<<
>>

XX век: «отложенная» революция?

Идея о превращении «развитого индуст­риального общества» в «тоталитарное общество» и акцент на «тотальном» отрицании как способе его разрушения связаны у леворадикальных идеологов прежде всего с тезисом об «исчезновении» в этом об­ществе революционного «агента исторического про­цесса», о «дереволюционизации» рабочего класса.

«В капиталистическом мире,— пишет автор «Одно­мерного человека»,— они (буржуазия и пролетари­ат.— Э. Б.) до сих пор являются основными класса­ми. Однако развитие капитализма привело к таким структурным и функциональным изменениям этих двух классов, что они, по-видимому, больше не яв­ляются носителями исторических преобразований. Скрытая заинтересованность в сохранении и совер­шенствовании существующих институтов примиряет эти ранее антагонистические классы во все увеличи­вающемся масштабе... Ввиду отсутствия носителей социальных перемен критика находит себе место лишь на очень высоком уровне абстракции» [76].

Тезис об «утрате» современным промышленным пролетариатом Запада революционной роли лежит в основе леворадикальной идеологии 50—60-х годов. Само возникновение движения «новых левых» во второй половине прошлого десятилетия было в из­вестной мере порождено пессимистической оценкой определенной частью буржуазной интеллигенции ре­

волюционной перспективы на Западе и неверием ее в рабочий класс как в силу, стремящуюся к ради­кальным преобразованиям и способную довести их до конца. Пессимистическая оценка роли американ­ского рабочего класса получила отчетливое выраже­ние уже во взглядах Райта Миллса, распространив­шего эту оценку на рабочий класс всех развитых стран.

«Я не совсем понимаю,— писал Райт Миллс в «Письме к новым левым» в 1960 г.,— почему некото­рые теоретики новых левых так упорно цепляются за идею о том, что именно «рабочий класс» передо­вых капиталистических стран и есть движущая сила исторического развития или даже самая главная движущая сила,— вопреки действительно убедитель­ному историческому опыту, который теперь опровер­гает подобные надежды».

Миллс, правда, оговарива­ется, что к этому вопросу необходимо ПОДХОДИТЬ C должной осторожностью. «Конечно, мы не должны «списывать со счета» рабочий класс, но мы должны изучить всю эту проблему, и притом — совершенно заново. Там, где рабочий класс существует как исто­рическая движущая сила, мы, конечно, должны со­трудничать с ним, но нам не следует рассматривать его как необходимый рычаг истории...»

Идею отрицания пролетариата как революцион­ной силы разделяют и леворадикальные идеологи из стран Азии, Африки и Латинской Америки. Для них отрицание революционной роли пролетариата вооб­ще, западноевропейского и североамериканского про­летариата прежде всего явилось не столько непо­средственной реакцией на отсутствие индустриаль­ного рабочего класса в ряде освобождающихся стран, сколько моментом общего отрицания западноевро­пейской культуры. Самоутверждение угнетенных наций ассоциировалось в их сознании со всеобщим отрицанием угнетающих наций без какой бы то ни было внутренней классовой дифференциации по­следних [77].

Так, излагая теорию «угнетенных цветных наро­дов» и противопоставляя «нации-пролетарии» «на­циям-буржуа», некоторые идеологи из этих стран утверждали, что в новых исторических условиях миссия освобождения всего человечества ложит­ся на «третий мир». А поскольку основную массу населения последнего составляет крестьянство, то именно оно, а не пролетариат и способно выступить в качестве ведущей революционной силы современ­ности: «в колониальных странах революционны толь­ко крестьяне», поскольку им «нечего терять, а приоб­рести они могут все».

Само собой разумеется, что леворадикалы разви­тых капиталистических стран не могли ориентиро­ваться на крестьянство в качестве революционной силы. Поэтому, говоря об «исчезновении» революци­онного пролетариата, они ставят вопрос о «силах от­рицания» в иной плоскости.

В работах первой половины 60-х годов Маркузе дает еще неопределенный ответ на этот вопрос. Су­ществуют ли «силы революционного отрицания» в современном обществе? Возможно, существуют, а возможно, и нет.

«Одномерный человек», предупреж­дал Маркузе читателя своей книги, будет колебаться между двумя противоречивыми гипотезами: 1) что развитое индустриальное общество способно не до­пускать в течение обозримого будущего качествен­ных изменений; 2) что существуют силы и тенден­ции, которые могут преодолеть это сдерживание и взорвать общество.

Что же это за гипотетические силы? Это «аутсай­деры», т. е. социальные группы, «неинтегрирован­ные» в систему госмонополистического капитализма, отбросы «общества изобилия», не разделяющие ин­тегрирующих «ложных» потребностей. К этим силам Маркузе причислял национальные меньшинства, население гетто, безработных — словом, всех тех, кто, по его мнению, имеет основания быть недоволь­ным существующими в капиталистическом обществе

порядками. «...Под консервативной народной базой,— писал Маркузе,— лежит слой отверженных и аутсай­деров, эксплуатируемых и преследуемых, тех, кто не работает и не может иметь работу. Они существуют за пределами демократического процесса; их жизнь есть наиболее непосредственное и наиболее реальное воплощение необходимости ликвидации нетерпимых условий и институтов. Таким образом, их оппозиция революционна, даже если их сознание не является таковым... это элементарная сила, которая нарушает правила игры и, таким образом, обнажает нечестный характер этой игры. Тот факт, что они начинают от­казываться от участия в игре, быть может, являет­ся фактом, который знаменует начало конца пери­ода» [78].

Впрочем, это была лишь слабая надежда, и сам Маркузе не был уверен, что национальные меньшин­ства, люмпен-пролетарии и безработные действи­тельно способны «взорвать» существующую систему. Единственно, в чем он не сомневался (и что уже в се­редине 60-х годов прочно связывало его с «новыми левыми»), так это в том, что искать «силы отрица­ния» нужно только на «периферии системы». Однако, пока эти силы не были найдены, вопрос об «агенте исторического действия» повисал в воздухе, и рево­люция оставалась, по его мнению, «отложенной».

Студенческие волнения, охватившие мир во вто­рой половине 60-х годов, усиливающееся проявление недовольства растущей бюрократизацией и милита­ризацией буржуазного общества со стороны интел­лигенции, казалось, давали наконец ключ к ре­шению проблемы. В «Политическом предисловии 1966 года» к «Эросу и цивилизации», а затем в пре­

дисловии к французскому изданию «Одномерного человека» (1967 г.) Маркузе говорит уже о студенче­ской молодежи и об интеллигенции как о силах, об­ладающих революционным потенциалом и требую­щих внимательного отношения к себе со стороны «теоретиков» революции.

Эта ориентация на интеллигенцию и студенчест­во получает дальнейшее подтверждение в таких ра­ботах Маркузе, как «Конец утопии» (1967 г.), «Пере­смотр концепции революции» (доклад на симпозиуме ЮНЕСКО, посвященном 150-летию со дня рождения Маркса, 1968 г.), «Очерк об освобождении» (1969 г.). Именно в этих работах Маркузе формулирует свою так называемую «новую концепцию революции», точнее, даже две взаимосвязанные концепции: кон­цепцию мировой революции, где он ставит вопрос о процессах, протекающих в «третьем мире», и об их взаимосвязи с динамикой социальных изменений в «развитых индустриальных странах», и концепцию революции применительно к самим развитым стра­нам.

Маркузе дает высокую оценку исторической роли радикального студенчества и примыкающей к нему интеллигенции. Они «детонатор», «катализатор» ре­волюции в «развитом индустриальном обществе», ее движущая сила, они «пробуждают» пролетариат и ведут его за собой. Более того, по его мнению, они способны начать антикапиталистическую революцию без пролетариата. Но способны ли студенты и интел­лигенция, начав революцию, довести ее до конца?

В конце 1968 г. Маркузе давал на этот вопрос от­рицательный ответ. «Меня постоянно спрашивали, считаю ли я, что студенческое движение как таковое представляет революционную силу. На этот вопрос... я бы ответил отрицательно. Я никогда не говорил и не думал, что студенческое движение может заме­нить пролетариат или рабочий класс как революци­онную силу. Об этом вообще не может быть и речи... оно... способно выступать как некая разновидность авангарда, прежде всего, конечно, в просветитель­ском смысле, но также и в политической практике... Но сами по себе, изолированные, они не представля­ют никакой революционной силы. Только в совмест­

ной деятельности как теоретической, так и практи­ческой, в упорнейшем труде совместно с рабочим классом эта группа может действительно стать ре­волюционной силой» [79]. Годом позже, в «Очерке об ос­вобождении», Маркузе не только подтверждает эту позицию, но и делает многообещающие на первый взгляд заявления о роли рабочего класса. «Радикаль­ное преобразование общественной системы все еще зависит от класса, который составляет человеческую базу процесса производства. В развитых капитали­стических странах это индустриальный рабочий класс» [80].

Не означает ли это, что Маркузе пересматривает свою прежнюю оценку роли рабочего класса и обна­руживает в нем действительную революционную си­лу? Нет, не означает: «проблема» рабочего класса в «развитом индустриальном обществе» остается, по его мнению, «неразрешенной». «В царстве корпора­тивного капитализма,— пишет он,— два историче­ских фактора преобразования, субъективный и объ­ективный, не совпадают: они превалируют в различ­ных и даже антагонистических группах. Объектив­ный фактор, т. е. человеческая база процесса про­изводства, который воспроизводит утвердившееся общество, существует в лице индустриального рабо­чего класса, как человеческого источника и резерву­ара эксплуатации; субъективный фактор, т. е. поли­тическое сознание, существует в лице нонконфор­мистской молодой интеллигенции»[81]. Поэтому рабо­чий класс может быть назван «революционным» лишь в потенции, но реально он уже не является та­ковым; более того, с точки зрения своей реальной функции «рабочий класс в период стабилизации при­нимает на себя выполнение стабилизирующей, кон­сервативной функции» [82].

Таким образом, признание Маркузе рабочего класса в качестве «потенциальной революционной силы» никак не смягчает его отрицания роли проле­тариата как реальной силы революции, ибо реализа­

ция потенциала представляется Маркузе весьма и весьма сомнительной. C другой стороны, его оговор­ки относительно «детонирующей», «катализирую­щей» функции интеллигенции (студенчества в том числе) тоже не меняют скептического отношения к революции. Ведь если пролетариат, как считает Маркузе, ничего не может сделать без интеллиген­ции и студенчества, поскольку ему «не хватает ре­волюционного сознания», то и студенчество и интел­лигенция ничего не могут сделать без пролетариата: даже «начав» революцию, они не в состоянии ее за­вершить; а союз между пролетариатом и интелли­генцией, который позволил бы соединить объектив­ный и субъективный факторы революции,— «дале­кая мечта». Где же новый «агент революционного действия»?

Ответ Маркузе на этот вопрос говорит сам за се­бя. «Там, где традиционный рабочий класс перестает быть «могильщиком» капитализма (т. е. в развитых капиталистических странах.— Э. Б.), выполнение этой функции остается, так сказать, временно отло­женным, и политические усилия, направленные на изменения, остаются «пробными», подготовитель­ными, не только во временном, но также и в струк­турном смысле. Это означает, что «адресаты», равно как и непосредственные цели и обстоятельства дей­ствий, будут определяться скорее изменяющейся си­туацией, нежели теоретически хорошо фундирован­ной и разработанной стратегией. В то же время этот детерминизм — прямое следствие силы системы и диффузии оппозиции — подразумевает перенесе­ние акцента на субъективный фактор; развитие со­знания и потребностей приобретает первостепенное значение... В историческом плане мы снова пережи­ваем период просвещения, предшествующий мате­риальному изменению,— период воспитания, но вос­питания, которое обращено в практику: демонстра­цию, конфронтацию, восстание» [83].

«Новая» концепция революции оказывается, та­ким образом, сведенной к старой концепции просве­тительства, сопряженного со стихийными «проба­

ми», интеллектуальным мятежом, словом, все с тем же «Великим Отказом», призывом к которому Мар­кузе завершает «Одномерного человека». В этой связи нелишне будет отметить, что некоторые вы­сказывания Маркузе дают основания для обвине­ния его в «элитарном», «аристократическом» подхо­де к трудящейся массе. Масса (рабочий класс в том числе) для Маркузе всегда объект манипуляций, она всегда позволяет себя обманывать, она упива­ется возможностью реализации навязанных ей из­вне «ложных» потребностей, будучи не в состоя­нии отличить их от потребностей «истинных». Сло­вом, она не в состоянии сама разобраться в собствен­ных проблемах и нуждается—«пока», «к сожале­нию»,— в духовном пастыре в лице радикального меньшинства. Эти элитарно-аристократические мо­тивы коренятся прежде всего в философских воззре­ниях «социального критика». Если его внимание к «аутсайдерам» как носителям революционного фер­мента было связано не столько с социологическим анализом социальной реальности «индустриального общества», сколько с «философией отрицания», «негативной диалектикой», то его ориентация на ин­теллектуалов — с идущей от Гегеля оценкой положе­ния «разума», социальной формой объективизации которого выступает слой интеллектуалов. Подобно тому как у Гегеля разум предвосхищает цели разви­тия, у Маркузе интеллектуалы обладают способно­стью заранее познавать истинные цели и интересы как собственные, так и чужие [84].

Отрицая революционную роль пролетариата раз­витых капиталистических стран и выражая сомне­ние в силе внутренних «аутсайдеров», западные ле­ворадикальные идеологи пытаются найти опору в «третьем мире», тем более что последний выступает в роли поставщика различного рода теорий револю­ционного действия, в том числе и леворадикальных, перекликающихся по ряду пунктов с концепциями Маркузе, Сартра и других западных идеологов ле­вого радикализма.

Такая «перекличка» объясняется близостью ти­пов сознания западных леворадикалов и представи­телей непролетарских слоев «третьего мира», озабо­ченных проблемой национального самоутверждения и говорящих от имени «слишком большого меньшин­ства», которое служит объектом эксплуатации и по­давления со стороны «развитых наций». Близость мироощущений объединяет леворадикальных идео­логов Запада и «третьего мира» в их отрицании «раз­витого общества», как противоречащего идеалам гу­манизма; в отрицании революционной роли рабочего класса; в критическом отношении к науке и технике и возведении в культ экономической слаборазвито- сти; в ориентации на молодежь и «аутсайдеров», как активную и «бескомпромиссную» революционную силу. И те и другие отрицают принципиальное раз­личие между развитыми капиталистическими и со­циалистическими странами, объединяя их под об­щей крышей «развитого индустриального общества» или «богатых наций», противостоящих «бедным на­циям», «нациям-пролетариям».

Правда, устами западноевропейского леворади­кала говорит человек, «уставший» от «цивилизации», а устами афро-азиатских леворадикальных идеоло­гов— люди, уставшие от ожидания «цивилизации», т. е. того дня, когда их страны могли бы приблизить­ся по уровню производства и потребления к разви­тым странам. Но в данном случае это различие несу­щественно: крайности сходятся в отрицании техни­ческого и технологического прогресса, в неприятии «западной» реальности, как «охлаждающей» «рево­люционный пыл».

Другим моментом, определившим пристальное внимание леворадикалов к Азии, Африке и Латин­ской Америке, стали развернувшиеся в этих регио­нах социально-политические процессы, в которых «новые левые» и их пастыри увидели реальное воп­лощение ими самими провозглашенных лозунгов и зримый путь к построению «нового» общества. «Но­вых левых» привлек социальный динамизм «треть­его мира», так контрастировавший с кажущимся за­стоем буржуазного Запада. Именно этот динамизм и ввел в искушение жаждущих немедленной и корен­

ной социальной ломки западных нонконформистов, решивших, что «центр революционных бурь пере­местился на Восток». Этот динамизм, характерный для всякого общества, вступающего в полосу ломки веками складывавшихся институтов и отношений и поисков пути дальнейшего развития, скрывал от бунтарей, что развивающиеся под леворадикальными лозунгами национально-освободительные движения еще далеки от реального осуществления провозгла­шенного ими «гуманистического социализма», что степень социальной активности и степень революци­онности далеко не всегда могут совпадать.

«Новых левых» дезориентировала контрастность «третьего мира» и «Запада» (бедность — богатство, стихийность — организованность, активность — пас­сивность, опора на человека — ориентация на тех­нику), создававшая у них впечатление, что там, за пределами «индустриального мира», рождается как раз то, что отрицает ненавистный им «истеблиш­мент», то, за что борются они сами. Это было зача­стую искренней верой, хотя многим из леворадикаль­ных идеологов Западной Европы и США можно было бы адресовать слова, брошенные некогда Р. Ароном одному из сочувствовавших «Востоку» западных фи­лософов: «он готов восторгаться Востоком, но при этом продолжать жить на Западе».

Выступая как мировой «аутсайдер», «третий мир» отличался от «аутсайдеров» развитых индуст­риальных стран прежде всего тем, что он обладал значительно большим экономическим и политиче­ским потенциалом, опытом борьбы, и это, казалось бы, давало надежду леворадикалам на возможность обнаружения искомого «агента революционного дей­ствия» в «зоне бурь». Именно так и полагали идео­логи, призывавшие развернуть партизанские войны в Азии, Африке, Латинской Америке, «окружить ми­ровой город мировой деревней» и «задушить импе­риализм в его цитадели».

Маркузе тоже ищет революционного вдохновения и теоретических откровений в «третьем мире». Он также противопоставляет развитые страны странам, еще не достигнувшим высокого уровня технико-эко­номической зрелости, полагая, что именно последнее

обстоятельство открывает перед ними возможность построения нового общества. Однако пессимизм Мар­кузе и здесь удерживает его от завышенной оценки роли национально-освободительного движения в ми­ровом революционном процессе. Как верно отмеча­лось в. литературе, «вопреки многим другим левора­дикальным идеологам, которые считают, что центр борьбы против капитализма переместился в «третий мир», он (Маркузе.— Э. Б.) выступает против су­ществующей «очень сильной тенденции рассматри­вать национально-освободительное движение в ка­честве главной, если не единственной, революцион­ной силы современности»» [85]. «Фронты национального освобождения,— пишет Маркузе,— угрожают жиз­ненным границам империализма; они служат не только материальным, но и идеологическим ката­лизатором изменений... в этом идеологическом отно­шении внешняя революция также стала существен­ной частью оппозиции внутри капиталистических монополий. Однако,— оговаривается Маркузе,— сила примера и идеологическая мощь внешней революции может принести плоды в том случае, если внутрен­няя структура и сплоченность капиталистической си­стемы начнут распадаться. Цепь эксплуатации дол­жна быть разорвана в ее наиболее сильном звене» [86].

Внешний «аутсайдер» обнаруживает, таким обра­зом, в конечном счете такое же бессилие, как и «аут­сайдер» внутренний. Надежды оказываются иллю­зорными, а революция — «отложенной»...

Пессимистический вывод, к которому приходит Маркузе, предопределяется не только его нигили­стическим отношением к пролетариату капиталисти­ческих стран, но и одним из коренных пороков его концепции мировой революции — игнорированием мировой социалистической системы, которая «яв­ляется решающей силой в антиимпериалистической борьбе»[87] и которая вместе с международным рабо-

чим движением выполняет в мировом масштабе ту же роль, что и национальные отряды рабочего клас­са в рамках отдельных капиталистических стран. Маркузе искусственно расчленяет мировую социа­листическую систему, относя страны, еще не достиг­шие высокого уровня экономического развития, к так называемым «бедным нациям», а развитые социали­стические страны, прежде всего Советский Союз,— к «богатым нациям» вместе со странами развитого капитала. В результате этой операции развитие ми­рового революционного процесса оказывается све­денным к борьбе «богатых» («нереволюционных») и «бедных» («революционных») наций, что характер­но для концепции, которую в ее основных моментах проповедуют и сторонники теории «конвергенции» из числа западных буржуазных идеологов и особенно рьяно маоисты и которая не имеет ничего общего с действительным ходом борьбы классов на междуна­родной арене. Маркузе использует тот реальный факт, что мировая социалистическая система форми­руется неравномерно (так как неравномерно разви­вается капитализм, в недрах которого вызревают предпосылки социализма), а эта неравномерность не­избежно порождает и различие форм борьбы, кото­рую ведут социалистические страны против миро­вого капитализма, и различие форм организации об­щественной жизни в этих странах. Но, переоценивая «имущественную» характеристику, он не хочет ви­деть объединяющей социалистические страны общ­ности социальных отношений и институтов. «Иму­щественный» базис, игравший решающую роль в ус­ловиях существования локальных государственных образований и недостаточного развития связей ме­жду странами, сам по себе не может «нейтрализо­вать» или коренным образом деформировать харак­тер общественных отношений. Материально-техни­ческая и политическая интеграция, идейное единство создают возможность «компенсации» отсутствую­щих в той или иной конкретной стране материаль­ных факторов социального прогресса благодаря на­личию последних в других странах и интернацио­нальному обмену услугами, в организации которого определяющая роль принадлежит уже характеру об­

щественных отношений. Таким образом, ход миро­вого революционного процесса определяется не «про­тивостоянием» «бедных» и «богатых» наций, не борь­бой «мировой деревни» против «мирового города», а борьбой объединенных сил мировой социалистиче­ской системы, международного коммунистического и рабочего движения и национально-освободительно­го движения против сил империализма. Всякая по­пытка умаления роли международного рабочего класса и мировой социалистической системы, всякая попытка противопоставления национально-освободи­тельного движения борьбе рабочего класса объектив­но способствует разобщению сил, ведущих борьбу за освобождение человечества от гнета капитала.

2.

<< | >>
Источник: Э.Я.БАТАЛОВ. ФИЛОСОФИЯ БУНТА. (КРИТИКА ИДЕОЛОГИИ ЛЕВОГО РАДИКАЛИЗМА). Издательство политической литературы. Москва - 1973. 1973

Еще по теме XX век: «отложенная» революция?:

  1. § 2. XX век — век социально-антропологической напряженности
  2. § 4. XX век как обретение всесторонности
  3. § 2. XIX век — время конституирования социальной философии
  4. Теория революции Ханны Арендт
  5. «ВИТАЛЬНЫЕ» РЫЧАГИ РЕВОЛЮЦИИ
  6. УТОПИЯ И РЕВОЛЮЦИЯ
  7. «Революция сознания»
  8. НАСИЛИЕ И РЕВОЛЮЦИЯ
  9. 2. Новый век и новый социальный заказ
  10. Гуляев Роман Владимирович. Революция или диктатура: Ханна Арендт и Карл Шмитт о сущности политического. Диссертация на соискание ученой степени кандидата философских наук. Москва, 2013, 2013
  11. Лекция одиннадцатая Продолжение размышления об антропогенезе. Неолитическая революция и вырождение отношения «Человек—Мир» в отношение «Субъект—Объект»