<<
>>

Свобода, равенство и власть в либеральном консерватизме Гизо.

Государственная деятельность и философская теория Франсуа Гизо сочетали в себе как либеральные, так и консервативные ценности. Политический и экономический либерализм в синтезе с социальной консервацией создали неповторимую идеологию орлеанизма, или либерального консерватизма[756].

Обращение к традиционным для французского интеллектуального и политического поля проблемам свободы, равенства и власти в работах Гизо позволит реконструировать важный раздел либерально-консервативной мысли.

Для Гизо свобода подразумевает свободу выбора, свободу слова, свободу совести, свободу прессы, гражданское равенство[757]. Философ называет свободу главной целью всех политических потрясений, которые пережила Франция с 1789 г. По его мнению, к появлению политической свободы, призванной оберегать все прочие свободы, вела сама логика развития французской цивилизации, и этот путь не имел альтернатив[758].

Либерально-консервативный синтез в политической философии Гизо становится очевидным при обращении к категории свободы. Свобода - основополагающая идея либерализма - невозможна без порядка, а порядок невозможен без сильной центральной власти («Свобода и порядок» - девиз орлеанистов). Для создания фундамента свободы необходимо конституционное правление, гарантирующее права граждан, а «яростные декламации, чрезмерные амбиции, дух враждебности» ведут к угнетению[759]. Цель всякого правления заключается в достижении безопасности настоящего, которая подготавливает и гарантирует безопасность будущего[760]. Находясь в отставке и вспоминая о своей жизни в политике, Гизо писал в мемуарах: «Я защищал попеременно, то свободу против деспотизма, то порядок против революционного духа - две великие вещи, которые, собственно говоря, составляют одну, потому что разделение их губит и ту и другую. Пока свобода не отрешится окончательно от

революционного духа, а порядок от деспотизма, Франция будет переходить от кризиса к кризису, от ошибки к ошибке»[761].

Французский мыслитель убежден, что во время реакции в опасности находится не только свобода, но и сама власть[762]. Примирение власти и свободы помогает в борьбе с экстремистскими силами, цель которых не допустить подобного союза: правые (роялисты) посягают на свободу, которая кажется им непомерно большой, левые (революционеры) посягают на власть, которая видится им чересчур сильной[763]. Политическая борьба порождает столкновение страхов, идентичных по своему источнику, но разнящихся по своим последствиям. Власть должна даровать людям безопасность и успокоение, получение которых делает граждан трудолюбивыми и усердными по отношению к государству[764]. Создание социальной и политической опоры правительства является сложным и кропотливым делом, успех которого зависит от союза между властью и гражданами[765].

Свобода может быть ограничена, если ставит под угрозу порядок или «нормальное существование» государства, - мысль эта развита Гизо со всей обстоятельностью в большой статье «Некоторые соображения по вопросу свободы прессы»[766]. Философ доказывает преимущества «тишины, порядка и стабильности» и говорит о необходимости благоразумных гарантий этого порядка, а также указывает на гибельные последствия, вытекающие из его нарушения. Свобода прессы оправдана только в развитом обществе, она всегда будет большим испытанием как для правительства, так и для граждан, потому что может вооружить анархию или тиранию: «Свобода прессы - это не государственная власть, не представительница общественного разума, не верховный судья; это просто право граждан высказывать свое мнение о государственных делах и об образе действий правительства. Право это могущественно и почтенно, но по существу своему высокомерно, и для того, чтобы оно всегда оставалось спасительным, общественные власти должны не склоняться перед ним, а налагать на него ту серьезную и постоянную ответственность, которая должна лежать на всех правах для того, чтобы они не сделались сначала мятежными, а потом тираническими»[767].

То есть либеральный консерватизм Гизо предполагает гражданский контроль за правами, в том числе за свободой

прессы, который имел бы возможность лишить прав силы, стремящиеся к анархии или деспотизму.

Гизо, как и многих современных ему политических мыслителей, волнует не столько проблема освобождения личности от деспотического гнета государства, сколько проблема соотношения политической и социальной сфер общества, их взаимодействия и взаимопроникновения[768]. Либеральный консерватизм как центристское движение, выступает за компромиссное решение социально-политических проблем. Это движение принимает послереволюционное общество, но пытается сформировать его управление на основе рациональных принципов, отличных от теорий просветителей и революционеров[769]. По мнению Гизо, для создания сильного государства после революционных потрясений необходимо, чтобы травмированное революцией общество пребывало в мире с самим собой: слабые должны отказаться от претензий на прошлое и сумасбродных планов на будущее[770]. Таким образом, «слабыми» являются крайние силы, в посленаполеоновской Франции это ультрароялисты и республиканцы.

Экстремизм препятствует социальной эволюции и может погубить в зародыше «развитие общественного здравого смысла», а внепарламентские формы политической борьбы всегда деструктивны. Так, революционная Франция могла заняться размеренной и кропотливой работой, избежать потрясений, но «взявшийся за оружие Старый порядок отбросил страну на путь хаоса, насилия и мрака»[771]. Экстремизм не извлекает уроков, отвергает опыт, что подтвердилось в 1814 г. Во времена Империи сторонники Старого порядка были счастливы получить передышку, но в первые годы Реставрации они возобновил войну, считая себя в состоянии одержать победу. Однако радикальное правление никогда не сможет достичь свободы и порядка, потому что опирается ничтожно узкую социальную базу, интересы представителей которой чужды обществу в целом.

Существование экстремистов во власти и обществе, по мнению Гизо, создает постоянную напряженность и угрозу как внутренней, так и внешней войны.

Эти силы не удовлетворены своим положением, они считают себя обделенными историей. С одной стороны всегда находятся реваншисты, а с другой - революционеры: «Людей Старого порядка революция лишила власти, поэтому власть и должна быть им возвращена; погибло их состояние - это состояние должно снова вернуться к ним»[772]. Революционеры, наоборот,

считают, что власть и собственность, вырванные из рук Старого порядка должны оказаться достоянием широких масс. А поскольку власть, авторитет и привилегии не существуют вне их обладателей, то все это нужно отнять силой у нынешних их владельцев, а что это, как не война - «одна из тех войн, что потрясают общество до основания даже тогда, когда они уже перестали 773

волновать его поверхность»[773].

Гизо считает, что борьба с экстремистами оправдывает временное ограничение свобод всех граждан. Если страна испытывает потребность в урегулировании своих дел, в создании государственной системы и одновременно она должна отразить врага, стремящегося захватить ее землю и принадлежащие ей средства, чтобы возвести на этой земле свое собственное здание, то государство одновременно должно обустраиваться и защищаться, испытывая потребность в войне и мире. Однако обе эти потребности находятся в противоречии и составляют друг другу препятствие. Государство, имеющее свободу печати, предоставляет ее всем гражданам, поскольку именно в этом заключается сущность конституционных свобод. Свободой печати завладевают и экстремисты, ведущие скрытую или явную войну с законным правительством. Используя равные условия, они атакуют правительство и справа, и слева[774]. Так французские ультрароялисты в первые годы Реставрации, не лишенные талантливых публицистов, получили мощное оружие, которым атаковали государственный порядок и поставили под угрозу само его существование. Они даже превозносили свободу печати, используя ее для яростных нападок не только против администрации и государства, но и против самого общества, его принципов, его организации, главных особенностей его развития.

Общественное мнение разделяется, а атмосфера электризуется. Гизо резюмирует, что в пользе такой свободы усомнится множество мирных граждан, «людей, чуждых каким бы то ни было партиям»[775].

Все сказанное относительно свободы печати Гизо распространяет и на прочие свободы. По его мнению, поспешное и бездумное создание условий для всевозможных свобод, призванных защищать граждан от злоупотреблений правительства, может вооружить и необычайно усилить экстремистов. Свободы нужно защищать от радикалов и не допускать, чтобы последние обладали всей полнотой гражданских прав, иначе осуществление свобод обернется опасностью для всего общественного строя[776].

Экстремизм будет существовать всегда, но Гизо предлагает метод максимального ослабления и изоляции радикалов - создание широкой социальной опоры правительства в лице

среднего класса, в который не попадают аристократия и беднейшие слои населения (наемные рабочие и крестьяне). Идея среднего класса, обладающего определенным интеллектуальным уровнем и имуществом, как гаранта стабильности - это сущность социальной концепции либерального консерватизма[777].

Решение проблемы соотношения власти и общества связывалось Гизо и многими его единомышленниками с судьбой Революции во Франции. Если Констан рассматривает этот вопрос в контексте событий 1789-1794 гг., то Гизо обращается к нему на материале посленаполеоновского периода. Мыслитель убежден, что противоречия между властью и обществом возникают в неправильно организованных государственных механизмах, по сути же социальная и политическая сферы едины. Либеральный консерватизм предполагает взаимодействие сферы социального (лучших ее представителей - среднего класса) и политического посредством представительного правления, превращаясь тем самым в политическую технологию. При представительном правлении государство (власть) обращается к обществу при поиске средств правления. Подобный диалог стал возможен вследствие появления эклектичного, деперсонифицированного (классового) и нераздробленного (на аристократию и народ) общества.

В новых условиях власть не является внешней по отношению к обществу. Гизо констатирует появление модерного общества (не вводя соответствующего понятия), утверждая единство социума и власти. М.М. Федорова пишет, что это общество, в котором переплетены мнения, страсти, интересы, и политическая власть в нем эффективна только тогда, когда взаимодействует со всеми этими элементами, определяющими поведение масс[778]. Политическую власть, интегрированную в общество, Гизо называет социальной властью. Она пользуется средствами правления, заключенными в самом обществе и поэтому взаимодействует со всей массой граждан.

Вместе с тем Гизо выступает за сильное государство, которое способно не только декларировать, но и обеспечивать свободы, а также оберегать их от злоупотреблений радикалов, особенно в периоды, когда свободы только распространяются в обществе. Власть должна дать гражданину успокоение: «.если человек видит, что власть ежесекундно может быть захвачена врагом, то он станет по отношению к власти трудновосприимчивым и скупым; со всей скаредностью будет он отмерять ту помощь, что власть требует от него. Очень скоро либо по расчету, либо инстинктивно, но следуя неумолимому ходу событий, такой человек

будет игнорировать наиболее законные потребности власти, откажет ей в необходимой поддержке и, в конце концов, быть может, начнет трудиться над ее разрушением»[779].

Государство, согласно Гизо, самый важный политический субъект. Задачи государства огромны, для их выполнения нужны силы и полномочия, которые находятся в различных институтах и закрепляются законами. Любыми законными способами власть должна получить достаточные полномочия: «Спорьте, торгуйтесь, неважно, - так или иначе власть должна быть вооружена и поддержана»[780]. Однако в новом обществе власть по природе своей не узурпирующая, а социальная, уходящая корнями в общество, которое она оберегает.

Гизо не связывает свободу с определенным политическим строем или конкретными институтами, наличие или отсутствие которых могло свидетельствовать о ее наличии или отсутствии: «Для появления политической свободы, в зависимости от времени и места, требуются разные условия»[781]. Формы государственного устройства, располагающие к зарождению свободы, могут быть разнообразными: от монархии до республики[782]. Большое влияние имеют социальные факторы, а также особенности внутренней и внешней политики. Познакомившись с «Демократией в Америке» Токвиля, Гизо в целом согласен с выводами младшего современника и доказывает, что свобода не исключительно американское явление, и она мало связана с политической организацией Соединенных Штатов и республиканской формой государственного устройства. В качестве аргумента он приводит опыт Англии, где при монархии возникла и получила развитие политическая свобода: «Политическая свобода равно существует в Англии и Соединенных Штатах Америки при различных формах правления и институтах. В одной стране она родилась при республике, в другой - под эгидой монархии»[783]. Однако демократическое устройство, искусственно уравнивающее людей, скорее приведет к анархии или тирании и погубит свободу[784].

Проблема равенства была одной из самых дискуссионных во французском политическом поле со времен Революции. Гизо признает значимость Декларации прав человека и гражданина, а также влияние традиции Просвещения. «Все люди одной природы и, следовательно, равны. и обладают правами, принадлежащими человеку» в силу его естественного состояния: «Таким

является внутреннее право на свободу совести и большая часть гражданских прав, как право собственности и все права, из него вытекающие»[785].

Однако Гизо отмечает, что главным образом речь идет о равенстве перед законом, потому что всеобщее равенство сделало бы невозможной свободу. Мыслитель предпочитает использовать не понятие «равенство» (egalite), а понятие «неравенство» (inegalite). Вслед за Монтескьё и Констаном Гизо говорит о разной степени природной одаренности людей и всеобщем интеллектуальном неравенстве: «Это неравенство - первая подлинная причина социального неравенства», потому что более образованные люди лучше подготовлены к государственной деятельности и ведению дел в целом. Положение человека в этой иерархии зависит от воли Провидения, а также от «интеллектуальных и моральных способностей каждого»[786]. Подобное неравенство является не тормозом, а источником прогресса, потому что стимулирует людей к самосовершенствованию, на нем зиждется конкуренция: «Власть. и все средства к ее приобретению, как богатство, способности, наука, происходят из естественного неравенства, которое развилось и принесло плоды»[787]. Конкуренция же позволяет наиболее способным и достойным стать обладателями этих сокровищ.

Гизо категорически против теорий и попыток уничтожения «естественного неравенства», он убежден, что их итогом станет деградация экономическая, политическая и социальная. Он переносит некоторые важнейшие принципы экономического либерализма А. Смита в политическое поле. Гизо солидарен с английским экономистом в признании социальной пользы индивидуального эгоизма, потому что от поддержки этого состояния «зависит прогресс и постепенное улучшение человеческого рода», тормозить же естественное неравенство «означает отрицать волю Бога и поднимать на нее кощунственную руку»[788].

Таким образом, политическая теория Гизо предполагает существование естественного и искусственного неравенства. Последнее закрепляется в законах и привилегиях, и оно противно природе, потому что его создатели и защитники претендуют на то, чтобы играть роль Провидения, распоряжаясь судьбами людей. К тому же искусственное неравенство неизбежно будет заменять собой или сглаживать неравенство природное, что повлечет все негативные последствия, о которых сказано выше. Данная политическая теория является завершением исторической концепции классовой борьбы. Гизо убежден, что это противостояние конечно, и момент установления политического равенства и естественного (божественного) неравенства

станет временем наступления всеобщего социального мира, завершится многовековая борьба «победителей» и «побежденных»: «В лоне закона, и только там, может прекратиться

789

противостояние двух рас, двух народов.»[789].

Итак, Гизо констатирует всеобщее естественное неравенство людей, которые обладают различными способностями, талантами, навыками, задатками, добродетелями, также неодинаковы их физические силы и здоровье. Философ полагает, что считать людей равными - не просто заблуждение, но ошибка, способная остановить прогресс. Равенство посягает на своеобразие отдельной личности, отказывает людям в праве обладать индивидуальным талантом. В обществе существуют права, которые распределяются или присваиваются согласно неравенству и по заслугам каждого человека, что дает стимулы для развития социального организма и «является одним из факторов, формирующих настоящее общество»[790]. К перечню этих прав принадлежат и некоторые политические, в том числе избирательное право.

Гизо являлся соавтором закона «Об избирательной системе» от 5 февраля 1817 г., согласно которому для участия в выборах устанавливался высокий имущественный ценз. Главная идея закона, по мнению Гизо, заключалась в том, чтобы не допустить второго рождения революционного порядка и закрепить порядок конституционный, поскольку с 1789 г. «право всеобщей подачи голосов было во Франции только орудием разрушения или обмана: разрушения - когда оно действительно отдавало политическую власть в руки толпы; обмана - когда оно служило к уничтожению политических прав в пользу неограниченной власти, сохраняя посредствам мечтательного вмешательства народа наружный вид избирательного права»[791]. Творцы избирательной системы 1817 г., в том числе Гизо, хотели «выйти, наконец, из этой рутины насилия и лжи, ввести политическую власть в ту область, в которой естественно, независимо и разумно господствуют консервативные интересы общественного порядка.»[792]Новая избирательная система сосредоточила власть в руках ста сорока тысяч избирателей, представителей «среднего класса», обладавших собственностью.

Гизо поддерживал Хартию, установившую высокий избирательный ценз (имущественный и возрастной) как для активных, так и для пассивных граждан. Для того чтобы быть избранным в палату депутатов, необходимо было достичь возраста 40 лет и платить не менее тысячи франков прямых налогов в год (ст. 38: «Никакой депутат не может быть допущен в палату, если он не имеет сорокалетнего возраста и не платит тысячи франков прямых

налогов»[793]). Для участия в выборах депутатов в качестве избирателя необходимо было достичь возраста в 30 лет и платить не менее 300 франков прямых налогов (ст. 40: «Избиратели, участвующие в выборах депутатов, не могут иметь права голоса, если они не платят прямых налогов в размере трехсот франков и если они имеют менее тридцати лет от роду»[794]). Более того, Гизо предлагал вслед за Руайе-Колларом проводить выборы только в крупных городах департаментов. В сочетании с имущественным цензом эта мера делала бы ведущей политической силой так называемый средний класс - главную социальную силу с точки зрения либерального консерватизма[795].

3.4.

<< | >>
Источник: Матвеев Сергей Рафисович. Философские истоки французского либерального консерватизма (Ф. Гизо, А. Токвиль). Диссертация на соискание учёной степени кандидата философских наук. Москва - 2014. 2014

Еще по теме Свобода, равенство и власть в либеральном консерватизме Гизо.:

  1. Соотношение свободы и равенства в либеральном консерватизме Токвиля
  2. Глава 3. Философия либерального консерватизма Франсуа Гизо
  3. Матвеев Сергей Рафисович. Философские истоки французского либерального консерватизма (Ф. Гизо, А. Токвиль). Диссертация на соискание учёной степени кандидата философских наук. Москва - 2014, 2014
  4. Глава 5. Философия либерального консерватизма Алексиса де Токвиля
  5. Концепция среднего класса как социальной опоры либерального консерватизма
  6. Политическая карьера Гизо
  7. Историософия Гизо
  8. Истоки мировоззрения Гизо
  9. Система понятий в философии Гизо
  10. 3. Формирование культуры толерантности в контексте развития европейской либеральной мысли Нового времени
  11. Проблема суверенитета в философии Гизо
  12. 1. Толерантность как ценность либерального социально­политического порядка