<<
>>

2. ТЕОРИЯ СПРАВЕДЛИВОЙ ВОЙНЫ И ЧРЕЗМЕРНЫЙ ОПТИМИЗМ

Хотя сравнение различных точек зрения на войну способствует улучшению нашего понимания традиции справедливой войны, тем не менее, применяя эту теорию, легко совершить ошибки. Две из множества подобных ошибок являются основными.

Первая основ­ная ошибка обусловлена чрезмерным оптимизмом. В этом случае от этической теории и, в частности, от теории справедливой войны ожидается слишком многое. Чрезмерно оптимистичные последо­ватели традиции справедливой войны полагают, что эта теория дает окончательные ответы на все этические вопросы, имеющие отношение к войне. Конечно, они признают, что наши знания об имеющихся фактах, необходимые для вынесения суждений, огра­ничены. Если какое-нибудь государство точно не знает, каково положение по ту сторону границы, оно не может найти разумные ответы на вопрос, что делать. Но оптимистичные теоретики спра­ведливой войны настаивают на том, что если бы было известно

достаточно обстоятельств, а столкнувшиеся с перспективой войны понимали бы сущность теории справедливой войны и, кроме того, если они при этом были еще и разумны, то в любом случае появились бы ответы на вопрос, что делать[524].

Истоки модели, которую используют в теоретическом рассуж­дении эти мыслители, — в так называемых точных и прикладных науках, где во многих областях физики и химии соединение теории и фактов дает точные ответы. Поэтому в данных областях можно делать прогнозы насчет точного местоположения какого-нибудь объекта или точного количества полученного в колбе жидкого вещества. По их предположению, все теории должны быть подоб­ны теориям точных наук, эти оптимистичные теоретики надеются, что подобные результаты должны давать и этические теории. Их теоретическая установка исходит из того, что, когда становятся известными факты («на входе»), либо теория справедливой войны и другие этические теории дают точные результаты («на выходе»), либо эти теории бессмысленны.

Ключ к пониманию того, что в этом оптимистическом взгляде на теорию что-то неверно, обнаруживается во многих примерах, обсуждавшихся в нашей книге. Вспомним колебания в суждениях, которые мы высказывали относительно советско-финской войны, относительно вторжения советских войск в Польшу в 1939 г. (глава III) или относительно ввода российских войск в Чечню (глава X). Кроме того, в этой книге содержатся два противореча­щих друг другу взгляда на войну НАТО в Косово (главы XI и XII). Даже если насчет фактической стороны этих примеров существует значительное единогласие, то в случае применения теории не следует никакого автоматического суждения. Почему это так, мы можем увидеть, если опять-таки внимательнее рассмотрим теорию справедливой войны и способ взаимосвязи элементов этой теории. Как мы уже видели, категория jus ad heliumэтой теории содержит шесть принципов (а именно: принципы правого дела, легитимной

власти, добрых намерений, вероятности успеха, соразмерности и крайнего средства). Различные элементы данной теории связаны друг с другом, поэтому значение перечисленных принципов невоз­можно полностью оценить независимо друг от друга. Например, принцип добрых намерений оценивается на фоне принципа право­го дела. Намерения являются добрыми, если они способствуют соблюдению принципа правого дела (например, при возвращении порабощенному народу его исконной территории). Подобным об­разом и принцип вероятности успеха, и принцип соразмерности учитывают выгоды и издержки войны на фоне того, что на первом месте находится цель вступления в войну (правое дело). Даже принцип крайнего средства можно понять только на фоне правого дела. Например, само по себе крайнее средство может оказаться той последней попыткой, которая отразит агрессию против госу­дарства-союзника. Хотя одни критерии или принципы зависят от других, при применении теории справедливой войны они тракту­ются так, будто они являются независимыми. Каждый принцип как таковой необходимо применять по отношению к военной обстановке в определенной последовательности.

Таким образом, для того чтобы вступление в войну было справедливым, государ­ственная власть должна преодолеть каждый из шести отдельных барьеров. Если хотя бы один из них не преодолен, войну нельзя считать справедливой.

Но почему не предположить, что такие колебания в суждениях и расхождения во мнениях о применении этих теорий нередки? Почему не предположить, что по поводу теории справедливой войны прав оптимист? Очень просто: потому что, как мы уже видели, ни один из этих принципов не устанавливается или не может устанавливаться в точности. Возьмем, к примеру, принцип правого дела. Нарушение политического суверенитета и террито­риальной целостности какого-нибудь государства — действие, ко­торое мы обычно квалифицируем как агрессию, — является одной из форм несправедливости. Если на страну совершено нападение, то она успешно преодолевает такой барьер, как принцип правого дела, и продвигается по пути к обоснованию вступления в войну. Но, как стало ясно при обсуждении этого принципа в главе I, существуют различные виды агрессии, вследствие чего возможно, что две участвующие в войне страны будут обвинять друг друга в агрессии. «Действительно, мы послали наши войска через границу,

так что в этом смысле мы агрессоры, но мы ведем себя «агрессив­но» против настоящего агрессора, который около 20 лет назад захватил ту территорию, которую мы теперь пытаемся потребо­вать обратно». Так кто же в данном случае агрессор? В этом случае слово «агрессия» двусмысленно (т.е. имеет два или более различных значения), но это не значит, что оно двусмысленно всегда. В большинстве ситуаций нет ни двусмысленности, ни не­определенности (т.е. когда нет четкой линии, отделяющей одно понятие от другого). Поэтому по поводу того, кто агрессор, в большинстве случаев не возникает сомнений. Но в самом понятии «агрессия» существует недостаток определенности, что во мно­жестве ситуаций создает проблемы. А это в свою очередь создает проблему для всех тех, кто полагает, что теория справедливой войны в соединении со знанием фактов автоматически дает ответы на все вопросы о том, как государство должно вести себя, столк­нувшись C возможностью войны.

Правое дело может быть связано не с агрессией, а с гумани­тарной необходимостью. Но здесь также есть неопределенность. Если какая-то страна намеренно или по недосмотру причиняет серьезный ущерб большой части собственного народа, то насколь­ко серьезным должен быть этот ущерб, чтобы была оправдана интервенция в эту страну? Сколько для этого должно пострадать людей? Теория об этом не говорит, потому что данный подприн­цип в рамках теории справедливой войны утверждается в самом абстрактном, т.е. неопределенном, виде. Например, две главы о Косово, помещенные в нашей книге, представляют собой разные точки зрения на эту проблему, что наглядно показывает, как неопределенность проявляется на практике.

Так же обстоит дело и с другими принципами. Если принцип добрых намерений в целом определяется как принцип, подтверж­дающий правое дело, то ответы на вопрос о том, при каких условиях соблюдается принцип добрых намерений, могут быть самыми разными. Одни считают, что добрые намерения не следует смешивать с намерениями, которые не связаны непосредственно с соблюдением принципа правого дела, даже если не предполагается намерения действовать несправедливо или безнравственно. Другие считают, что принцип добрых намерений можно соблюсти в слу­чаях, предполагающих смешанные намерения, если эти намерения, косвенно связанные с реализацией принципа правого дела, не

являются главным основанием для вступления в войну. Третьи применяют принцип добрых намерений еще более гибким образом. Они считают, что одного только наличия добрых намерений среди самых различных намерений в ходе принятия решения уже доста­точно для того, чтобы считать, что этот принцип соблюдается. Такая позиция близка к реализму, но не тождественна ему, поскольку с точки зрения теории справедливой войны наличие правого дела есть conditio sine qua non[525].В примере, рассматрива­ющем войну в Персидском заливе, где важную роль играли как суверенитет Кувейта, так и заинтересованность западных стран в нефти и их геополитические интересы, упомянутые три позиции привели к разным оценкам этой войны.

Согласно первой интер­претации того, как следует применять принцип добрых намерений, война в Персидском заливе, несомненно, была несправедливой, а согласно третьей интерпретации — справедливой. Если принцип добрых намерений применяется согласно второй интерпретации, то у сторонников теории справедливой войны могут быть разные мнения в зависимости от того, какое значение они придают геополитическим интересам и интересам энергетической безопас­ности западных стран.

В гл. VI мы отмечали, что крайнее средство может означать только крайнее разумное средство. Сколько средств должно ис­пробовать государство, прежде чем оно сможет сказать, что были исчерпаны все разумные альтернативы? В одних обстоятельствах этот принцип легче использовать, чем в других. Например, угроза атаки со стороны противника может пресечь какую-либо возмож­ность переговоров. Но могут быть и совершенно неоднозначные в данном плане ситуации. Ничуть не проще в этом отношении принцип соразмерности. Мы указывали в главах V и VII, посвя­щенных данным принципам теории справедливой войны, что прин­цип соразмерности не объясняет, каким должно быть соотношение между хорошими и плохими средствами — 50:50, 75:25 или какое- нибудь другое. Как мы увидим далее, то же можно сказать и в отношении принципа вероятности успеха.

Вопросы вызывает даже принцип легитимной власти. Этот принцип хорошо функционирует в том случае, когда мы размыш­

ляем о межгосударственной войне в мире, состоящем из суверен­ных государств. Когда две страны или более приближаются к состоянию войны, можно относительно просто применить прин­цип легитимной власти. Народы хорошо знают, кто их лидер, и законным путем определяют, какой из этих лидеров ответствен за объявление войны. В Уставе ООН установлены ясные правовые нормы относительно применения силы. Но все усложняется в том случае, когда рассматривается гражданская или партизанская война. При каких условиях антиколониальные, сепаратистские или революционные движения удовлетворяют требованиям прин­ципа легитимной власти? В каких случаях Совет Безопасности ООН или отдельное государство может во имя гуманитарных целей нарушить принципы суверенитета и невмешательства? Не­которые сложные случаи пограничных разногласий остаются не­решенной проблемой как для специалистов по международному праву, так и для специалистов-этиков, занимающихся проблемами международных отношений.

Легко понять источник этой проблемы. Теория справедливой войны является результатом длительной исторической традиции. Она, как и принцип легитимной власти, была разработана в сочинениях Августина Блаженного, жившего в одной из провин­ций Римской империи. Благодаря перетолкованию Священного Писания Августин дистанцировался от пацифистской христиан­ской традиции. Принцип легитимной власти в его понимании был одним из принципов, подразумевавших легитимацию и ограниче­ние применения политическими властями силы без отказа от религиозных обязательств христиан перед Богом и человечеством. Возникновение в XVIII в. Вестфальской системы суверенных го­сударств отражало сдвиг от преданности религиозному авторитету Церкви к преданности политической власти государства. Этот сдвиг нашел свое дальнейшее выражение в секуляризации тради­ции справедливой войны. В то время как в христианском учении о легитимном применении силы решался вопрос о том, как снять напряжение между политической и религиозной преданностью, в традиции справедливой войны в ее секуляризованной форме ре­шался вопрос о том, как преданность государству привести в соответствие с преданностью человечеству.

Именно с тех пор теория справедливой войны стала помогать одному государству противостоять угрозе и реальности войны при

столкновении с другим государством. В основном теория справед­ливой войны воспринимается как теория, имеющая отношение к сфере межгосударственных конфликтов. Но эту теорию можно применять также и к внутригосударственным конфликтам. В этом случае многие критерии остаются неизменными, поскольку они применимы к любой войне и любой военной обстановке. Напри­мер, сецессионистское движение может ссылаться на принцип правого дела (в частности, в форме борьбы с угнетением и эксплу­атацией со стороны колониальной власти) так же легко, как национальное государство (в форме преодоления последствий про­изошедшей в прошлом агрессии). Подобным образом повстанчес­кая группировка может ссылаться на принцип крайнего средства так же, как это делает национальное государство. Развязывание партизанской и (или) гражданской войны не будет обоснованным, если эта группировка не испробовала (все) остальные средства для преодоления той несправедливости, которую она стремится пре­одолеть. То же относится и к принципам соразмерности и добрых намерений. Они применяются по отношению к повстанческим войнам точно так же, как к войнам между государствами. А прин­цип вероятности успеха может стать несколько менее строгим (см. гл. IV и обсуждение темы, посвященной Кубе), т.е. прежде чем повстанческая группировка начнет использовать силу, она, по-ви­димому, не должна демонстрировать в той степени, что постоян­ное правительство, свою разумную надежду на успех. Кроме того, любая повстанческая группировка может применить большую часть принципов jus ad helium,как и jus in bello,поэтому она сталкивается в основном с теми же препятствиями в обосновании военных действий, что и любое национальное государство. Даже несмотря на то что повстанческие, партизанские или какие-либо другие нестандартные группировки варьируются по форме, все же их действия попадают под большинство ограничений теории спра­ведливой войны.

Это положение в принципе такое же, что и в части jus in hello теории справедливой войны. Поскольку принципы различия и соразмерности были кодифицированы в международном гумани­тарном праве, появилась ясность относительно того, как их ис­пользовать в отношении военных преступников. Но в некоторых случаях применение части принципов jus in helloтеории справед­ливой войны все еще осложняется их двусмысленностью и неоп­

ределенностью. Война НАТО в Югославии обосновывалась поли­тическими аргументами, взятыми из традиции справедливой войны, но эта традиция дает также серьезные аргументы и в пользу критической оценки того способа, каким велась эта война. В гл. VIII о принципе различия и в главе XI о Косово указывалось на противоречие между оправданием этой войны в гуманитарном отношении и политическим решением, принятым руководством НАТО, которое обязывало своих пилотов летать в небе Югославии на безопасной высоте. Это решение подвергало опасности тот самый народ, который НАТО стремилась спасти. Оно предпола­гало большую опасность для жизни гражданского населения Сер­бии и Косово, что, как можно заметить, вступает в противоречие с принципом различия, требующим сведения к минимуму потерь среди гражданских лиц. Но эта критика основывается на конкрет­ной интерпретации долга солдат на поле боя, интерпретации, которая не обязательно разделяется всеми сторонниками теории справедливой войны. Кроме того, если во всей теории справедли­вой войны обнаруживаются неопределенность и двусмысленность, становится очевидно, что эту теорию невозможно применить по отношению ко всем или почти ко всем военным ситуациям, как можно применять во всех ситуациях естественно-научные теории (из области физики и химии).

<< | >>
Источник: Нравственные ограничения войны: Проблемы и примеры / Под общей редакцией Бруно Коппитерса, Ника Фоушина, Рубена Апресяна. — M.: Гардарика,2002. — 407 с.. 2002

Еще по теме 2. ТЕОРИЯ СПРАВЕДЛИВОЙ ВОЙНЫ И ЧРЕЗМЕРНЫЙ ОПТИМИЗМ:

  1. 4. ТЕОРИЯ СПРАВЕДЛИВОЙ ВОЙНЫ
  2. 5. ВОПРОСЫ ТЕРМИНОЛОГИИ: СПРАВЕДЛИВОСТЬ, ВОЙНА И ТЕОРИЯ
  3. 3. ЧРЕЗМЕРНЫЙ ПЕССИМИЗМ
  4. Научно-технический оптимизм и пессимизм
  5. Оптимизм и пессимизм по отношению к социально-историческому прогрессу
  6. Глава 1. ОПТИМИЗМ И ПЕССИМИЗМ В ФИЛОСОФИИ ТЕХНИКИ
  7. § 4. Современные концепции справедливости
  8. § 2. Понятия объективной и субъективной справедливости
  9. 4. УНИВЕРСАЛЬНАЯ ТЕОРИЯ?
  10. ДЕЙСТВИЯ ВО ВРЕМЯ ВОЙНЫ
  11. 1. НАЧАЛО ВОЙНЫ
  12. § 3. Исторические виды справедливости
  13. § 5. Понятие процедурной справедливости и ее разновидности