<<
>>

Введение

Актуальность диссертационного исследования

Американский мыслитель немецкого происхождения Ханна Арендт (1906­1975) в предисловии к своей работе «О революции» со ссылкой на В. И. Ленина называет ХХ век «веком войн и революций», и признает, что основные политические события этого столетия действительно сводились к этим двум понятиям.

Сейчас, спустя 50 лет после первого издания этой работы, приходится признать актуальность ленинского определения и для первых десятилетий XXI века: ни войны, ни революции не исчезли, хотя первые именуются преимущественно «контртеррористическими операциями» и акциями «принуждения к миру», а вторые, имея вполне осязаемое начало, не получают внятного завершения и чем дальше, тем больше отдаляются от перспективы создания нового политического порядка в сторону хаотичной и перманентной гражданской войны. Требуется понять, изменились ли сами понятия войны и революции — или только их восприятие в нашем сознании; что стоит за исчезновением понятий «друг», «враг» из политического словаря; и, наконец, являются ли современные представительные либеральные демократии полноценной формой политической активности.

В этой связи неудивителен интерес к Арендт и другому автору, рассматривающему человеческую деятельность через призму политики, — Карлу Шмитту (1888-1985). Их работы, будучи посвященными событиям более или менее давнего прошлого, дают весьма продуктивный инструментарий для интерпретаций настоящего; многие выводы, казавшиеся спорными на момент выхода их книг, становятся убедительными сейчас, и даже те их тезисы, с которыми мы согласиться не можем, позволяют по-новому взглянуть на современность и определить ее черты. Кроме того, именно Арендт и Шмитт

4 предоставляют возможность актуализировать политико-философские учения, которые зачастую рассматриваются лишь с исторической точки зрения, — Аристотеля, Гоббса, Монтескье, Руссо — и демонстрируют их значимость не только для политического дискурса XVII-XVIII веков, но и для современности. По Шмитту, такие понятия, как «нация», «суверенитет», разделение легальности и легитимности обрели современное значение после 1789 года; однако это значение для него является ложным, искаженным, требующим пересмотра.

Такую попытку Шмитт предпринимает в работе «О диктатуре» (1921), которая занимает центральное место в композиции нашего исследования. Это сочинение Шмитта посвящено истории появления и развития особой техники управления государством — диктатуры, однако при этом оно не является чисто историческим. По мнению отечественного исследователя творчества Шмитта А.Ф.Филиппова, «само применение определенного рода техники имеет политический смысл, более того, определение политических действий как действий технических тоже имеет политический смысл»1. Диктатура, начиная с самого ее появления в республиканском Риме, развития в Средние века и Новое время, была крайне эффективным средством решения определенных задач — и в 1921 году сложно было переоценить важность такого инструмента для увязшей в парламентских дискуссиях Веймарской республики, которая постоянно сталкивалась с вызовами как внешнеполитическими, так и внутренними, и не могла адекватно отвечать на них. Приложение с анализом статьи 48 Веймарской конституции, описывающей полномочия рейхспрезидента по введению чрезвычайного положения, сопоставимо по объему с основными главами работы.

Сама логика произведения Шмитта указывает на то, что диктатура для него — не политический лозунг, призванный охарактеризовать действия того, кто ее применил, как беззаконие и тем самым дискредитировать его, но важное и

1 Шмитт К. Диктатура. От истоков современной идеи суверенитета до пролетарской классовой борьбы.

СПб.: Наука, 2005. — C. 278. Далее цитируется как: Диктатура; указание страниц — по этому изданию.

5 эффективное политическое средство. Таким образом, разговор о диктатуре президента у Шмитта отнюдь не носит риторический характер, но является предельно конкретным. Проблематизируется здесь не только сама возможность применения диктатуры, но также способ эффективного ее ограничения рамками закона, что для Шмитта не менее принципиально.

Ханна Арендт является фигурой, связующей политическую мысль античности с современностью. Для нее, как и для Шмитта, либеральная демократия образца второй половины XIX века — крайне подозрительное явление, только корни этого подозрения лежат в иной, нежели у Шмитта, плоскости. Для Арендт участие в политической деятельности не может сводиться к простому голосованию на выборах; критику вызывает и сама идея объединения демократического государственного устройства с прогрессистской концепцией либерализма, смешивающей политические права и свободы гражданина с неполитическими. Событие, повернувшее европейскую политическую практику в сторону этого дискурса, — Великая французская революция, поэтому Арендт, так же как и Шмитт, уделяет ей самое пристальное внимание. Однако ее больше интересует не происходящее в ходе революции обнажение механизма авторитета и легализация насилия, ведущая к установлению нового порядка (главные проблемы для Шмитта), а революция per se, как особый род политического действия. Кроме того, изучение революции представляет огромную важность и для понимания современности — определенное влияние марксизма на Арендт здесь не столь значимо, просто она не может не отреагировать на политические события, происходившие после каждой из мировых войн. Тоталитаризм и возросшая роль идеологии — новые явления политической практики ХХ века — являются предметом интереса Арендт не в меньшей степени, чем массовое установление новых режимов в Европе после Первой мировой войны и распад колониальной системы с появлением множества новых стран на месте бывших колоний — после Второй мировой. Без внятной типологии революций,

6 описательного аппарата и понимания механизма революционного процесса, равно как и без укоренения идеи революции в антропологии и этике, осмысление ХХ века невозможно. Разностороннему изучению этих вопросов посвящена книга Арендт «О революции» (1963), которая будет вторым важным сюжетом нашего исследования.

В этой работе Арендт выстраивает собственную историческую линию политической философии, рассматривая как генезис понятия «революция», так и две основных ее возможности, проявившиеся в XVIII веке. Речь идет об американской Войне за независимость, приведшей к возникновению в 1776 году Соединенных Штатов Америки, и Французской революции. Связь с античностью здесь проявляется не в том, что революция служит средством установления демократии по полисному образцу. Революция сама по себе рассматривается как предельный случай свободного действия (бывшего главной чертой полисной публичной жизни), которое прежде всего связано не с необходимостью освобождения от существующего политического угнетения, но с истинно человеческой потребностью в создании нового — нового права, нового порядка. Здесь угадывается влияние другого важного для Арендт автора — Августина, который сформулировал картину человека как «начинателя».

Столь несхожие жизненные пути и сферы научных интересов приводят к первому вопросу: насколько уместно рассматривать этих двух авторов в сопоставлении друг с другом, какими могут быть основания для подобного сопоставления и что оно может дать? Далее, если сравнение все же возможно, то как быть с понятием, также вынесенным в формулировку темы работы: сущность политического? Можно ли считать Арендт и Шмитта авторами, исследующими не только конкретные аспекты политики, но политику как способ человеческого существования?

Таким образом, объектом исследования станет проблематика политического в том виде, в каком ее представляют Арендт и Шмитт; отдельный

7 вопрос — уместно ли рассматривать их концепции не только в рамках политической теории, но и политической философии. В данном исследовании будет предпринята попытка обоснование необходимости рассматривать этих авторов именно в сопоставлении', представляется, что отдельные положения и сюжеты их сочинений (в первую очередь имеется в виду Арендт) являются аргументом в неявной заочной полемике с противоположной позицией. Спор же, относительно которого точки зрения двух исследователей кардинально расходятся, как раз и заключается в сущности политического и, соответственно, природе человека как субъекта, существующего политически.

Конкретным предметом исследования являются вопросы о революции, диктатуре и персональной ответственности за политические решения, составляющие основную проблематику трудов обоих авторов. У Арендт это будут работы «Истоки тоталитаризма», «Банальность зла, или Эйхман в Иерусалиме», статьи из сборника «Ответственность и суждение», в которых она развивает критику тоталитаризма как политического феномена и поднимает связанные с ним этические проблемы, а также «О революции» и «Vita activa, или О деятельной жизни», где формулируется ее собственная позитивная политическая и антропологическая программа. Центральными для данного исследования работами Шмитта будут «Диктатура» и «Понятие политического», где, с одной стороны, рассматриваются те же сюжеты, что и в работах Арендт (Великая французская революция, концепции Монтескье и Руссо, роль диктатуры в политике и др.), что позволяет предметно сравнить их методы и оценки, с другой — излагаются ключевые положения шмиттовского понимания политики.

Степень разработанности темы

По отдельности концепции Арендт и Шмитта изучены достаточно полно и разносторонне. Еще при жизни Шмитта его коллегами Хансом Барионом, Эрнстом Форстхоффом, Эрнст-Вольфгангом Бёкенфёрде и Вернером Вебером были выпущены юбилейные сборники «Carl Schmitt zum 70. Geburtstag

8 dargebracht von Freunden und Schulern» (1959) «Epirrhosis. Festgabe fur Carl Schmitt zum 80. Geburtstag» (1968), содержащие основную немецкоязычную библиографию Шмитта на момент выхода и впоследствии переиздававшиеся. Однако в своей статье 1996 года тот же Бёкенфёрде, фиксируя «изумительный» интерес у Шмитту, отмечал[2], что «еще за десять лет до того цитирование Шмитта, не имеющее целью его критику или уничижение, давало повод видеть в авторе “шмиттианца” и угрозу демократии». Юрген Хабермас в своей статье «Ужасы автономии» высказывает надежду, что Шмитт не окажет такого «мощного тлетворного влияния на англосаксонский мир»[3], как Ницше и Хайдеггер, и одновременно «разоблачает» подлинную сущность якобы нейтрального исследовательского интереса Шмитта к тем или иным проблемам. «За полемическим высказыванием Карла Шмитта о политическом романтизме скрываются эстетизированные колебания его собственной политической мысли. И в этом отношении его духовное родство с фашистской интеллигенцией проявляется со всей отчетливостью». Преемственность этой позиции можно видеть в работе Гопала Балакришнана с говорящим названием «Враг: интеллектуальный портрет Карла Шмитта»[4], в которой систематичное изложение его взглядов по наиболее значимым вопросам (диктатура, чрезвычайное положение, кризис парламентаризма, проблемы легальности и легитимности) приводится для объяснения причин поддержки Шмиттом национал-социализма и разоблачения его образа, который, по мнению автора, остается для англоязычного читателя terra incognita.

В схожем ключе строит свое исследование Уилльям Шейерман, стремящийся проследить «связь между ужасающей полемикой, которую Шмитт вел в эпоху

9 нацизма, и его работами до 1933 года, зачастую впечатляющими»5. Джон Ролз в предисловии к «Политическому либерализму» высказывается в более общем ключе, не указывая прямо на роль Шмитта в приходе нацистов к власти, но, безусловно, подразумевая не в последнюю очередь именно его: «Причина падения Веймарского конституционного режима заключалась в том, что ни одна из традиционных немецких элит не поддержала его конституции и не пожелала участвовать в ее претворении в жизнь. Никто из представителей этих элит более не верил в состоятельность либерального парламентаризма... Не имевший их поддержки президент Гинденбург был вынужден обратиться к Гитлеру, который такой поддержкой обладал и про которого консерваторы думали, что смогут его

6

контролировать» .

«Шмитт ясно дает понять, что [утверждением о том, что «Гегель умер»] он не пытается подвергнуть сомнению священную традицию этатизма в немецкой политической мысли — напротив, он сам пытается сделать в нее посильный вклад»7 — американский историк Ричард Волин занимает нейтральную позицию по отношению к политическим метаниям Шмитта, указывая на важнейшую проблему его творчества. Смерть гегелевского Rechtsstaat, т.е. «верховенства закона», конституционного правового государства, которую сам Шмитт и диагностирует в статье «Государство, движение, народ», вышедшей вскоре после прихода Гитлера к власти, является для него, по словам Волина, «сомнительным

8

поводом для радости» , однако одновременно — тем условием, в котором отныне предстоит жить.

Такие авторы, как Шанталь Муфф9, Элен Кеннеди10 и Андреас Каливас11 воздерживаются от однозначных оценок и используют критику Шмитта в адрес

5 Scheuerman W.E. Carl Schmitt: The End of the Law. Rowman & Littlefield Publishers, 1999. P. 15

6 John Rawls J. Political Liberalism. Expanded edition. Columbia University Press, 2005. P. 59-60

7 Wolin R. Carl Schmitt: The Conservative Revolutionary Habitus and the Aesthetics of Horror / Political Theory, Vol. 20, No. 3 (Aug., 1992). P. 424

8 Wolin R. Carl Schmitt: The Conservative Revolutionary Habitus and the Aesthetics of Horror. P. 425

9 Mouffe C. The Democratic Paradox / The Challenge of Carl Schmitt. London: Verso, 2000

0Kennedy E. Constitutional Failure: Carl Schmitt in Weimar. Duke University Press, 2002

10

Веймарской республики для указания слабых мест современных демократических систем и в итоге их укрепления. Так, Каливас отмечает стремление Шмитта разделить два уровня демократии: политику нормы и политику исключения. «С одной стороны, он [Шмитт] проводил различие между первой, исключительной, стадией основания, на которой легитимность преобладает над легальностью, и последующей стадией нормальной политики, на которой легальность подчиняет себе легитимность... С другой, Шмитт представил институт политической репрезентации как средство заполнить пустоту, образующуюся после того, как общепризнанный суверен успешно создал новый высший закон и самоустранился из сферы политики»[5]. В целом Шмитт рассматривается в его работе как сторонник освобождения конституционализма от «монополизации» со стороны либерализма с целью «придать ему более демократическое направление»[6][7], и сравнение с Арендт обусловлено близостью ее интенций.

Уже упомянутый немецкий исследователь Хайнрих Майер в своей книге «Карл Шмитт, Лео Штраус и Понятие политического. О диалоге 14

отсутствующих» указывает на взаимное влияние двух политических теоретиков ХХ века, непосредственное общение между которыми было прервано с установлением Третьего рейха. Майер сравнивает первое, второе и третье издания «Понятия политического» (1927, 1932, 1933 годы) и во внесенных Шмиттом правках и уточнениях видит ответы на критику со стороны Штрауса, написавшего в 1932 году рецензию на эту работу. Ключевая проблема, на которую он выходит, — сравнение и разделение политической философии (которую в данном случае представляет Штраус) и политической теологии, к которой себя причислял

11 Kalyvas A. Democracy and the Politics of the Extraordinary: Max Weber, Carl Schmitt, and Hannah Arendt. — Cambridge University Press, 2008.

11

Шмитт. Русское издание, помимо перевода Ю.Ю.Коринца, переводившего также шмиттовские «Теорию партизана», «Номос Земли» и «Диктатуру», включает полную на момент издания русскоязычную библиографию Шмитта и Штрауса, а также послесловие редактора, А.В.Михайловского, где читатель знакомится с биографией и творчеством Майера, его методом реконструкции «диалога отсутствующих», а также основными критериями различения политической теологии и философии. Также сопоставление взглядов Шмитта и Штрауса присутствует в статье Джона МакКормика из Чикагского университета, где общим основанием для сравнения становится политическая философия Томаса Гоббса: «Как замечал Гоббс, “страсти, делающие людей склонными к миру, суть страх смерти”, и оба автора видят нечто существенное и подлинно человеческое в том, что Г оббс видит основание государства в страхе смерти — и, как постоянно подчеркивает Штраус, насильственной смерти»[8]. Стоит отметить, что сравнение концепций Штрауса и Арендт, находившихся в состоянии «неначатого диалога», производилось в статье[9] Р.Бейнера.

Рецепция взглядов Шмитта во второй половине ХХ века также стала объектом значительного числа исследований, среди которых можно выделить работы Ж.-В.Мюллера[10], М.Г.Солтера[11], Д. ван Лаака[12]. Также следует упомянуть работу Райнхарда Меринга[13], посвященную биографии Шмитта и являющуюся главным источником при воссоздании историко-биографического контекста его творчества (в данный момент существует только немецкое издание, на русском

12

21 языке выходила подробная рецензия А.В.Михайловского , где описывается специфика подхода Меринга, отказывающегося от единственной характеристики своего героя в пользу максимально широкой и разносторонней картины).

На русском языке можно выделить исследования А.Ф.Филиппова , А.В.Михайловского , О.В.Кильдюшова . А.Ф.Филиппов был автором первого перевода Шмитта на русский язык («Понятие политического», текст был опубликован в «Социологическом обозрении» в 1992 году). Ему же принадлежит статья «Политика времен нацизма. Предисловие к публикации “Политики” Карла Шмитта»[14][15][16][17][18], которая представляет наибольшей интерес в контексте данного исследования. В ней разбирается сюжет «Карл Шмитт в Нюрнберге» (очевидна параллель с книгой Арендт о процессе Эйхмана) — послевоенные обвинения в адрес Шмитта, который, с одной стороны, виделся одним из главных теоретиков нацистской агрессии, вылившейся в мировую войну, с другой — занимался активной теоретической борьбой против «еврейского духа в науках о праве». Отмечая стремление Шмитта в 1960-х трактовать собственный тезис о политике как выделении исключительно внешнего врага, с которым следует вести ограниченную правовыми принципами войну, А.Ф.Филиппов обращает внимание на гораздо более широкие возможности трактования этой концепции: «Это не значит, что концептуальный аппарат “Понятия политического” не годится для большего. Большее — это и раздираемое гражданскими войнами государство, и

13 борьба партий, и кабинетная политика верхов. Политика может быть политикой тотальной мобилизации. Политическое может быть организацией народа в вождистском государстве, где фюрер не просто подчиняет, но мобилизует массы. Только здесь речь пойдет уже не о внутренне мирном полицейском государстве, войска которого ведут обеспеченные правом войны за его пределами. Речь пойдет о тотальном государстве, государстве тотальной мобилизации, динамику

26 которому придают, казалось бы, не только внешние, но и внутренние процессы» . Выражаются эти процессы в устранении чужаков (расовых, культурных и политических), восстановлении единства народа и его устремлении за пределы установленных границ. Однако А.Ф.Филиппов настаивает на том, что эти стадии (и соответствующие им исторические события) не являлись заранее предопределенным следствием политической теории Шмитта, а были лишь одним из многих выборов, и их катастрофический итог не может быть поводом отвергнуть теоретические основания.

В отношении Ханны Арендт исследовательская литература также представлена весьма широко, и в рамках выбранной темы стоит сосредоточиться прежде всего на работах, в которых, помимо Арендт, фигурирует Шмитт либо затрагивается проблематика, близкая данному исследованию. Так, Энтони Курт в своей книге «Ответ Ханны Арендт на кризисы ее времени» отмечает27 существующую проблему в исследовании ее творчества: как провести границу между Арендт — политическим философом и Арендт — комментатором текущих событий? И даже более того некоторые авторы, как Вернер Лакер , прямо ставят вопрос о том, как несомненная философская глубина сочеталась в ней с предвзятостью и поверхностностью суждений о современности, а острота и свобода мысли — с бытовым консерватизмом. Для обоснования глубины и

26 Филиппов А.Ф. Политика времен нацизма / Социологическое обозрение. — 2010. Т. 9. № 3.— С. 90-91.

27 Court A. Hannah Arendt's Response to the Crisis of her Times. — Unisa Press, 2009. — P. 2.

28 Laqueur W. The Arendt Cult: Hannah Arendt as Political Commentator // Hannah Arendt in Jerusalem. Ed.

S.E.Aschheim. — University of California Press, 2001. P. 47-65. Лакер приводит довольно анекдотичные примеры вроде возмущения Арендт студентами, которые приходили на ее лекции в джинсах, или ее неумения водить машину для обоснования ее «неправильной оценки» американской жизни. См. pp. 49-56.

14 оригинальности суждений Арендт Курт идет длинным путем, отчасти характерным и для настоящей работы: реконструирует традицию античной политической мысли и ее влияние на Арендт, затем анализирует фашистскую идею тотального государства и его критику со стороны Карла Шмитта (причем собственная концепция Шмитта обозначается как «тотальная диктатура») и, наконец, приходит к определению Арендт как теоретика посттоталитарной эпохи. Кроме того, можно отметить исследования М.Канован29, рассматривающей Арендт в контексте англо-американской консервативной мысли, и И.Горовица30, который выводит «радикальный консерватизм» Арендт из всех основных направлений ее философии Д.Майер-Каткин, описывающего рецепцию «Банальности зла» в американской публицистике31 и излагающего подробную историю взаимоотношений Арендт с Мартином Хайдеггером32 (причем фокус этой книги смещен в большей степени на Арендт, а Шмитт, в том числе проблема его сотрудничества с нацистским режимом, описан менее ярко). Также вокруг биографий Арендт и Хайдеггера строит упомянутую выше работу Ж.Таминье33 (у которого также есть переведенная на русский статья , посвященная «ректорской речи» Хайдеггера и ее критике со стороны Арендт), Д.Вилла35 на русском языке можно отметить вышедшую недавно работу Н.В.Мотрошиловой36.

Концепция революции Арендт является важной темой в работе37 отечественного исследователя А.В.Магуна (где, правда, Шмитту и «Банальности

29 Canovan M. Hannah Arendt as a Conservative Thinker // Hannah Arendt. Thirty Years Later. Ed. L. May, J. Kohn. — MIT Press, 1997.

30 Horowitz I.L. Hannah Arendt: Radical Conservative.— Transaction Publishers, 2012.

31 Maier-Katkin D. The Reception of Hannah Arendt’s Eichmann in Jerusalem in the United States 1963-2011. — Berlin Arendt Networking Group Newsletter. Bd. 6, Nr. 1/2, 2011.

32 Maier-Katkin D. Stranger from Abroad: Hannah Arendt, Martin Heidegger, Friendship and Forgiveness. —

W. W. Norton & Company, 2010

33 Taminiaux J. The Thracian Maid and the Professional Thinker: Arendt and Heidegger. — State University of New York Press, 1997.

34 Таминье Ж. Платоновские корни хайдеггеровской политической мысли // Ежегодник по феноменологии и герменевтике. №1. М.: Изд-во РГГУ, 2008.— С. 161-189.

35 Villa D. Arendt and Heidegger. The Fate of the Political. — Princeton University Press, 1996.

36 Мотрошилова Н.В. Мартин Хайдеггер и Ханна Арендт. Бытие-время-любовь. — М.: Академический проект, Гаудеамус, 2013.

37

Магун А.В. Отрицательная революция: к деконструкции политического субъекта. — СПб.: Изд-во Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2008.

15 зла» внимание уделяется лишь эпизодически) и его же «Курсе политической философии Нового времени»[19] — в нем представлены среди прочих и Арендт, и Шмитт, однако скорее как представители различных течений в политической мысли, чем как актуальные оппоненты друг друга. Русскоязычные издания Арендт дополнялись послесловиями Ю.Н.Давыдова[20] В.В.Бибихина[21], переводчика «Vita activa» (где он отмечает, что «звезда» Арендт в России «только восходит» и описывает основные вехи ее жизни и содержание основных произведений), А.Ф.Филиппова[22]. К сожалению, издание «Банальности зла» 2008 года, помимо известных[23] проблем с переводом и попыткой привязать выход книги к актуальным политическим событиям вроде войны с Грузией, дополнено весьма кратким и критическим послесловием Э.Зуроффа[24], который, очевидно, не столько анализирует текст, сколько занимается обличением Арендт как недобросовестного историка холокоста.

Подробную биографию[25] Арендт написала Элизабет Янг-Брюль. Карл Шмитт в ней предсказуемо не упоминается, однако описанию полемики вокруг суда над Эйхманом, критике, обрушившейся на Арендт после публикации «Банальности зла» и другим обстоятельствам, позволяющим восстановить контекст создания тех или иных ее работ, уделено самое пристальное внимание.

Цели и задачи исследования

Целью данного исследования является выявление общих тем и принципиальных различий в политических теориях Ханны Арендт и Карла

16

Шмитта, описание основных проблем их творчества, специфики их научного метода, источников влияния на их взгляды. Главный вопрос, на который направлено данное исследование, можно сформулировать следующим образом: уместно ли сопоставлять концепции двух авторов как дополняющие друг друга попытки выявить сущность политики, или же методические различия и теоретические предпосылки, лежащие в их основе, диктуют несовместимость этих двух подходов? Ответить на этот вопрос поможет выполнение ряда промежуточных задач:

1) Описать специфику и основное содержание главных трудов Арендт, посвященных теории революции и проблематике тоталитарного общества; отследить источники, оказавшие влияние на ее взгляды и дать общую характеристику ее концепции.

2) Выделить основные характеристики теории политического Шмитта, проанализировать роль его учения о диктатуре в этой теории, выделить релевантных для него авторов и концепции политической философии.

3) Выявить историко-политические сюжеты и проблемы, которые представляют важность для обоих авторов, и на этом материале сравнить их подходы — как через высказанные тезисы и выводы, так и через «фигуры умолчания», т.е. проблемы, которые каждый из авторов избегает или не считает нужным озвучивать.

Источники и методы исследования

В качестве главных источников диссертации предполагаются основные сочинения Ханны Арендт: «О революции»[26], «Люди в темные времена»[27], «Истоки тоталитаризма»[28], «The Human Condition »48, «Between Past and Future»49,

17

«Eichmann in Jerusalem: A Report on the Banality of Evil»50, «Crises of the Republic» (и отдельно эссе «On Violence» , входящее в этот сборник); и Карла Шмитта: «Диктатура»[29][30][31], «Политическая теология»[32], «Духовно-историческое состояние современного парламентаризма»[33], «Римский католицизм и политическая форма»[34], «Понятие политического»[35]. Лишь часть этих текстов переведена на русский, в некоторых случаях перевод вызывает определенные вопросы, поэтому в большинстве случаев в работе использовались и издания на языке оригиналов. Кроме того, привлекаются тексты Платона, Аристотеля, Гоббса, Монтескье, Руссо и других авторов, к которым Арендт и Шмитт обращаются в своих исследованиях.

Выбранная интерпретация концепций Арендт и Шмитта подразумевает не просто дескрипцию основных положений их работ, но реконструкцию скрытой полемики между ними. Однако такая реконструкция все же подразумевает необходимость предварительного изложения основного содержания их работ, в которых раскрывается предмет данного исследования. Согласно известному принципу герменевтики, сформулированному Г. Г. Гадамером, «понять нечто можно лишь благодаря заранее имеющимся относительно него

48 Арендт Х. Vita activa, или О деятельной жизни. СПб.: Алетейя, 2000

49 Arendt H. Between Past and Future. New York: Penguin Books, 1968

50 Арендт Х. Банальность зла. Эйхман в Иерусалиме. М.: Европа, 2008

18 предположениям»[36], и в изложении теории политики Арендт данное исследование опирается на предположение о наличии у нее, помимо открыто обозначенных, скрытых мотивов, заключающихся в стремлении выстроить максимально независимую от Шмитта линию политической мысли и где возможно — критически ответить на его утверждения. Другое предположение относится к Шмитту и заключается в отнесении его к традиции этатизма. В «Диктатуре», хронологически одном из первых его сочинений, выявляются основания для такой интерпретации, однако одновременно выделяются и отдельные положение и сюжеты, не вписывающиеся в нее, и даются возможные варианты их объяснения. Этот метод (понимание целого из отдельного и отдельного из целого) восходит к определению герменевтического круга Ф. Шлейермахера и позволяет дать новую и продуктивную историко-философскую интерпретацию отдельных тезисов Арендт и Шмитта и их концепций в целом.

Основные результаты исследования и тезисы, выносимые на защиту

1) Теория политики, изложенная Карлом Шмиттом в работе «Понятие политического» (различение друга и врага), опирается на более ранние его сочинения, в частности, — «Диктатуру». Между этими работами прослеживаются общие методические черты: внимание к ситуациям, выходящим за рамки регулярного законодательства; приоритет полномочий и инстанций, а не решений конкретного политического деятеля, в качестве объекта исследования; как следствие — выведение политики за рамки морали и регулярного права.

2) Книга Ханны Арендт «Банальность зла. Эйхман в Иерусалиме» посвящена не только описанию судебного процесса, но и анализу этической проблемы, связанной с функционированием бюрократического аппарата. Определение бюрократии как «ничьего правления» (в противовес аристотелевской

19 классификации «правления многих», «правления немногих» и т.д.) и указание на ее дегуманизированность и жестокость обосновывается как оппозиция подходу Шмитта к описанию диктатуры, постулирующему примат полномочий над личными качествами конкретного исполнителя.

3) В том, что Арендт описывает политику как форму диалога и подчеркивает в высшем ее проявлении — революции — именно аспект совместного творчества, превозносит первоочередную концептуальную важность законотворческой деятельности, а не борьбы за освобождение, прослеживается попытка уйти от шмиттовского понимания политики как вооруженного противостояния врагу.

4) Утверждается возможность применения антилиберального аргумента Шмитта, заключающегося в необходимости рассматривать человека как существо «опасное, рискованное» и «злое», против Арендт, оценивающей природу человека в целом оптимистически. Находится признание самой Арендт шмиттовского тезиса, согласно которому концепция «доброго» человека как минимум в некоторых ситуациях ведет к невозможности позитивного политического действия.

5) Арендт в работе «О революции» ссылается на трактовку Второй мировой как «всемирной гражданской войны» в ответ на попытку Шмитта оправдать преступления нацизма как необходимые меры для предотвращения гражданской войны.

6) Главный тезис сборника Арендт «Ответственность и суждение» о том, что человек несет ответственность даже в случае выполнения чужих приказов, поскольку политика является продуктом свободных решений, направлен на развенчание шмиттовского представления о политическом единстве как о безусловной ценности и призван вернуть политическое в пространство рефлексивной деятельности.

20

Теоретическая и практическая значимость

Предполагаемая теоретическая значимость работы заключается прежде всего в актуальности самих тем, на которых пересекаются интересы Арендт и Шмитта. Сильная государственная власть, способная эффективно реализовывать свои решения в чрезвычайных обстоятельствах, — главный сюжет «Диктатуры» — является определяющей чертой российской истории Нового и Новейшего времени. Хотя из всех анализируемых Шмиттом исторических форм в России присутствовала в полной мере лишь «диктатура пролетариата» (вопрос о комиссарской диктатуре в Российской империи требует отдельного изучения), можно предположить, что некоторые общие проблемы диктатуры (соотношение чрезвычайных полномочий и традиционных прав, взаимосвязь государственного суверенитета и личной безопасности граждан, апелляция к «всеобщей воле» как надправовой инстанции и т.д.) не просто применимы к российскому опыту, но являются необходимыми для корректного анализа исторического опыта и современности.

С другой стороны, для того же анализа необходимо учитывать и мнение Ханны Арендт, которая в отличие от Шмитта прямо обращалась к российской действительности, отождествляя в «Истоках тоталитаризма» Третий рейх и сталинский СССР как тоталитарные преступные режимы. Соответственно, выводы, которые она делает относительно нацизма, необходимо учитывать и при любом высказывании о большевизме. При этом следует отметить, что критика, которую Арендт обрушивает на послевоенные власти Западной Германии и немецкое общество, настаивающие на максимально мягких приговорах в процессах нацистских преступников, блокирующих любые критические высказывания в их адрес и т.д., в еще большей степени может быть адресована российскому государству и обществу после 1991 года. Несмотря на прекращение в 1992 году деятельности КП РСФСР на основании указов президента РФ, подтвержденных постановлением Конституционного суда, никаких судебных

21 процессов в связи с массовыми репрессиями и другими преступлениями тоталитарного режима не проводилось. Закон о реабилитации жертв политических репрессий, принятый парламентом РФ в 1993 году, предполагал «восстановление [жертв репрессий] в гражданских правах», «обеспечение посильной. компенсации материального и морального ущерба» и «устранение

59

иных последствий произвола» и в статье 18 подразумевал уголовную ответственность работников ВЧК, ОГПУ, НКВД, МГБ, прокуратуры, судов и других органов, организовывавших фальсификацию дел и иным образом участвовавших в проведении политических репрессий. Однако на практике это вылилось лишь в массовый пересмотр судебных дел с целью снятия ложных обвинений и реабилитации жертв, а уголовное преследование инициаторов вылилось преимущественно в признание не подлежащими реабилитации тех работников органов госбезопасности, которые сами стали жертвами многочисленных сталинских чисток. В обществе ни о каком консенсусе относительно практики «большого террора» говорить не приходится, дискуссии ведутся преимущественно вокруг вопроса целесообразности и эффективности такой политики, вопросы ее соответствия нормам морали и права практически не поднимаются. В случае России сложно установить даже наиболее простой вариант рецепции прошлого, который формулирует, например, историк Лутц Нитхаммер в предисловии к русскому изданию своего сборника «Вопросы к немецкой памяти»: «.Попытка моего и последующих поколений разобраться в этих преступлениях и заставить общество говорить о них не стала для нас, немцев, чем-то деморализующим и разрушительным, а наоборот, благодаря этому мы, с одной стороны, стали более сильными и уверенными в себе, а с другой — получили важный урок смирения и сострадания и стали относиться к себе более трезво»60. Можно утверждать, что привлечение двух столь тонких и глубоких

59 Закон Российской Федерации о реабилитации жертв политических репрессий / Ведомости Съезда народных депутатов Российской Федерации и Верховного Совета Российской Федерации, 1992, №28, ст.1624; 1993, №1, ст. 21.

60 Нитхаммер Л. Вопросы к немецкой памяти. — М.: Новое издательство, 2012.— С. 8.

22

критиков, какими являются Арендт и Шмитт, способно перевести общественную дискуссию относительно рецепции прошлого на новый уровень, причем объясняется это не признанностью их научного авторитета, а близостью разбираемой ими проблематики и существом выбранных аргументов для доказательства своих точек зрения. И в этом смысле как разницу путей двух авторов, так и общее в их концепциях, необходимо должным образом описать и проанализировать.

Практическая значимость заключается в том, что на основе подготовленной диссертационной работы возможно составление нового научного комментария к работам Арендт и Шмитта. Результаты исследования можно использовать при подготовке лекционных курсов и семинаров по истории философии ХХ века, политической философии, этике.

23

<< | >>
Источник: Гуляев Роман Владимирович. Революция или диктатура: Ханна Арендт и Карл Шмитт о сущности политического. Диссертация на соискание ученой степени кандидата философских наук. Москва, 2013. 2013

Еще по теме Введение:

  1. Введение
  2. ВВЕДЕНИЕ
  3. Введение
  4. ВВЕДЕНИЕ
  5. Введение
  6. ВВЕДЕНИЕ
  7. Введение
  8. Введение
  9. ВВЕДЕНИЕ
  10. ВВЕДЕНИЕ
  11. Введение
  12. ВВЕДЕНИЕ
  13. ВВЕДЕНИЕ
  14. ВВЕДЕНИЕ
  15. ВВЕДЕНИЕ
  16. ВВЕДЕНИЕ
  17. Введение
  18. ВВЕДЕНИЕ