[86], Н.И. Кареев[87], М.М. Ковалевский[88], Г.И. Мусихин[89], Б.Г. Реизов[90], А.М. Руткевич[91], А.М. Салмин[92], Т.П. Таньшина[93], М.М. Федорова[94], Е.И. Федосова[95]) исследователей, посвященным различным аспектам жизни и творчества Гизо и Токвиля, интеллектуальной культуре посленаполеоновской Франции, а также проблемам французского либерального консерватизма.

Необходимо отметить неодинаковую освоенность интеллектуального наследия Токвиля и Гизо. Если Токвиль - признанный философ, классик социологии, истории, политической науки, то значение теоретических построений Гизо в целом и его политической философии в частности осмыслено далеко не полностью. Несмотря на внушительное количество исследований, Гизо до сих пор не воспринимается специалистами в качестве оригинального политического мыслителя, недостаточно изучен его философский вклад в разработку теоретического обоснования системы орлеанизма, а также мало известна степень влияния философской концепции Гизо на политическую теорию и социологический метод Токвиля. Исследователи в массе своей не придали значения факту существования непосредственной связи между исторической концепцией, политической философией и государственной деятельностью Гизо. Внимательное чтение работ французского мыслителя позволяет понять, что он отнюдь не интеллектуал второго ряда и имеет право называться одним из отцов- основателей либерального государства во Франции. Как остроумно заметил А. Крейуту: «Если сравнить историю политической мысли с фондовым рынком, Гизо будет одной из наиболее

96

недооцененных акций, в которую мудро инвестировать»[96].

Философия Франсуа Гизо осталась практически неизвестной в англосаксонской традиции, да и в глазах французских исследователей провал государственного деятеля дискредитировал его как политического теоретика. Усугубила ситуацию «вторичность» эпохи Реставрации и Июльской монархии, «серого мимолетного межвременья». Однако именно в этот период возник и начал развиваться французский либерализм, проделавший путь от политической доктрины до философской концепции. В эти годы многие либеральные принципы впервые были опробованы на практике и стали неотъемлемой частью французской, а затем и европейской политической культуры. В результате парламентских дискуссий и государственных кризисов создавались политические и идейные коалиции; классические теории, существовавшие в умах и на страницах трактатов, начали стремительно меняться. Именно таким образом сложилась модель французского либерального консерватизма (или умеренного либерализма), известная историкам под названием орлеанизм[97]. Наиболее последовательным и ярким выразителем этого течения был Гизо, теоретик и практик либерального консерватизма, стоявший у истоков этой философии и политической системы, ставший свидетелем забвения первой и краха второй.

Характерным исследовательским заблуждением, на наш взгляд, является попытка разделять деятельность Гизо как либерального теоретика периода Реставрации и Гизо как консервативного практика времен Июльской монархии[98]. Также распространена сомнительная фрагментация интеллектуальной и политической биографии Гизо на практически независимые периоды, характеристики которых заставляют усомниться, об одном ли герое идет речь. Он может представать как политизированный интеллектуал, либеральный оппонент правительства, оппозиционный теоретик парламентаризма, реакционный министр, ортодоксальный протестантский философ[99]. Эти клише покоятся на представлении о Гизо как об оппортунисте, единственной целью которого было завоевание и удержание власти любой ценой.

Иногда создается впечатление, что биографы Гизо вменяют ему специфический комплекс неполноценности. Для одних герой был лишь способным политиком, которому не следовало бы претендовать на звание «великого ученого»[100]. Для других он был примером политика-неудачника, но они же говорили о нем, как о «серьезном историке», по ошибке покинувшем профессию[101]. В 1990 г. Г. Брольи вынужден был констатировать отсутствие

комплексной биографии Гизо[102]. Однако и сам Брольи, автор наиболее подробного жизнеописания великого историка, не рассматривал своего героя как политического теоретика.

Первые очерки о Гизо появились вскоре после Июльской революции. Как правило, они были частью общих работ, посвященных истории Реставрации. Сочинения были ангажированы хотя бы в силу того, что большинство историков либо принадлежали, либо симпатизировали проигравшей[103] или победившей[104] партии. Во время Второй республики и в начале Второй империи интерес к Гизо как к исторической фигуре отсутствовал. В лучшем случае он становился героем памфлета или оскорбительного четверостишия.

В 60-х и 70-х гг. XIX в. внимание к Реставрации и к Июльской монархии неожиданно усилилось под воздействием переменившихся политических условий. Определенную роль сыграли публикации многочисленных мемуаров[105]. Тщательно подготовленные «Воспоминания как материалы для истории моего времени» Гизо были полностью изданы в восьми томах с 1858 по 1867 гг., т.е. при жизни автора, и изначально претендовали на то, чтобы стать достоянием самой широкой публики. Сразу после издания на французском языке, они были переведены на немецкий, английский и испанский[106]. От мемуаров знаменитого историка, экс профессора и экс министра публика ожидала гораздо большего, чем от многих других подобных изданий: «Гизо был не простым зрителем событий, волновавших почти целый мир, он был в них самым близким и деятельным участником; долгая жизнь его прошла в самых тесных соприкосновениях с людьми, в судьбе которых интересна для нас каждая мельчайшая подробность»[107]. Подогревало общественное любопытство и то обстоятельство, что воспоминания Гизо выходили, когда еще были живы многие из тех лиц, о которых говорит мемуарист. Он сам признает, что «поступает не так, как многие из [его] современников», поскольку публикует свои воспоминания при жизни и «готов нести ответственность за написанное» в них: «Это делаю я не от скуки бездействия, не для того, чтобы вновь вступить на поприще [политической] борьбы. Я много и жарко боролся в течение жизни. Годы уединения пролили свет на прошлое. С неба чистого и ясного переношу я теперь свой взор на горизонт,

покрытый мрачными тучами; всматриваюсь пристально в свою душу и не нахожу в ней ни одного чувства, которое бы отравляло мои воспоминания. Отсутствие желчи позволяет быть откровенным... Желая говорить о своем времени и о своей собственной жизни, я думаю, что это лучше сделать на краю могилы, нежели из глубины ее. Если будут на меня жалобы, чего не избежать, то по крайней мере никто не скажет, что я не хотел слышать этих жалоб и уклонился от ответственности за свои поступки. Есть и другая причина. Большая часть мемуаров издается или слишком рано или слишком поздно. Являясь в свет слишком рано, они бывают или нескромны или неважны: в них говорится о том, о чем следовало бы еще молчать, или умалчивается о том, о чем бы следовало говорить. Выходя слишком поздно, мемуары часто лишаются своего значения и интереса: они не застают современников, которые могли бы воспользоваться открывающимися в них истинами и испытывать почти личное удовольствие от их рассказов.»[108] Однако первоначальный успех книг, связанный с громким именем автора и ожиданием пикантных подробностей из жизни его современников, сменился безразличием, и переизданий не последовало.

Гизо признал, что не считает свои мемуары, несмотря на их полное название, историей эпохи, «писать которую время еще не пришло». Это его собственная, интимная история, то, что он думал, чувствовал и желал, что думали, чувствовали и желали его единомышленники и

109

политические союзники[109].

После издания первого тома читатели и критики поняли, что воспоминания Гизо будут не из тех, «в которых часто без всякого такта и умения рассказываются никому, кроме самого рассказчика, неизвестные подробности о кормилицах и нянюшках, братцах и сестрицах, о златых играх первых лет и первых лет уроках[110], о семейных дрязгах и сердечных бурях, о красотах природы и тому подобных стереотипных предметах»[111]. Гизо далек от позиции мемуариста-романтика и ориентируется не просто на просвещенную публику, а на интеллектуалов. Поэтому он начинает свои записи не с детства или студенческих лет, а с момента вступления на общественное поприще.

На страницах воспоминаний зафиксированы итоговые взгляды мемуариста. Автор надеялся с их помощью улучшить собственную репутацию в глазах будущих поколений, но излишнее усердие в данном вопросе привело к тому, что в историографии сложилось мнение о неадекватности источника. Из-за этого поспешного вывода воспоминания Гизо читали

преимущественно его биографы, а историки и политические теоретики обходили этот источник стороной. Между тем мемуары как раз позволяют увидеть соотношение политической теории Гизо и его государственной практики.

Следствием публикации источников стало появление ряда монографий[112] и общих историй[113], в которых авторы, помимо прочего, достаточно подробно останавливались на теоретической и практической деятельности Гизо. Однако главным недостатком этих работ была чрезвычайно узкая информационная база, ограничивающаяся парламентскими архивами и воспоминаниями современников. Авторы стремились лишь написать политическую историю определенного периода, не придавая серьезного значения развитию политических идей в целом. Подобный подход исключал саму возможность установить истоки мировоззрения Гизо или определить его идейных наследников. Преобладало описание государственной карьеры, в особенности последних ее лет. Это было связано и с тем, что сочинения не принадлежали перу профессиональных ученых, но были написаны партийными деятелями, которые смотрели на прошлое через призму своей идеологии. Отчасти поэтому, отчасти потому, что фигура Гизо не находилась в центре этих исследований, в историографии сложился его образ, начавший кочевать из работы в работу. Исключением можно считать краткий очерк Ж. Симона «Тьер, Гизо и Ремюза»[114], опубликованный по материалам одноименного доклада, прочитанного автором на заседании Академии моральных и политических наук 10 ноября 1883 г. Симон объясняет философские основания полемики между Тьером и Гизо, а также связывает разрыв Ремюза и Гизо с переходом последнего на консервативные позиции.

К началу 1880-х гг. стало очевидным, что французская политическая жизнь при Третьей республике не требует практического опыта ни Реставрации, ни Июльской монархии и не пойдет по их пути[115], что вызвало незамедлительное снижение внимания и к фигуре Гизо.

Научный интерес, пришедший на смену политическому в начале ХХ в., был кратковременным, но обогатил историко-философскую литературу рядом строгих академических работ общего характера[116]. Наиболее подробно взгляды Гизо рассматривались в

трудах специалистов в области либеральной мысли[117]. Именно эти исследования выходили за рамки политической карьеры доктринера, и помещали в предметное поле его политическую теорию, а также ее истоки. Однако историографические мифы предыдущего периода сыграли свою роль. Так Р. Нем-Демаре считал доктринеров, и в частности Гизо, оппортунистами и, анализируя их публичные выступления, предлагал объяснять высказанные ими политические взгляды исключительно теми обстоятельствами, в которых была произнесена та или иная речь[118]. Не стоит и говорить, что при таком «методе» исчезает всякое постоянство взглядов и разрушается любая теория.

К этому же периоду относится книга В.А. Бутенко «Либеральная партия во Франции в эпоху Реставрации. 1814-1821» (1913). Она до сих пор, на наш взгляд, остается лучшим исследованием по этому предмету, выполненным на русском языке. Автор помещает взгляды Гизо и его единомышленников в объемный политический и идеологический контекст. В.А. Бутенко рассматривает обстоятельства возникновения партии доктринеров и ее место на идеологической карте первых лет Реставрации[119]. К сожалению, хронологические рамки и 120

незавершенность исследования[120] ограничили предмет автора лишь генезисом «доктрины» Гизо, в книге подробно рассмотрен только один трактат мыслителя. Гизо также был интересен для Бутенко в связи с формированием российского либерального движения. Теория французского интеллектуала давала ключ к пониманию сочетания сильной центральной власти и независимого от нее представительного органа. Бутенко внимательно прослеживает эволюцию взглядов Гизо на проблему суверенитета, которая заключается в том, кому должна принадлежать решающая роль в государстве: королю или парламенту. Исследователь не называет оппортунизмом ситуативность позиции Гизо (в 1816 г. Гизо выступает за сильную исполнительную власть в лице короля и правительства, в 1820 г., с переходом в оппозицию, защищает парламентаризм, в 1840 г., став во главе кабинета министров, вновь радеет о полномочиях и правах исполнительной власти), но считает ее результатом интеллектуальной эволюции. Также исследователь анализирует две тенденции в развитии французского либерализма: умеренную, основы которой заложил Монтескьё, а в XIX в. развивал Гизо, и радикальную, восходящую к философии Руссо, нашедшей продолжение в работах Констана.

Первым биографом Гизо стал А. Барду[121], заложивший своей работой традицию сегментирования жизни и карьеры Гизо на несколько независимых этапов. Историк[122]существовал как бы отдельно от политического оратора[123] и публициста[124], либеральный теоретик периода Реставрации никак не связан с консервативным министром времен Июльской монархии. Барду не замечает взаимообусловленности исторической и политической концепций Гизо, воспринимая последнюю как некоторую ситуативную совокупность взглядов, детерминированных конкретными политическими задачами, не представляющую научного интереса. Подобный подход не только мешает реконструкции теории Гизо, но априорно заявляет о вторичности политической концепции мыслителя, значение которой ограничивается попыткой ответить на некоторые актуальные политические вопросы эпохи Реставрации и Июльской монархии.

Автором первой интеллектуальной биографии Гизо стал Ш.-И. Путас[125]. Он подробно анализирует формирование взглядов Гизо, изучает детство своего героя, выясняет значение семьи в его жизни. Путаса можно назвать автором первого научного комментария к исторической концепции лидера доктринеров, истоки которой биограф начинает искать не в известных сочинениях, а в ранних текстах Гизо. Эта «археология» позволяет установить очевидное влияние идей Гердера, а также немецкой философии[126]. Однако Путас смотрит на историософию Гизо, помещая ее в контекст романтизма. Именно по этой причине биограф укоряет своего героя в излишней теоретизации и отказе от художественного воплощения прошлого[127]. Еще не раз в историографии будет сказано о том, что Гизо, которого очень часто относят к романтикам, «не владел искусством художественного воплощения прошлого». Тем не менее, высоко оценив Гизо-историка, Путас пытается оправдать Гизо-политика известной фразой Сент-Бёва: «Не всякий хороший историк становится хорошим политиком». Путас не придает большого значения политической теории Гизо, считая, что она носила ситуативный характер и была связана с провальной политической карьерой последнего. Тринадцать лет спустя, в 1936 г., Путас издает книгу «Молодой Гизо»[128], которую можно отнести к жанру романа. Однако, несмотря на некоторые стилистические особенности, книга становится главным источником для биографических справок о первом этапе жизни будущего доктринера.

В советской социальной науке политическая теория Гизо не становилась предметом самостоятельного исследования, однако марксисты достаточно рано открыли Гизо в связи с темой классов. Ученые причисляли его к знаменитой плеяде историков периода Реставрации, которые достигли вершин «буржуазной науки» и смогли создать теорию борьбы классов, от которой вскоре отреклись[129]. Традиционная зацикленность марксистов на известном круге проблем не помешала М. Алпатову заметить существование непосредственной связи между исторической и политической концепциями, которую Гизо «установил совершенно сознательно и считал историю прямым продолжением политики»[130]. По мнению Алпатова, существовало два Гизо: апологет Революции 1789 г. и убежденный противник любой другой революции; защитник третьего сословия и лютый враг пролетариата; политический вождь буржуазии, сводящей последние счеты с дворянством, и последовательный союзник дворянства; создатель теории классовой борьбы и полностью отвергший идею классовой борьбы реакционер[131]. Алпатов стремился показать эволюцию взглядов Гизо от либерализма к «реакционному консерватизму», а вместе с этим доказать «реальную природу» либеральной идеологии.

Младший современник М. Алпатова - Б. Реизов высоко оценил и исторические, и политические сочинения Гизо[132]. Академик последовательно парировал выпады невнимательных критиков французского философа и игнорировал клише, сложившееся в советской историографии[133]. Реизов проницательно заметил, что исторические штудии были для Гизо не просто исследованием, но и практическим руководством к деятельности, основой его политической философии и практики. В центре внимания академика - понимание Гизо свободы и необходимости. Политическую деятельность Гизо Реизов рассматривал не как ситуативную и оппортунистическую, но как последовательное осуществление философско- исторических взглядов французского интеллектуала, которые эволюционировали от либерализма к консерватизму.

Благодаря марксизму французские интеллектуалы периода Реставрации были хорошо известны в России, прежде всего, как историки и авторы теории классовой борьбы. Это тот случай, когда изолированность советской социальной науки позволила не потерять из виду мыслителей, оказавшихся в англо-саксонской традиции за пределами канона.

В 1956 г. вышла новаторская работа испанского историка Л. Диеза дель Корраля «Либерализм доктринеров»[134], на страницах которой исследователь проанализировал главные особенности политической теории доктринеров, уделив особое внимание взглядам Гизо. В фокусе внимания оказалась проблема воздействия идей французских мыслителей на испанских философовXIX в.

Два года спустя в Стэнфорде была опубликована объемная историографическая работа С. Меллона «Политическое использование истории: исторические исследования во Франции эпохи Реставрации»[135]. В посленаполеоновской Франции исследователь обнаруживает «золотой век» исторической науки, лучшие представители которой обретают огромное политическое влияние. Меллон на примере Гизо и Тьера показывает, как интеллектуальное лидерство конвертируется в политический успех. Однако автор обходит стороной политические теории упомянутых историков.

В 1963 г. вышла в свет первая англоязычная биография Гизо[136], написанная британским историком Д. Джонсоном. Автор, используя обширный документальный материал, в подробностях реконструировал «превосходную политическую карьеру» французского министра, но не оценил новизну его политической мысли. К слабым местам работы можно отнести и недостаточно критичное отношение исследователя к мемуарам его героя.

В 1972 г. профессор Чикагского университета С. Меллон заново переводит и публикует избранные исторические сочинения Гизо[137]. Во вступительной статье к изданию Меллон рассматривает историческую концепцию доктринера в связи с «французской идеей цивилизации» и принципом перманентной социальной эволюции, во многом повторяя выводы работы Б. Реизова, переведенной к тому времени на французский язык и известной на Западе.

Проблема реинтеграции философского наследия Гизо во французское интеллектуальное пространство возникла в конце 1970-х гг., когда жизнь классических социальных наук представляла собой «некое топтание на месте»[138]. Золотой век социальных наук (в первую очередь истории и антропологии) пришелся на 1960-е - первую половину 1970-х гг. Со второй половины 1970-х гг. главным для интеллектуалов становится вопрос об основаниях демократии, традиционные ответы на который перестали их удовлетворять. По признанию Пьера Розанваллона, «они знали наизусть Маркса, но по-настоящему не прочли Локка, Гоббса, Макиавелли.» и вынуждены были «назначить себе дополнительные занятия, чтобы нагнать

программу»[139]. Именно в это время для французских интеллектуалов общим становится интерес к работам Токвиля, Констана, Кондорсе.

Одной из главных характеристик интеллектуального пейзажа Франции конца 1970-х гг. был окончательный отход значительной части левых интеллектуалов от марксизма. Символической датой стал 1980 г. - год смерти Ж.П. Сартра. Мыслители пытались предложить новые формы и концептуальные инструменты для осмысления современности на основе заново открытого классического наследия национальной политической мысли нового времени. В этом ключе выходят работы Г. Бройльи «Политическая история.»[140], «Орлеанизм»[141] и Л. Жирара «Французские либералы»[142].

По приглашению Мишеля Фуко в 1979 г. Розанваллон выступает в Коллеж де Франс с обзорной лекцией о теоретическом наследии Гизо, во время которой докладчик обращает внимание на оригинальную историческую концепцию лидера доктринеров, а также упоминает малоизвестные политические трактаты последнего. Однако этого оказывается недостаточно для «второго рождения» Гизо в политической теории. Атмосфера публичного семинара Фуко делала подобные доклады не научным, а просветительским событием[143].

Ситуация в историографии начала заметно меняться лишь с появлением книги «Момент Гизо»[144], после выхода которой Розанваллона окрестили «первооткрывателем» теоретического наследия Гизо[145]. Исследователь определил период Реставрации и Июльской монархии как «концептуальное время французского либерализма»[146] и органично поместил изыскания Гизо в контекст эпохи, показав их важность для современности. По мнению исследователя, изучение теоретического наследия лидера доктринеров прольет свет на развитие либеральной политической культуры посленаполеоновской Франции[147]. Также Розанваллон разрушил миф «о двух Гизо» - либеральном теоретике и консервативном практике, доказав неразрывную связь доктринерской мысли с государственной политикой орлеанизма. Работа дала импульс для переоценки наследия Гизо в первую очередь французскими политическими мыслителями и

историками философии[148]. Положительная рецензия Л. Джейкобса на книгу Розанваллона, вышедшая в «The Historical Journal»[149], открыла нового Гизо англоязычному академическому сообществу.

По случаю двухсотлетия со дня рождения Гизо (1987 г.) в Валь-Рише (поместье, купленное Гизо в 1836 г.) состоялась большая конференция, во время которой был создан фонд «Гизо - Валь-Рише». Во вступительном слове Ф. Фюре напрямую связал это событие с выходом книги Розанваллона и назвал Гизо «великим непризнанным французской истории»[150]. Результатом научного мероприятия стал единственный в своем роде сборник «Гизо и политическая культура его времени»[151], охвативший множество проблем, таких как отношение Гизо к философии Просвещения и Французской революции, его политическую теорию и практику, а также религиозные взгляды. Участники конференции неоднократно отмечали необходимость целостного подхода к фигуре Гизо, который был и историком, и политическим теоретиком, и выдающимся политиком. На конференции также затрагивалась тема преемственности взглядов Гизо и Токвиля[152]. До этого момента вопрос интеллектуальной близости двух этих мыслителей рассматривался несколько раз[153] и не был в полной мере осмыслен.

Вскоре после открытия архивов в Валь-Рише вышла в свет лучшая на сегодняшний день научная биография Гизо, созданная Г. Брольи[154]. Говоря об актуальности предмета своего исследования, историк указывает на диспропорции между изученностью теоретического наследия и биографии мыслителя. Картины юности Гизо, важные для понимания истоков мировоззрения, а также подробности его публичной и частной жизни становятся известны благодаря этой книге.

С конца 1980-х гг. в отечественной науке и общественной сфере наблюдается рост интереса к проблемам западноевропейского либерализма XIX-XX вв.[155] Именно в это время российские исследователи начали воспринимать Гизо как одного из центральных персонажей в процессе формирования и развития французского либерализма первой половины XIX в.

Е. Федосова предлагает в условиях российских реалий обратить внимание на теорию представительного правления и концепцию «среднего класса» Гизо. Особенно интересной и не противоречивой кажется идея сочетания сильной исполнительной власти и независимой от нее законодательной[156]. Гизо настаивал, что «трон - это не пустое место», но призывал сохранять сильный и независимый парламент. Федосова, вслед за П. Розанваллоном, считает, что позиция Гизо во многом была ситуативной, «оппортунистической»: «Если в 1816 году он выступал как сторонник сильной королевской власти и сильного правительства, после 1820 года [Гизо в парламентской оппозиции] - как защитник сильной власти парламента, то с 1840 г. Гизо [находился во главе министерства] настаивал на необходимости сильной исполнительной власти»[157]. Федосова полагает, что либеральное движение во Франции дало политического деятеля и философа такого масштаба, которого требовала конкретная политическая ситуация. Именно позиция Гизо трансформировала либерализм 1820-х гг. в консерватизм 1840-х гг., заложив основы либерального консерватизма.

В современной российской социальной науке Гизо по-прежнему интересует специалистов в первую очередь как «либеральный историк» и государственный деятель[158], традиционно стоящий в одном ряду с О. Тьерри и Ф. Минье[159]. Оценка роли и значения политической философии Гизо начала меняться во многом благодаря публикации на русском языке двух важных политических трактатов философа в сборнике «Классический французский либерализм». Вступительная статья М. Федоровой не только привлекает внимание к богатству политической мысли Гизо, но и содержит серьезный анализ французской либеральной традиции. Французский либерализм предстает как умеренное течение, выступающее за сильную власть и против экстремизма. Он представляет собой значительную идейную силу, сыгравшую роль в становлении западно-европейской политической философии. Французский либерализм связан со специфическим характером развития исторической реальности - в первую очередь с особенностями Революции, которая ввела разрыв в ткань понимания исторического и политического, поставив принципиальный вопрос о смысле демократического идеала. Поэтому основной темой французского либерализма выступает проблема соотношения демократии, воплощенной в идее народного суверенитета, и либерализма с его принципом

свободы, проблема взаимоотношений между гражданским обществом и его политической властью[160].

Гизо интересен отечественным исследователям и как фигура классического интеллектуала, не отрешенного от реальности. Философ стремился выработать не только концептуальные средства для осмысления новой исторической ситуации, но и стратегии политического действия, т.е. он не просто разрабатывал теорию, но считал необходимым возможность ее перевода в практическое пространство. Речь шла о сокращении дистанции между интеллектуалом и политиком, о появлении политика-интеллектуала. Федорова считает, что именно по этой причине тексты Гизо не выдержаны в жанре политического трактата, характерного для политической теории XVIII в. Работы Гизо «носят чисто ситуативный характер, сочетают в себе политическую рефлексию и накопленный опыт государственного управления. В каждой из этих работ автор выступает и как теоретик, и как историк, и как человек, непосредственно вовлеченный в политическое действие»[161]. «Ситуативность» философии Гизо для Федоровой закономерна и понятна: мыслитель воспринимает политику не как искусство, но как технологию.

Подъем интереса к философии Гизо сделал возможным появление первой монографии, посвященной политической теории мыслителя. Это работа Н. Таньшиной «Франсуа Гизо: теория и практика французского умеренного либерализма»[162], на страницах которой впервые в отечественной литературе предпринята попытка комплексного подхода к изучению социально­политических взглядов Гизо и их реализации на практике. Несмотря на малый тираж и плохое издание, книга на сегодняшний день представляет собой наиболее подробное из проведенных в России исследований политической философии Гизо. Таньшина дистанцируется от крайностей интерпретации политической философии своего героя. Гизо для нее не «реакционер- консерватор» и не «классической либерал», а сторонник умеренного либерализма, либерал- консерватор. В центре исследования - изучение идеологии орлеанизма как концепции «золотой середины», равноудаленной от крайностей республики и абсолютной монархии. Гизо же является неким проводником, связующей нитью, с помощью которой можно глубже понять политическую культуру и в целом историю Франции в годы Реставрации и Июльской монархии, которые явились важным этапом на пути становления и развития послереволюционной государственности и гражданского общества.

Признание воздействия социально-политических взглядов доктринеров на социологию и политическую теорию Токвиля, породило неожиданный интерес американских и британских специалистов к теоретическому наследию Гизо и его рецепции у Токвиля[163]. В современной англоязычной историографии первенство в разработке этих вопросов принадлежит А. Крейуту[164]. В своей главной книге «Либерализм под осадой: политическая мысль французских доктринеров» он признался, что пришел к доктринерам через Токвиля, задавшись вопросом: «Как молодой человек двадцати шести лет, каким был Токвиль, смог написать книгу, ставшую бессмертной?»[165] Этот первоначальный интерес заставлял многих искать источники и реконструировать интеллектуальную среду, в которой расцвел талант Токвиля. Именно таким способом исследователи выходили на группу малоизвестных в англосаксонской традиции политических теоретиков - доктринеров, которые находились в зените славы и влияния в 1814­1848 гг.

Несколько иная ситуация с изученностью творчества Токвиля. Мировая, особенно Западная, историография насыщенна самыми разнообразными исследованиями творчества великого мыслителя. Не представляется никакой возможности претендовать на исчерпывающий очерк литературы про Токвиля. Преодолеть эту трудность помогают обобщающие работы, посвященные рецепции наследия Токвиля. Наиболее удачным исследованием подобного рода является монография Ф. Мелонио «Токвиль и французы» (1993)[166], автор которой показывает отношение к Токвилю во Франции с момента публикации «Демократии в Америке» до конца XX столетия. Авторство наиболее полного русскоязычного обзора работ токвилеведов принадлежит И.О. Дементьву[167].

Опираясь на работы Мелонио, Дементьева и исследования других историков философии, можно обозначить пять периодов в восприятии интеллектуального наследия Токвиля на Западе:

Первый период (1835-1856) начался еще при жизни Токвиля и связан с выходом работы, принесшей молодому автору европейскую славу, «Демократия в Америке». Сочинение получило хвалебные отзывы П. Руайе-Коллара, назвавшего Токвиля преемником Монтескьё, Ф.Р. Шатобриана и авторов десятков рецензий. Период завершился выходом «Старого порядка

и революции». Реакция на эту работу была более сдержанной, и интерес к Токвилю среди его современников начал снижаться.

Второй период (1860-1870) связан с изданием первого собрания сочинений Токвиля в девяти томах (1860-1866), которое подготовил друг философа Г. де Бомон. Это мероприятие совпало со временем второго рождения либерализма во Франции, дебатов по вопросу об избирательной реформе в Англии, споров о либерализации и федерализации в Германии. Интеллектуальная обстановка способствовала росту интереса к фигуре и наследию Токвиля, однако это внимание носило не исследовательский, а публицистический и общественный характер. Тем не менее, корифеи гуманитарного знания давали Токвилю самые лестные характеристики, отмечали его исследовательскую добросовестность и реалистичность. В частности, М. Минье в 1866 г. заключил, что Токвиль «был без предрассудков, как и без утопий»[168].

Третий период (1870-1945) ознаменовал постепенное снижение интереса к Токвилю и падение влияния мыслителя на политическую теорию. Практически перестали выходить специальные исследования, посвященные его наследию, интеллектуалы-республиканцы считали его идеологически чуждым[169]. Определенный всплеск внимания последовал после выхода в свет «Воспоминаний» (1893) Токвиля, однако они были восприняты прохладно, как текст, принадлежащий прошлому, эпилог к творчеству «устаревшего классика»[170]. Актуальная политическая повестка не соотносилась с философскими проблемами, волновавшими Токвиля. Разрушительная Первая мировая война, Великая депрессия, тоталитарный вызов либеральным ценностям и основным идеологиям не способствовали фокусировке внимания на взглядах французского мыслителя прошлого века. Именно поэтому межвоенное время исследователи называют «забвением Токвиля»[171].

Четвертый период (с 1945 по настоящее время) справедливо называют «Токвилевским ренессансом». Сразу после войны начал последовательно возрастать интерес к фигуре и творчеству Токвиля. Дрэшер видит причины этого процесса в поляризации мира и необходимости для Запада выдвинуть альтернативу К. Марксу как пророку социальных перемен на Востоке. Ф. Мелонио связывает перепрочтение Токвиля и переосмысление его

творчества непосредственно с охлаждением к мессианской идеологии «левых» -

172 коммунизму1'2.

Характерной чертой «Токвилевского ренессанса» становится стремительное увеличение англоязычных, в первую очередь американских, исследований, в том числе, посвященных политической карьере[172][173], философии Токвиля[174] и его исследованиям Старого порядка[175]. Без преувеличения можно сказать, что фигура французского мыслителя становится сверхпопулярной в США, где за последние пятьдесят лет были защищены сотни диссертаций, посвященных различным проблемам творческого и личного наследия Токвиля. Очевидно, что в фокусе их внимания главным образом была «Демократия в Америке».

Не менее популярным Токвиль был и на своей родине - во Франции, где с 1951 г. под руководством Ж.П. Майера издательством «Галлимар» предпринимается фундаментальное издание полного собрания сочинений Токвиля, в которое, помимо двух основных работ философа, включены его статьи, письма, тексты и конспекты речей, заметки и комментарии. В редакционную комиссию издания в разное время входят все крупные западные специалисты по Токвилю - Ф. Фюре, Л. Диез дель Корраль, А. Жарден, Ж.К. Ламберти, Дж. Пирсон, Ф. Мелонио и др. И.О. Дементьев замечает, что тщательное комментирование, привлечение массы архивных материалов характеризуют это издание, без использования которого невозможно адекватное понимание роли и места Токвиля как в политической истории Франции, так и в истории политической мысли Европы Нового времени[176].

Постепенное издание этого собрания сочинений вот уже пятьдесят лет стимулирует многочисленные работы, посвященные отдельным проблемам[177] и наследию Токвиля в целом. Среди них замечательная подробная биография французского мыслителя, авторства Андре Жардена «Алексис де Токвиль. 1805-1859» (1984)[178]. Объемная книга основана как на опубликованных материалах, так и на архивных документах. Несмотря на сложный язык автора, данное сочинение остается непревзойденным в своем жанре и соперничать с Жарденом будет не просто. Именно поэтому многие последующие биографы сосредотачивались на углубленным изучении отдельных этапов жизни и творчества Токвиля, которые были важны в свете конкретных работ. Среди таких очерков примечательна работа Л. Зидентопа «Токвиль»[179]

- интеллектуальная биография французского мыслителя, разделенная на этапы, которые совпадают с выходом в свет основных сочинений Токвиля. Работа Зидентопа является блестящим примером интеллектуальной истории.

В пантеоне классиков социологии Токвилю помогли закрепиться труды влиятельного французского исследователя Пьера Бинбраума[180].

Очередное усиление внимания к Токвилю приходится на конец 1980-х - начало 1990-х гг., время, когда Токвиль победил Маркса, либерализм одержал победу над социализмом. Франсуа Фюре заметил, что состоялась не только политическая, но и методологическая победа[181]. Отныне марксистское объяснение революций выглядит несостоятельным, и предпринимаются попытки, не всегда оправданные, объяснить восточноевропейские демократические революции и современные процессы[182] в рамках подхода Токвиля[183].

На этом фоне отечественные работы о жизни и творчестве Токвиля выглядит блеклой и вторичной. В литературе предлагается следующая периодизация российской историографии (периоды выделены И.О. Дементьевым):

Первый период (1835-1860) характеризуется интересом к Токвилю в среде русских интеллектуалов, знакомых с оригиналами его сочинений (А.И. Тургенев, А.С. Пушкин, П.Я. Чаадаев, А.И. Герцен и др.). В середине XIX в. Токвиль был одним из самых читаемых в России политических теоретиков. Удивительная популярность, связанная с традиционным вниманием к французской проблематике, позволила сформировать традицию изучения наследия Токвиля в России. Если на Западе более заинтересованный прием и последующий исследовательский интерес получила в первую очередь «Демократия в Америке», то в России, стране с непобежденным Старым порядком, больший резонанс вызвал «Старый порядок и

184

революция»[184].

Второй период (1860-1917) синхронизирует российскую историко-философскую литературу с западными тенденциями и характеризуется угасанием интереса к Токвилю. В России это так же, как и в Европе, было связано с неприменимостью теории французского мыслителя к процессам социально-политического развития страны. Исключением является выдающаяся работа В.А. Бутенко «Либеральная партия во Франции». Важную роль Токвиля в историографии признавали В.И. Герье, И.В. Лучицкий, М.М. Ковалевский, Н.М. Лукин, П.Г.

Виноградов. Н.И. Кареев первый заговорил о Токвиле не как политическом теоретике, но как о 185

великом историке105.

Третий период (1918-1949) - постепенное падение интереса к фигуре и творчеству Токвиля. Это связано с утверждением социальной и политической системы, принципиально несогласующейся с главными идеями Токвиля и положениями его работ. Резкое забвение французского мыслителя было невозможно, потому что либеральная по своим взглядам профессура старой школы по-прежнему рассматривала Токвиля как историка-классика. Однако политико-философское наследие Токвиля, как явно противоречащее марксизму-ленинизму и историческому материализму, было маркировано как идеологически отсталое, и о французском мыслителе просто замолчали. Исключением стала лишь энциклопедическая статья А.К. Дживелегова, автор которой высоко оценил Токвиля и отметил, что многие выводы последнего подтверждаются новейшими исследователями[185][186].

Четвертый период (1949-1980) связан с появлением в советской научной литературе канонической оценки (идеологической рамки интерпретации) личности и творчества Токвиля, которую дал М.А. Алпатов в работе «Политические идеи французской буржуазной историографии XIX века»[187]. Исследователь анализирует три главных сочинения Токвиля, справедливо указывает на преемственность, которая существовала между Гизо и Токвилем, предлагает оригинальное видение этапов государственной карьеры и политической теории последнего. Для Алпатова представляет проблему то, как мог дворянин Токвиль стать влиятельным «буржуазным историком». Анализируя тексты французского мыслителя, советский ученый приходит к выводу, что Токвиль всегда был дворянским идеологом, который не был удовлетворен «буржуазным, узко классовым характером» Июльской монархии и видел свою задачу «в борьбе за политическое влияние дворянства», но в период обостренной классовой борьбы готов был пойти на союз с буржуазией[188]. Отныне для советской социальной науки Токвиль на три десятилетия останется идеологом дворянства. Справедливости ради нужно указать на редкие исключения, которые чаще встречались в справочных изданиях, авторы которых могли отметить «тонкий социологический метод» Токвиля и даже говорить о «Демократии в Америке» как о первом социологическом исследовании американского общества[189].

Пятый период (1980-1991) связан с появлением работ, авторы которых отказались от существовавшего клише и подвергли критике главный вывод Алпатова. Первым крупным исследованием, обозначившим перемену отношения к Токвилю, стала книга В.М. Далина «Историки Франции XIX-XX веков»[190]. Автор упрекает Алпатова в тенденциозности и односторонности, предлагая рассматривать интеллектуальные заслуги Токвиля без связи с его дворянским происхождением. Авторитет Далина позволил расколдовать Токвиля в советском интеллектуальном поле, и уже В.И. Терехов впервые в отечественной социальной науке возводит «Демократию в Америке» в ранг классических работ[191]. В этом же ключе написана книга А.М. Салмина «Идейное наследие А. Токвиля и современная политическая традиция Запада»[192]. Исследователь проводит блестящий анализ политической теории Токвиля в связи с историософией и приходит к выводу о сосуществовании у Токвиля глубокого историософского пессимизма и чисто политического оптимизма[193]. Затем последовала диссертация Л.П. Веремчук, посвященная теоретическим проблемам историософии Токвиля и многие другие работы.

Шестой период (с 1991 по настоящее время) можно охарактеризовать как «токвилевский Ренессанс» в России. Уже в конце 1980-х гг. произошло второе рождение Токвиля в отечественном интеллектуальном пространстве. Об успехе этого процесса может свидетельствовать начало одной статьи в журнале «Полис» за 1993 г.: «“Опять о Токвиле”, - может с досадой или недоумением сказать читатель нашего журнала.»[194] Катализатором интереса в 1992 г. стало и издание большим тиражом «Демократии в Америке» в новом переводе. Книга оказалась злободневной и заинтересовала читающую публику, поэтому второе издание последовало уже через два года - в 1994 г. В 1997 г. Московский философский фонд издает «Старый порядок и революцию». Эти переиздания стали основой для широкого перепрочтения Токвиля в России и фундаментом исследовательской работы. Наиболее фундаментальными и значительными работами этого периода являются исследования С.А. Исаева «Алексис Токвиль и Америка его времени»[195] и И.О. Дементьева «Политическая теория Алексиса де Токвиля и французский либерализм первой половины XIX века»[196] Исаев реконструирует интеллектуальную биографию Токвиля, исследует историю создания

«Демократии в Америке», рассматривает систему понятий французского философа и основные проблемы трактата «Демократия в Америке». Дементьев проводит наиболее полный историографический и историко-философский обзор работ, посвященных биографии, политической теории Токвиля и французскому либерализму первой половины XIX в. Автор реконструирует истоки либеральной мысли во Франции, пишет политический портрет Токвиля, анализирует терминологию французского мыслителя, его религиозные и историософские взгляды, а также соотношение политической теории Токвиля и либеральной традиции.

Несмотря на внушительное количество работ, посвященных жизнеописаниям, общефилософским и политическим воззрениям Гизо и Токвиля, до сих пор не изучено систематически влияние политической теории Гизо на философию Токвиля. Великий историк Гизо практически не рассматривался как оригинальный философ и политический теоретик, поэтому, нам кажется, что работа по реинтеграции его наследия в философское поле еще предстоит. По-прежнему сохраняется неопределенность относительно воздействия интеллектуальной культуры периода Реставрации и Июльской монархии на формирование общефилософских и политических воззрений Гизо и Токвиля. Недооценено значение сетевой структуры коммуникации между интеллектуалами. Важно также уточнить язык политических теорий Гизо и Токвиля, поскольку многие исследователи полагали, что используемые этими мыслителями понятия вполне типичны, встречаются у десятков других авторов, вызывают богатые ассоциации и не требуют никаких разъяснений. Однако даже такие простые на первый взгляд термины, как «свобода», «деспотизм», «равенство», «революция» у Гизо и Токвиля имеют смысл далеко не очевидный для современных авторов и обладают набором коннотаций, присущих исключительно политическому дискурсу периода Реставрации и Июльской монархии. В философской и политологической литературе существует очевидная лакуна - философские истоки французского либерального консерватизма, идеологии, оформившейся в период Реставрации и Июльской монархии, оказавшей огромное влияние как на развитие либерального государства во Франции, так и на правую мысль конца XIX - начала XX в.

Настоящее исследование носит междисциплинарный характер, потому что интеллектуальное наследие Гизо и Токвиля принадлежит философии, истории, социологии, политологии. Междисциплинарность предмета создает определенную методологическую трудность и одновременно стимул для ее разрешения. В диссертации отсутствует единая теория, но в разделах используются методы ряда ведущих концепций, созданных социологами, философами и историками.

При реконструкции интеллектуального ландшафта посленаполеоновской Франции (раздел 1.2) используется комплекс методов сетевого анализа, представленных в теории

Рендалла Коллинза и концепции политических сетей. Подобный синтез представляется необходимым, поскольку позволяет продемонстрировать политические мотивы кооперации интеллектуалов. Во Франции эпохи Реставрации роль государства в культурном строительстве крайне велика, что обусловливает тесные отношения между интеллектуальными элитами и элитами других типов. Рассмотрение карьерных траекторий министров и депутатов в 1814­1830 гг. не оставляет сомнения в существовании устойчивого обмена между политической и интеллектуальной элитами, интенсивность которого позволяет говорить о существовании меритократии. Кристофер Шарль связывает это с пространственной и политической организацией государства: «Страны, в которых интеллектуалы играют центральную роль, чаще оказываются странами централизованными - Испания, Россия, Франция»[197].

Гипотеза сетевого подхода Коллинза состоит в предположении о непосредственном социальном влиянии сетевой структуры отношений между мыслителями на конструирование идей[198]. Интеллектуалы рассматриваются им как разновидность изолированного сообщества, в котором постоянно сталкиваются одни и те же люди. Мыслители склонны реифицировать свои символы, как если бы они были конкретными объектами. Интеллектуальные сакральные объекты создаются в сообществах, которые распространены широко, но обращены вовнутрь, ориентированы на обмен скорее между собственными участниками, чем с аутсайдерами, и которые утверждают свое исключительное право посредством размышлений принимать решения о правильности и обоснованности своих идей. Интеллектуалы с гораздо большей рефлексивностью и самоанализом, чем обычные объединения, осознают свою групповую

199

идентичность[199].

Метод Коллинза, во-первых, предполагает сбор большого количества исторических описаний некоторой области культурного производства, т.е. традиционное формирование источниковой и историографической базы. Во-вторых, подход подразумевает ранжирование интеллектуалов в соответствии с долей внимания, полученной ими у современников и в позднейших исторических источниках. В-третьих, метод подразумевает исследование личных связей между философами с целью определить отношения между учителем и учеником, коллегами, друзьями, противниками, врагами, особенно на ранних «формативных стадиях жизненных карьер». На основе информации о связях такого рода предлагается начертить сетевую схему, которая в случае успеха отражает структуру, распространяющуюся в нескольких направлениях: «вертикально» во времени - от одного поколения к другому,

«горизонтально» - среди современников. В сетевые схемы включаются и интеллектуалы- отшельники, не имеющие связи с другими представителями сети. Коллинз рекомендует полагаться на исторический материал при решении вопроса о том, кто находится в области культурного производства и насколько близко от центра; поэтому в сравнительных целях возникает нужда в информации о тех, кто находится на периферии или в изоляции[200].

При работе с историческим материалом сетевая схема строится на основе широкого круга источников информации. Коллинз предлагал представить отдельных людей, которые находятся в поле, где каждый заявляет о своей истине, вступает в спор. Момент, когда кто-то один начинает собирать вокруг себя сторонников, оказывается моментом создания сети. Фактором выбора в такой ситуации может стать наличие социального, политического, интеллектуального или культурного капитала. Упоминания в мемуарах позволяют установить центральные фигуры определенной группы, информация о членстве в одном объединении дает возможность локализовать сеть, а исторические сведения помогают реконструировать иерархию. Личная переписка позволяет установить подробности взаимоотношений между корреспондентами и свидетельствует о наличии постоянного контакта. Наконец, ссылки и упоминания являются показателем интеллектуального лидерства и успешности. Ссылки, обнаруженные в текстах, являются также указанием на культурный капитал, который был в них использован. Наиболее значительные интеллектуалы - это те, чьи работы чаще упоминаются. Их идеи являются «родителями» наибольшего числа «потомков».

Специфика исторических источников предопределяет возможную нестабильность сетевых схем, построенных методом Коллинза. Обнаружение новых данных может скорректировать отдельные фрагменты сетей или изменить всю картину. Однако подобная ситуация характерна для исторической науки в целом и не является ограничением исключительно сетевого подхода.

При реконструкции системы понятий в политических теориях Гизо и Токвиля используются принципы и методы истории понятий, разработанные Райнхардом Козеллеком. Слова имеют собственный смысл, который отсылает к определенным объектам. Между обществом и языком существует неразрывная связь: язык является непосредственным отражением как существующих реалий, так и происходящих в обществе перемен. Понятия же представляют собой единства, стоящие над словами и связывающие между собой слова и элементы реальности материальной или идеальной.

Во второй половине XVIII - первой половине XIX столетия французский язык вышел на путь интернационализации и стал средством коммуникации европейского масштаба. Универсальность его терминологии ощущалась прежде всего в области политической жизни. Просвещение и Французская революция создали подходящую интеллектуальную и социальную атмосферу для подобного успеха. В осознании многих современников langue franςaise становится «политическим языком Европы»[201]. Поэтому без изучения политической терминологии этого языка затруднительно понимание политико-философских концепций и дискуссий.

Политическая терминология всегда социально и исторически обусловлена[202]. Многие понятия и их значения, попавшие в фокус пристального внимания французских интеллектуалов и государственных деятелей в указанный период, имеют особо важную роль, поскольку получили впоследствии универсальное распространение. Однако рассматривать политическую терминологию отдельных мыслителей, избегая широкого контекста, весьма сложно и малопродуктивно, хотя, как иронично заметил Р. Козеллек: «Стоит только начать рассматривать контексты, в которых можно было бы анализировать значение отдельных понятий, как им уже не будет конца»[203]. Тем не менее, для реконструкции исторического значения каждого понятия (или их системы) необходимо определить необходимое количество контекстов и их насыщенность.

Невозможно и бессмысленно писать историю конкретного понятия, поскольку, независимо от первоначального употребления, каждое из них обладает множеством темпоральных наслоений, смысл которых имеет силу на протяжении различных промежутков времени. Бесконечные попытки уточнить, «что об этом писал Аристотель», часто лишь отдают дань формальному подходу. Можно выделить три типа источников, которые история понятий использует для своих реконструкций. Во-первых, источники, характеризующиеся темпоральной неповторимостью (например, газеты, изначально рассчитанные на некий короткий промежуток времени). Во-вторых, словари и энциклопедии, содержащие нормативную и «долговечную» информацию. Они открывают собой постепенно развивающуюся серию, где каждый новый словарь копирует предыдущие издания и вносит небольшие, но важные изменения. В-третьих, выдающиеся тексты (философские трактаты, литературные сочинения, исторические

исследования и т.д.), послания которых направлены на утверждение определенной истины[204]. Эти тексты становятся интеллектуальными маркерами эпохи и несут в себе важную информацию о понятиях своего времени. Специфика настоящего исследования предполагает работу именно с третьим типом источников, что несколько нарушает логику, предложенную Козеллеком, но оправдано в свете поставленных задач.

История идей позволяет реконструировать процесс создания, сохранения и изменения основных философских принципов либерального консерватизма Гизо и Токвиля. Основу метода составляет исследование единичных идей, которые вступают в новые сочетания друг с другом и меняют формы выражения, оставаясь относительно неизменными.

В работе также были использованы общенаучные методы: структурно-функциональный, системный и личностно-психологический.

Использование структурно-функционального метода позволяет изучить политическую историю Франции как некую целостность, обладающую сложной структурой, где каждый элемент системы выполняет определенные функции, удовлетворяющие потребности системы.

Изучение политической истории Франции на основе системного метода позволяет выделить различные группы внутри правящей элиты Франции и широких кругов оппозиции, проследить суть разногласий внутри либерально-консервативного (орлеанистского) блока, а также между либерал-консерваторами и их политическими оппонентами. Такой подход дает возможность выявить соотношение теоретического компонента и его практической составляющей в конкретных внешнеполитических акциях либералов-орлеанистов.

При рассмотрении биографии, истоков мировоззрения, политической карьеры Гизо и Токвиля используется личностно-психологический подход. Он делает возможным изучение личностных факторов, оказывающих влияние на деятельность Гизо и Токвиля и на взаимоотношения мыслителей с различными интеллектуальными и политическими кругами. Подход позволяет учесть психологические особенности, влиявшие на взгляды и деятельность Гизо и Токвиля.

Научная новизна диссертации определяется тем, что данная работа представляет собой опыт реконструкции философских истоков французского либерального консерватизма на материале политических теорий Франсуа Гизо и Алексиса Токвиля во взаимоотношении этих теорий с политической реальностью и интеллектуальной культурой Франции первой половины XIX в. Предпринимается попытка реконструкции интеллектуального ландшафта посленаполеоновской Франции с помощью методов сетевого анализа; определяются механизмы

обмена между политической и интеллектуальной элитами; выясняется значение политических теорий Гизо и Токвиля как систем философских воззрений, легших в основу французского либерального консерватизма; методами сетевого анализа подтверждается идейное влияние Гизо и общества доктринеров на политическую теорию Токвиля. Сформулированы основные компоненты доктрины французского либерального консерватизма.

Структура диссертации соответствует поставленной цели и отражает логику решения ключевых задач научного исследования. Диссертация состоит из введения, пяти глав, заключения, библиографического списка, который содержит 72 наименования источников и 206 исследований. В основу деления на главы положен проблемный принцип, при использовании которого неизбежны обращения к одним и тем же сюжетам в разных частях диссертации. Однако эти повторы позволят рассмотреть предмет исследования с разных позиций и ракурсов.

Первая глава посвящена реконструкции исторического (§1) и интеллектуального (§2) контекста эпохи Реставрации и Июльской монархии. Вторая глава диссертации представляет собой политический портрет Гизо, характеристику генезиса его мировоззренческих установок в целом: раскрываются социально-психологические и историко-философские корни его мировоззрения, излагаются основные события биографии (§1), дается характеристика карьеры Гизо в качестве публичного политика (§2). Эта глава, меньшая по объему, имеет характер биографического очерка, дающего необходимый контекст для рассмотрения теории Гизо и является, таким образом, вспомогательным разделом исследования. Аналогичная роль у четвертой главы, в которой рассматриваются истоки мировоззрения (§1) и политическая карьера (§2) Токвиля. Третья глава реконструирует политическую теорию Гизо, сформированную на базе его мировоззренческих установок: анализируется система понятий (§1), излагаются во взаимосвязи с идеологией либерального консерватизма его историософские взгляды (§2), социальная (§3) и политическая философия (§4). Пятая глава содержит анализ системы понятий (§1), проблемы свободы и равенства (§2) и вопроса суверенитета (§3) в политической теории Токвиля. Подобная структура работы позволяет последовательно рассмотреть формирование и роль философских истоков французского либерального консерватизма на материале политических теорий Франсуа Гизо и Алексиса де Токвиля во взаимоотношении этих теорий с политической реальностью и интеллектуальной культурой Франции первой половины XIX в.

<< | >>
Источник: Матвеев Сергей Рафисович. Философские истоки французского либерального консерватизма (Ф. Гизо, А. Токвиль). Диссертация на соискание учёной степени кандидата философских наук. Москва - 2014. 2014

Еще по теме Введение:

  1. Введение
  2. ВВЕДЕНИЕ
  3. ВВЕДЕНИЕ
  4. Введение
  5. ВВЕДЕНИЕ
  6. Введение
  7. ВВЕДЕНИЕ
  8. Введение
  9. ВВЕДЕНИЕ
  10. Введение