<<
>>

5. ВОПРОСЫ ТЕРМИНОЛОГИИ: СПРАВЕДЛИВОСТЬ, ВОЙНА И ТЕОРИЯ

Когда мы говорим о теории справедливой войны, мы говорим в первую очередь о справедливости. В рамках нашей работы спра­ведливость означает беспристрастность. Беспристрастность в свою очередь подразумевает, что к отдельным людям, группам, культу­рам и государствам относятся как к равным по крайней мере в двух отношениях.

К ним относятся, во-первых, с равным внима­нием, во-вторых, с равным уважением. Благодаря вниманию, мысль и действие обращены на их благосостояние, благодаря уважению — на их желания и их выбор. Идея состоит в том, чтобы обладающий властью не использовал ее корыстно в своих отноше­ниях с тем, у кого власти нет. Теория справедливой войны учит тому, что ее принципы должны сдерживать сильных, чтобы по отношению к тем, кто не так силен, они были внимательными, заботливыми, заинтересованными, уважали их желания и выбор. Поскольку тема этой книги — война, а война является коллектив­ной деятельностью, призыв к справедливости обращен к государ­ственным, политическим и общественным руководителям. Этот призыв обращен к руководителям потому, что именно они прини­мают те решения, которые могут очень быстро привести к массо­вым проявлениям несправедливости. Но этот призыв обращен и к отдельным людям, потому что во время войны, когда их руково­дители дают им в руки современное оружие, они легко могут совершить самые серьезные акты несправедливости.

«Война» — это второй термин, значение которого следует прояснить, когда речь идет о теории справедливой войны. «Война» является одним из тех многочисленных центральных понятий в политике, значение которых за последние несколько столетий основательно изменилось[59]. Ученые XVIII и XIX вв. писали о войне и мире, считая оба понятия резко различающими­

ся. Можно было легко отличить друг от друга военное и мирное время. Они относились к противоположным условиям человечес­кого существования.

Военные действия не обязательно начинались с объявления войны, но такое объявление делалось в основном как публичное заявление о том, что характер поведения государства, соответствующий мирному времени, сменяется на характер пове­дения, соответствующий военному периоду. За предыдущие сто­летия ученые написали впечатляюще большое количество юриди­ческих трудов по проблемам регулирования поведения государств по отношению друг к другу в военное время в отличие от мирного времени.

Современность не знает такого четкого различия между миром и войной; в течение XX в. оно постепенно стерлось. Мирные договоры были большей частью заменены на более ограниченные формы прекращения насильственых конфликтов: простое прекра­щение военных действий, прекращение огня, разного рода пере­мирия, подписание соглашения или введение миротворческих сил. Эти способы улаживания насильственных конфликтов не обяза­тельно кладут им конец. Прекращение огня не исключает продол­жения вооруженного конфликта другими военными средствами, такими, как, например, террористические акты.

Переход от мира к войне трудно квалифицировать с той же степенью строгости, как переход от войны к миру. Сложные конституционные требования демократических государств отно­сительно объявления и начала войны и строго ограничительные статьи Устава ООН относительно применения силы заставили государства быть чрезвычайно осторожными при употреблении соответствующей терминологии. Действительно, употребление слова «война» имеет непосредственные правовые последствия в процессе принятия решений внутри страны (что может включать, например, необходимость получить одобрение своего законода­тельного органа) и на международной арене. В основном пра­вительства избегают употреблять слово «война». Не было ни­какого объявления войны со стороны Соединенных Штатов во время войны во Вьетнаме, со стороны Великобритании, когда она послала свои войска против Аргентины на Фолклендские острова, или со стороны государств — членов НАТО во время их военного вмешательства в Косово.

Термины «Вьетнамская война», «Фолклендская война» или «Косовская война» предпо­

читают употреблять средства массовой информации и ученые, но их нет в официально признаваемых формулировках по этим конфликтам, высказывавшихся государственными чиновниками Соединенных Штатов, Великобритании или соответственно стран — членов НАТО. Политическое значение термина «война» глубоко драматично. После террористической атаки на США 11 сентября 2001 г. американская администрация говорила о политических и военных мерах, которые она предпринимала против террористов и государств, поддерживающих террористов, как «войне против терроризма». Но это терминология не ис­пользовалась европейскими союзниками США в их антитерро- ристической политике.

Термин «война» избегают употреблять также в тех вооружен­ных конфликтах, которые одной стороной конфликта считаются по своей природе внутригосударственными. Такими конфликтами являются, например, гражданская война, борьба за сецессию, антиколониальная война или война, ведущаяся одной из сторон «по доверенности», в интересах третьей стороны (proxy war). В конфликтах, связанных с сецессионизмом, центральное прави­тельство не заинтересовано в предоставлении сторонникам сецес­сии определенной формы признания путем употребления термина «война», поскольку этот термин в основном относится к межго­сударственным конфликтам суверенных субъектов международ­ных отношений. Если бы центральное правительство назвало эту борьбу войной, это было бы равнозначно легитимизации сецесси- онистских усилий. Поэтому в международном праве по отноше­нию к длительным восстаниям и сецессионистским конфликтам была введена категория «статус воюющей стороны». Применение этой категории нацелено на то, чтобы для обеих сторон был задействован закон о международных вооруженных конфликтах. Чтобы получить такой статус, повстанцы или сецессионистская сторона должны контролировать территорию хорошо организо­ванными вооруженными силами, а также признаваться как тако­вые центральным правительством.

К сожалению, введение этой правовой категории не разрешает данной проблемы. Правительст­ва, ведущие борьбу против восстания или сецессионизма, часто отказываются предоставить повстанцам статус воюющей стороны, поскольку это фактически будет означать признание потери зна­чительной части территории в пользу повстанцев. Сталкиваясь с

таким отказом, международное право предусматривает необходи­мость соблюдения минимальных норм международного гумани­тарного права на основании признания фактически сложившейся ситуации. Таким образом, можно обойти болезненный вопрос признания статуса. В том случае, когда соблюдается особый набор критериев, в международном праве используется термин «внут­ренний вооруженный конфликт». Критерий признания сюда не входит. Конфронтация между двумя группировками считается внутренним вооруженным конфликтом в том случае, если «борьба является интенсивной, организованной и достаточно затяжной для того, чтобы она выходила за пределы временных беспорядков и напряженностей. В дополнение к этому данный конфликт должен ограничиваться границами государства и, как правило, в него не должны быть вовлечены иностранные силы»[60]. Как только возни­кает такая ситуация, независимо от правового положения сторон применяется статья 3 Женевских конвенций 1949 г. и Дополни­тельный протокол И. Эти правовые документы включают в себя классические принципы jus in bello,относящиеся к традиции справедливой войны — принципы пропорциональности и раз­личия.

Историки, политологи и ученые, работающие в русле традиции справедливой войны, решая вопрос о том, представляет ли воору­женный конфликт войну или нет, не имеют оснований придержи­ваться официальной терминологии или актов признания. Как по­казывает опыт международного гуманитарного права, иногда го­раздо уместнее обойти проблему официального признания ситуа­ции с помощью набора более объективных критериев, независимых от правительственных взглядов на данную проблему. Например, Хедли Булл дает такое определение войны, которое является широким настолько, что позволяет относить все виды военных конфликтов к компетенции теории справедивой войны. «Насиль­ственные действия не являются войной, если только они не осу­ществляются от имени какого-нибудь политического объединения; что отличает убийство на войне от уголовного убийства, это его приказной и официальный характер, символическая ответствен­ность политического объединения, от имени которого совершается

убийство. Равным образом, насилие, которое осуществляется от имени политического объединения, не является войной, пока оно не направлено против другого политического объединения»[61]. Это определение не проводит никакого различия между внутригосу­дарственными и межгосударственными конфликтами, между теми политическими объединениями, которые учреждаются признанны­ми государствами, и теми, которые учреждаются непризнаваемы- ми государствами. Мы будем использовать это широкое определе­ние войны, поскольку по отношению ко всем таким конфликтам, несомненно, уместны принципы теории справедливой войны.

«Теория» является третьим и последним понятием, значение которого следует прояснить до подробного обсуждения теории справедливой войны в последующих главах. Когда мы говорим о теории справедливой войны, мы не должны понимать смысл этой теории таким же образом, как это бывает в естественных науках. В данном случае следует проводить различие между более строгим и менее строгим понятием теории[62]. При строгом понимании теория представляет собой совокупность объяснительных принципов, на основе которых можно создать ряд проверяемых гипотез. Составле­ние конкретных сценариев дает возможность предсказывать будущие события и затем проверять обоснованность гипотез. Когда мы гово­рим о теории справедливой войны, мы подразумеваем теорию в значительно менее строгом смысле. Такая «тонкая» теория преж­де всего придает полю исследования определенную структуру, систематизирует исследуемые вопросы и включает в себя логичес­ки связный набор понятий. Практическая «тонкая» теория не дает представления о выборе, который надлежит сделать. Он должен осуществляться отдельными людьми[63]. Теория имеет довольно

скромное значение — она служит средством исследования мораль­ных проблем, связанных с применением военной силы.

Далее, сосредоточившись на содержании теории справедливой войны (той ее части, где говорится о том, что предполагается совершить), мы уделили недостаточное внимание ее обоснованию или той части теории, где говорится, почему что-то предполагается совершить. Действительно, есть такое мнение, что без вопроса «почему?» не существует ни одна теория. Считается, что теория включает в себя не только сведение вместе многих аспектов ее предмета, но и объяснение того, почему сводятся вместе именно данные, а не какие-нибудь другие части, принадлежащие этой теории. Но когда речь идет об обосновании теории, мы сталкива­емся с проблемой. При чтении литературы по вопросам теории справедливой войны становится очевидно, что относительно «по­чему? » единого мнения практически нет. Один автор обосновывает вариант этой теории, апеллируя к традиции Церкви[64], в то время как другой принимает подход, основанный на правах[65]. Третий автор апеллирует к какому-то среднему уровню «интуитивных» принципов[66], в то время как четвертый — к какой-нибудь версии теории договора[67]. Существуют также утилитаристские обоснова­ния теории справедливой войны[68].

Единственный утешительный момент такого положения в том, что это свойственно не только теории справедливой войны. C той же проблемой сталкиваются реализм и пацифизм. Одни пацифис­ты приходят к своим убеждениям, апеллируя к Новому Завету, другие — к правам, к общим моральным принципам, третьи — к

пользе. Более того, проблема «почему» создает сложности для всей этики, и этим этика отличается от науки. Такое разнообразие существующих теорий в одно и то же время не означает, что теории бесполезны[69]. Тот факт, что несколько этических теорий общего типа обоснования превращаются в теорию справедливой войны (или пацифизм), доказывает, что эти этические теории и теория справедливой войны бессполезны не больше, чем, напри­мер, тот факт, что несколько шоссе сходятся в Москве, доказы­вает, что они бесполезны. Теории являются полезными средствами для упорядочивания нашего мышления, поэтому мы не должны настаивать на том, что с этой задачей лучше всего справляется только одна теория. Таким образом, теорию справедливой войны можно обосновать или объяснить многими разными способами, при этом, возможно, один способ будет подчеркивать значение одного аспекта этой теории, в то время как другой — значение другого[70].

<< | >>
Источник: Нравственные ограничения войны: Проблемы и примеры / Под общей редакцией Бруно Коппитерса, Ника Фоушина, Рубена Апресяна. — M.: Гардарика,2002. — 407 с.. 2002

Еще по теме 5. ВОПРОСЫ ТЕРМИНОЛОГИИ: СПРАВЕДЛИВОСТЬ, ВОЙНА И ТЕОРИЯ:

  1. 4. ТЕОРИЯ СПРАВЕДЛИВОЙ ВОЙНЫ
  2. 2. ТЕОРИЯ СПРАВЕДЛИВОЙ ВОЙНЫ И ЧРЕЗМЕРНЫЙ ОПТИМИЗМ
  3. СОВЕТСКО-ЯПОНСКАЯ ВОЙНА 1939 г.
  4. § 4. Современные концепции справедливости
  5. § 2. Понятия объективной и субъективной справедливости
  6. СОВЕТСКО-ФИНСКАЯ (ЗИМНЯЯ) ВОЙНА 1939—1940 гг.
  7. § 3. Исторические виды справедливости
  8. § 5. Понятие процедурной справедливости и ее разновидности
  9. Глава X ЧЕЧЕНСКАЯ ВОЙНА 1994—1996 гг.
  10. 4. УНИВЕРСАЛЬНАЯ ТЕОРИЯ?
  11. Глава IX ВОЙНА В ПЕРСИДСКОМ ЗАЛИВЕ 1990—1991 гг.
  12. 34. ЛОГИЧЕСКАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА ВОПРОСОВ
  13. ИНДО-ПАКИСТАНСКАЯ ВОЙНА 1971 г. ГУМАНИТАРНАЯ ИНТЕРВЕНЦИЯ?[155]
  14. Решение вопроса в философии
  15. ГЛАВА ТРЕТЬЯ НАУЧНАЯ ТЕОРИЯ И СИСТЕМНОСТЬ
  16. Научные исследования в перспективе вопроса о сущности воли