<<
>>

Социальная реальность Реставрации и Июльской монархии

Со времен создателей концепции модернизации в социологии (Б. Мур, Р. Бендикс, С. Липсет, И. Валлерстайн, Ш. Айзенштадт, М. Манн и др.)[235], и отчасти в философии (Л. Штраус)[236], невнимание к историческому материалу и социальным контекстам приобрело характер тревожного и устойчивого явления.

Однако пренебрегая данным пластом информации, мы рискуем упустить реальные мотивы и цели интеллектуалов - тех же философов и социологов, - а задаем их сочинениям наши вопросы, с позиций современных проблем и принципов. Результатом а-исторического подхода могут стать только рафинированные концепции «чистого знания», типологии и классификации, которые оторваны от реальности и малопригодны даже для реконструкции интеллектуального ландшафта, поскольку создают схематичное представление о нем.

Принято считать, что дисциплинарный разлад между историей и философией имеет глубокие корни. В данном случае важно, что философия стремится апеллировать к неизменным универсальным принципам, а история показывает, что многие принципы изменчивы и носят сенсибилизирующий характер. В связи с этим, влиятельный политический мыслитель, Лео Штраус говорил об истории и историзме как причине смерти политической теории и политического мышления: «Не может быть естественного права, если нет неизменных принципов справедливости, но история показывает нам, что все принципы справедливости изменчивы»[237]. Штраус, как неокантианец, ищет неизменные истины политики и морали, исключая историю из этого процесса. Но в то же время он признает, что «естественное право не будет известно повсюду: нельзя же ожидать от дикарей сколько-нибудь истинного знания естественного права», а «в разные времена и в разных странах имеют место разные

238

представления о справедливости».[238]

Франклин Анкерсмит, критикуя Штрауса, подчеркивает, что история для Гегеля, Маркса, Конта, Спенсера, Вебера перестает быть всего лишь контекстом, но «делается сутью политической мысли»[239].

Однако против формального признания заслуг классиков в деле

работы с историческим материалом выступает Клод Лефор. Он не сомневается в том, что осмысление политики в наше время требует чувствительности к историческому, но это не отменяет, а «делает более необходимым отказ от гегелевской или марксистской фикции истории»[240], которая объявляется «существенной» и «значимой» лишь в силу авторитета классиков. Эта проблема выводит нас к ответу на важный вопрос, который, наверняка, мучает многих исследователей, работающих с малоизвестными персонами: зачем нужно читать теоретиков «второго ряда», работы которых не признаны классическими и выходят за пределы канона? Ответ может состоять из нескольких пунктов. Во-первых, такое знакомство позволит отказаться от формальных (ленивых) выводов, в которых, словно по инерции, классикам несправедливо приписываются заслуги, на получение коих они и не собирались претендовать. Во-вторых, чтение авторов «второго ряда» содержит серьезный когнитивный потенциал, способный, если не расширить канон и обнаружить новые научные горизонты, то обогатить и уточнить наши знания о конкретных проблемах, а также удивлять. Таким образом, нужно набраться смелости видеть за деревьями лес.

Политические идеи формируются при определенных обстоятельствах и несут на себе печать общественных потребностей их вызвавших. Именно поэтому нельзя отрывать политическую мысль от условий и среды, в которой они зародились и получили свое развитие. Каждое завоевание политической мысли является не только следствием внутренних изменений, связанных с развитием политического разума, но и результатом зарождения новых исторических условий[241]. И.К. Пантин справедливо замечает, что на каждом крупном переломе европейской истории политические направления как бы заново вынуждены утверждать свою идентичность и каждое данное состояние идеологии может быть объяснено лишь исторически, как момент идейного движения, вбирающего в структуру идеологии экономические и общественно-политические сдвиги[242].

Имея опыт малоизвестной политической философии эпохи Реставрации, трудно считать истины истории и политической теории несовместимыми, потому что либеральная и консервативная мысль того времени стремилась усвоить уроки истории Французской революции, в связи с чем была обнаружена нехватка средств для истолкования прошлого и начало меняться проблемное поле политической теории. Немаловажно и то обстоятельство, что история, особенно во Франции, с XIX в. начала оказывать значительное влияние на политическую мысль, многие известные историки занимали высшие государственные

должности[243], а политическая философия приняла во внимание, как никогда, историческое измерение своих проблем. Интеллектуалы посленаполеоновской Франции в отличие от просветителей не были «фантастами», они мыслили в рамках установившейся в стране системы отношений гражданина и власти - конституционной монархии, а также искали ответы на самые важные политические вопросы, отталкиваясь от исторического измерения. Эти люди примирили философский априоризм и присущее историческому подходу уважение к неустранимой сложности фактов, избежав конфликта несовместимости вневременных ценностей и исторических измерений.

О важности реконструкции исторического контекста говорит сам предмет нашей работы. История идей, по мнению многих современных исследователей консерватизма, не является наиболее подходящим или даже достаточным инструментом, способным пролить свет на политическую философию правого толка[244]. Дело в том, что консерватизм связан с практикой генетически, что придает теории почти физическую осязаемость исторических изменений. Достаточно обратиться к истокам консервативной мысли, берущим свое начало в критике исторических перемен, связанных с Французской революцией. Кори Робин справедливо заметил, что предметом гордости консерваторов со времен Бёрка было представление о непосредственном, зависящем от обстоятельств характере их типа мышления. В отличие от своих противников слева, консерваторы не имеют готовых теорий и планов вплоть до конкретных событий, они «читают ситуации и обстоятельства, а не книжные тома»[245].

Таким образом, консервативное мышление не просто чрезвычайно восприимчиво к трансформациям исторического контекста, а напрямую зависит от них.

Исследование в области политической философии особенно требует релевантных сведений относительно политического контекста интеллектуального производства, поскольку невозможно изучать историю политических доктрин в отрыве от истории политических институтов. Это доказывает и индивидуальный исследовательский опыт некоторых философов[246], правоведов[247], социологов[248]. В частности, Гаэтано Моска в своих лекциях утверждал: «Мы не сможем хорошо осознать ту или иную доктрину, игнорируя тот тип политической организации, которому она соответствует с целью либо его защиты, либо его

свержения»[249]. Другими словами, без точного знания политической организации данной эпохи и данного народа едва ли достижимо точное знание тех доктрин, которые у этой общности сформировались.

Политическое действие требует не только адекватной оценки своего контекста: нередко, пусть и не всегда, оно преследует в качестве цели реализацию некоторых политических идеалов и идей, оторванных от исторической реальности в целом. Говоря о проблеме применения политического идеала к ситуации, в которой действует политик, Франклин Анкерсмит задается вопросом: «Как сопоставить свободную от контекста и весьма определенную цель с данной сложной социальной реальностью?»[250] Голландский историк считал это равносильным требованию подобрать «правильные слова» после прослушивания «Высокой мессы» Баха[251], т.е. для решения подобной проблемы нет правил применимых во всех обстоятельствах.

Сегодня принято говорить о появлении значительного зазора между пространством идей и сферой политической практики[252]. Однако если даже согласиться с этой позицией применительно к актуальной повестке, то двумя столетиями ранее положение было диаметрально противоположным: политические мыслители всегда отталкивались от реальных и актуальных ситуаций, целей участников процесса, а традиционная связь между доктринами, политическими институтами и социальной реальностью была особенно тесной.

Проблемное поле французских философов первой половины XIX в. формировалось, на основе осмысления новой исторической действительности, созданной революцией, а результатом их деятельности становилась не только выработка концепций и теорий, но и реализация их на практике. Сами сочинения мыслителей обладают ситуационным характером, сочетая в себе историософскую рефлексию, опыт государственной деятельности и претензию воздействовать на изменение политической системы. Дистанция между учеными и политиками часто была незначительной, а на уровне их социальных сетей представляется возможным обнаружить совпадение этих ролей у одного человека.

Не стоит забывать о дисциплинарном родстве истории и политической философии, важность которого отмечает Ф. Анкерсмит, подчеркивая, что «самые убедительные исторические сочинения вдохновлены и проникнуты наилучшими политическими идеалами и

ценностями»[253]. А. Руткевич в свою очередь напоминает, что «любая разработанная идеология предполагает некую историческую модель, объединяющую прошлое, настоящее и будущее»[254].

Легальное политическое пространство посленаполеоновской Франции состояло из ядра и периферии и было ограничено формально - нормативно-правовыми актами и неформально - политической ситуацией в целом. Ядро легального политического пространства формируется из позиций в органах законодательной и исполнительной власти, а периферия - из политических объединений, не находящихся во власти, но признаваемых властью. Степень вхождения той или иной «партии»[255] в это пространство определяет методы ее борьбы и дух всего пространства. Социальные сети политиков отличает высокая динамика, поскольку их формирование зависит как от волеизъявления избирателей, так и от исторических обстоятельств, поэтому мы попытаемся проследить общую динамику трансформации позиций в данной сети, являющейся «действующим лицом на исторической сцене»[256].

Общая ориентация политического пространства в исследуемый период задавалась комплексом общепризнанных политических идей: равенство всех перед законом, неприкосновенность личности, свобода печати, вероисповедания, участие граждан в законодательстве, независимость суда и т.д.

Эти начала, ставшие результатом сложнейших исторических процессов, активная фаза которых пришлась на период 1789-1799 гг., не могли принципиально оспариваться ни одной политической силой, не желавшей занимать маргинальные позиции, поскольку «с 1789 г. начала учредительного собрания были в умах всех и служили основой всем учреждениям. Наполеон временно заслонил эти идеи блеском своего царствования и военными успехами. После его падения образовались те государственно­правовые принципы, из которых сложилось политическое миросозерцание французского общества в канун Реставрации»[257]. Подобные требования подпитывались и симпатиями, которыми пользовался во Франции английский политический строй: «Питавшие ненависть к Наполеону и желавшие конституции имели перед глазами готовый образец в государственном строе Англии и той единственной конституции, которая противостояла разрушительному действию времени и испытаниям последних эпох и которой приписывали процветание Англии»[258].

В первые годы Реставрации во Франции не было политических партий в традиционном смысле этого слова. Это приводило к путанице, при которой публицисты относили роялистов- конституционалистов к ультрароялистам и т.п., с этой же сложностью позже столкнулись исследователи[259]. Нам кажется, что идентифицировать позиции политических деятелей проще, если разделить эпоху Реставрации на два этапа. Во-первых, канун восстановления монархии и период выработки конституционной хартии, которая установила рамки легального политического пространства. Во-вторых, правление Людовика XVIII и Карла X. На первом этапе политические силы предлагается дифференцировать по отношению к конституционной Хартии 1814 (1815) г. и механизмам ее принятия, на втором - ключевой проблемой становится расширяющийся зазор между принципами, декларируемыми в конституции, и политической практикой систем Людовика XVIII и Карла X.

Функционирование политической системы Реставрации и Июльской монархии тесно связано с ключевым нормативно-правовым актом эпохи, его структурой и содержанием, которые отразили дух времени. Отношение к нему со стороны государственной власти, политических партий, клубов и общества в целом позволяет маркировать границы легального политического пространства. Такое положение вещей объясняет исключительную важность подробного анализа обстоятельств - во многом символичных - принятия конституционной Хартии 1814 г.

Подробные записи относительно первого этапа этих событий - выработки сенатской конституции - оставил в своих воспоминаниях Этьен Дени Паскье, отметивший необычайную поспешность, с которой сенат составил проект конституции. Третьего апреля состоялось первое совещание для его обсуждения у Талейрана, а шестого апреля текст конституции был принят сенатом и опубликован. Столь скорый результат интересен уже потому, что 3 апреля Леберн, которому было поручено составление проекта, явился на совещание с первой конституцией Франции 1791 г., мотивируя свое предложение тем, что едва ли возможен лучший образец подобного акта[260]. Однако конституция 1791 г. была неприемлема для сенаторов уже потому, что она, согласно первой главе отдела V, предусматривала лишь Национальное законодательное собрание[261], «учреждение постоянное и состоящее только из одной палаты»[262].

Большая же часть участников совещания, сенаторы, были заинтересованы в том, чтобы сохранить свою институцию как учреждение и обезопасить в будущем материальное положение ее настоящих членов. Эти настроения почувствовал Талейран, заявивший: «Мы имеем сенат, без которого обойтись не можем. Уже одно это влечет за собой совершенно другую конфигурацию в соотношении властей.»262 [263] Герцог Беневентский воспользовался случаем, чтобы вызвать в сенате настроение, благоприятное реставрации старой династии. Он дал характеристику старшего Бурбона, рисующую его с самой выгодной стороны и напомнил членам собрания о его либеральном образе мыслей, обнаруженном на собрании нотаблей, завершив речь словами: «Вы должны понимать, что конституция, над которой вам предстоит работать, будет представлена на суд человека выдающихся талантов и способностей»[264]. Итак, очевидно, что к 4 апреля никакого проекта конституции еще не было, а между тем уже 5 апреля сенату был представлен готовый проект, изготовленный ночью.

Впоследствии многие правоведы замечали, что способ происхождения сенатской конституции весьма негативно отразился на ее содержании. Недоговоренность и неполнота ее объясняются поспешностью составления. В частности, индивидуальные права граждан формулируются крайне поспешно и даже не перечисляются исчерпывающим образом. Например, совершенно не упоминается право личной неприкосновенности[265]. Другой важный изъян в выработке Xартии заключается в одностороннем составе ее редакторов: первое совещание, выработавшее основные начала конституции, включало по преимуществу сенаторов, а комиссия, окончательно определившая ее содержание, состояла исключительно из членов верхней палаты. Этим и объясняется то исключительное место, которое в проекте отводится Сенату, и то особенное и «прямо недопустимое в акте общегосударственного значения внимание», которое уделяется материальным интересам сенаторов[266]. Тем не менее, сенатская хартия, несмотря на отказ разработчиков использовать текст первой французской конституции, стала поворотом к принципам 1791 года, которые она воспроизвела в смягченной форме.

Отношение к этому проекту позволяет дифференцировать расстановку политических сил в канун Реставрации. Талейран в записках отметил, что только «снаружи Франция казалась разделенной на ультрароялистов и либералов»[267]. Такое упрощенное деление впоследствии

использовали исследователи, формально подходившие к проблеме политического контекста[268]. В действительности, политическое пространство оказалось сегментированным на множество групп и течений. И если идея, объединявшая монархистов, всегда была персонифицирована (лицом монарха или претендента на престол), то не монархические партии группировались по принципу принадлежности к чистой идее (будь то республика или сохранение статус-кво). Только приверженцев Бурбонов можно разделить на три категории, охватившие идеологический спектр от ультраправых до умеренных либералов.

Появление консервативной идеологии большинство исследователей сегодня связывает с феодально-аристократической реакцией на Французскую революцию и с выходом работы Э. Бёрка «Размышления о революции во Франции» (1790): «Изобретенный как ответ на давление низших классов консерватизм совершенно не обладает спокойствием или самообладанием, которыми сопровождается длительное наследование власти. Напрасно искать в каноне правых непоколебимую веру в Великую цепь бытия»[269]. Утверждения Э. Бёрка о «вековых традициях» или размышления Ж. де Местра о «божественном провидении» не могут скрыть реальных причин, сделавших их возможными, а именно революционное движение и либеральную идеологию. По замечанию К. Робина, консерватизм - это история осажденной власти и власти охраняемой, это активистская доктрина для активистских времен, которая развивается, растет, усложняется в ответ на движения или атаку снизу и идет на спад, затухает с исчезновением опасности[270]. Таким образом, согласно точке зрения критиков правой мысли, консерватизм возник как реакция на Французскую революцию, с чем не спорят и многие исторически подкованные консерваторы[271]. Сам термин ведет происхождение от названия популярной газеты Ф. де Шатобриана «Консерватор», которая выходила в 1818-1820 гг.[272]

К основоположникам консервативной идеологии, помимо Э. Бёрка и Ф. де Шатобриана, относят Ж. де Местра, Ф. Ламенне и Л. Де Бональда. Они исходили из принципов существования всеобщего морально-религиозного порядка, несовершенства человеческой природы, прирожденного неравенства людей, ограниченности возможностей человеческого разума, необходимости иерархии. В широком смысле консерватизм отдает предпочтение устоявшимся общественным интересам и трактуется как система идей, используемых для

стабилизации любой общественной структуры[273]. Несмотря на видимость общности взглядов, консервативное движение во Франции было противоречивым и разобщенным. Легитимисты и орлеанисты называли себя консерваторами, но противоречия между ними не ограничивались выбором законной династии, а затрагивали широкий круг социальных и политических проблем. Более того, легитимисты Бональд и Шатобриан занимали принципиально разные позиции по многим вопросов, а орлеанист Токвиль в конце 1840-х гг. жестко критиковал орлеанистское правительство Гизо[274].

Консерватизм, исходя из исторического опыта и историографической рефлексии, имеет признаки сенсибилизирующего понятия, т.е. в каждом историческом контексте требуется, если не прояснение, то уточнение его смысла. Например, исследователи американских консерваторов редко рассматривают движение в связи с европейскими правыми, что значительно омолаживает истоки течения. Англичане в первую очередь интересуются идеями, восходящими к Бёрку, воплощенными Дизраэли, и неразрывно связанными с европейским историческим контекстом. Французская традиция ориентируется на Шатобриана и Местра, что объясняет ориентацию политического консерватизма первой половины XIX в. на реставрацию (с середины XIX в. консерваторы начинают стремиться к сохранению статус-кво).

Консерватизм не сводится к «реакции» на Просвещение и Революцию, как утверждают левые критики этой идеологии. Однако консерваторы рефлексируют по поводу освободительного движения, и их реакция неизбежно носит черты того движения, против которого она направлена. Настоящая специфика нашла выражение в либерально­консервативном синтезе эпохи Реставрации, когда консерваторы в ходе дискуссии с либералами неизменно заимствовали их риторические приемы, парламентские методы и даже политические концепты. Аналогичное освоение идей оппонентов происходило и в либеральном лагере.

Таким образом, консерватизм нельзя рассматривать исключительно как теорию или совокупность взглядов интеллектуалов, маркировавших себя соответствующим образом. Необходимо согласиться с Т. Элиотом в том, что консерватизм можно лучше всего понять через внимательный анализ его образа действий на протяжении истории и посредством изучения того, что было сказано от его имени самыми выдающимися философами[275], т.е. правых нужно рассматривать как единое целое теории и практики. Важно понимать, что консерватизм не может существовать сам по себе, в условиях абсолютной монархии или при

деспотизме. Он существует при парламентском режиме как одна из партий, часть политического спектра.

Ультрароялисты, получившие значительную, но далеко не доминирующую долю в легальном политическом пространстве (даже в составе Бесподобной палаты старая знать имела 35% голосов против 45% представителей буржуазии), заняли ультраправые, консервативные позиции. Они требовали возвращения старой династии без всяких условий, использовали провиденциалистскую аргументацию и основывались на философии традиционализма, т.е. утверждали божественное происхождение монархической власти, выступали апологетами Старого порядка[276]. Однако они считали образцом идеального правления не абсолютизм Людовика XIV, который они осуждали как деспотический, но предшествовавшие формы монархии, предполагающие свободы провинций с их парламентами[277]. Интеллектуальными лидерами течения были Жозеф де Местр и Луи де Бональд[278]. Главные ценности традиционалистов - почтение к социальной и политической иерархии, которая, по их мнению, является отражением божественной, порядку, церкви, армии; их преклонение вызывает только власть достойных (по личным качествам и праву рождения). Государь наделяется сакральными чертами и становится богом на земле. Политики, такие как Полиньяк, утверждали в 1814 г., что «Провидение восстановит престол Бурбонов», а их соратники «воздвигнут все, что было низвергнуто», «воссоздадут все, что разрушено»[279]. Талейран называл их «безрассудными», а они хвалились тем, что являются роялистами больше, чем сам король[280]. Они надеялись, что вместе с восстановлением старой династии произойдет восстановление Старого порядка и сочли себя жестоко обманутыми известием о сенатской конституции. Позицию свою ультраправые транслировали полулегальным методом - в виде появившихся в большом количестве брошюр, которые (не только роялистские) прекрасно показывали в каком отношении находилась хартия к политическим стремлениям французского общества в 1814 году[281]. Самые характерные из них приводит в своей работе российский правовед А. Алексеев. Например, брошюра под заголовком «Крик разума и опыта» («Le cri de la Raison et de l’experience»): «Нечего нам сочинять новой конституции. Опыт последних 25 лет доказывает, что эти конституции, на самые различные лады и вкусы сочиненные, навлекают на страну одни

только бедствия. У нас есть конституция, сложившаяся в веках монархия.»[282] Борьбой ультрароялистов против введения во Франции конституционного строя руководил, по свидетельству тогдашнего префекта полиции Паскье, вернувшийся в Париж брат короля граф д’Артуа, который стремился расширить представительство своей партии в легальном пространстве полулегальными методами, в частности, агитацией против установления представительного строя. Паскье вспоминал, что в своих донесениях указывал на ту опасность, которой грозит такая агитация: «Я в устной беседе дополнял и комментировал мои письменные сообщения. Меня принимали, слушали и делали вид, что со мной соглашаются. Даже некоторые из предлагаемых мною мер принимались к исполнению. Однако тайное руководство

283 оставалось в силе, что сказывалось во все возрастающей смелости роялистской партии»[283]. Талейран не дипломатично, а категорично считал, что среди ультрароялистов «по странному случаю не было ни одного человека, могущего стать выше обстоятельств»[284].

Другие сторонники Бурбонов, умеренные роялисты или роялисты-конституционалисты, не стояли на непримиримой точке зрения, признавая пользу конституции и не отрицая необходимость участия общества в ее разработке: «Уверенные в необходимости забыть старую конституцию, они желали, чтобы король привязался к новой и чистосердечно следовал ей»[285]. Однако они не могли смириться с тем, что монарх, обладающий самостоятельным и естественным правом на престол, будет призван в силу сенатской хартии. Один из их представителей, Бергас, стал автором брошюры «Размышления о конституционном акте» («Reflexions sur l’ act constitutionnelle»): «По какому праву взял на себя Сенат миссию составить для Франции конституцию? Сенат обязан своим существованием императорской конституции, которая была только что разрушена. Он этим самым перестал существовать как учреждение и представляет собой простую ассоциацию людей без всякого политического авторитета и без всяких прав»[286]. То есть умеренные роялисты были сторонниками октроированной

287

конституции[287], которая должна исходить от сил, занявших господствующую в стране позицию

после падения Наполеона, а именно от короля и от народа. Они считали, что подобный акт способен примирить идею конституционной монархии, с одной стороны, и традиционное воззрение на короля как на обладателя всей полноты государственной власти, с другой. Провиденциалистские аргументы у них сочетались с легитимистскими. Например, Шатобриан писал в своей знаменитой брошюре «Наполеон и Бурбоны», с одной стороны, о воле «перста Божьего», который «покарал узурпатора», вынудив его «скитаться в поисках убежища»[288], с другой - под флером провиденциализма приводил легитимистские аргументы: «Одно монархическое правление прилично нашему отечеству», а «сердце сына Святого Людовика есть неистощимый сосуд милосердия»[289]. Легитимистские аргументы традиционно апеллируют к «золотому веку» или к прошлому в целом: «Гуго Капет даровал французам Париж, наследие отца своего, многие сокровища и чрезвычайно обширные поместья. Франция столь малая в царствование первых Капетов, обогатилась и распространилась под его потомками»[290].

Самостоятельную силу на правом фланге представляли различные католические общества, появившиеся в годы Реставрации на волне реакции против антирелигиозной прессы. Эти светские объединения занимались не только религиозной, но и политической пропагандой. Наиболее влиятельным и многочисленным было Общество за пропаганду веры, насчитывавшее к Июльской революции свыше тридцати тысяч сторонников[291].

Участники событий склонны выделять еще одну группу сторонников Бурбонов, которую Талейран с присущим ему остроумием окрестил «комедиантами пятнадцатилетия». По его словам это «лицемеры, лгуны, взяточники, одним словом люди всех цветов, хамелеоны, привыкшие служить всем властям, готовые произнести любую клятву. Они служили всем: республике, якобинцам, Робеспьеру, директории, Бонапарту. Первые явились некогда в передней консулов и первые перешли от Наполеона после ста дней в передние Тюильри»[292]. Настоящая группа, порвав с прошлым, присоединилась к ультрароялистам, которых удивляла силой своей любви и преданности королю. В этом свете интересно, что самого Талейрана многие современники, а за ними и исследователи относили именно к этой категории политических деятелей.

Оформление политической доктрины либерализма, в отличие от его институциализации, проходило в течение длительного времени. Либерализму суждено было стать важнейшей западной идеологией XIX в.[293] Его история насчитывает около четырех столетий, а истоки уходят в учение об общественном договоре, естественном состоянии человека, о природных правах, подытоженных в политической философии Дж. Локка с одной стороны, и этике и философии права И. Канта - с другой. Если становление либерализма датируют XVII в., то сам термин появился не ранее 1821 г.[294] Либерализм представляет собой квинтэссенцию самых возвышенных ценностей европейской культуры и социальной мысли Запада: «От античной культуры либерализм заимствовал веру в рациональность человека; от христианства - понятие долга совести (право и обязанности совести); от Возрождения - оптимизм по поводу перспектив существования человека в этом мире; от Просвещения - принцип эгалитаризма; от

295 романтизма - отношение к жизни как к постоянному поиску и непрерывному улучшению»[295][296].

Центральное понятие либерализма, вокруг которого создаются все философские построения, - свобода196. Термин зародился в Античности как онтологическая категория, он проник в политическое пространство вместе с понятием полис(πόλις), т.е. свободное народное государство. В Греции свобода (ελευθερία) относилась к полису и связывалась с тем, насколько демократичным (или демократическим) он был[297]. Исходя из этого концепция свободного гражданина была основана на примате его политической идентичности[298]. Однако существовало и понятие[299] личной (или индивидуальной) свободы, которая имела две стороны: негативную - отсутствие зависимости, и позитивную - личные права. Наличие или отсутствие последних зависело от политического устройства полиса. Некоторые фрагменты «Государства» Платона свидетельствуют о существовании «по-настоящему свободных» или «благородных» людей[300], положение которых может характеризоваться комплексом признаков свободной личности: «Свободнорожденному человеку ни одну науку не следует изучать рабски»[301],

«человеку надо быть свободным и больше смерти страшиться рабства».[302] Большую роль играет «типичный для свободного человека» образ жизни, свободное образование, занятие свободными и благородными профессиями[303]. Человек лично свободный не воспринимается как «тело», хотя и тела делились на свободные, занимающиеся «лишь охраной свободы государства»[304], и несвободные, занимавшиеся земледелием[305]: «того, что несвойственно свободному человеку и что вообще постыдно, они [воины] и делать не должны»[306]. В эллинистическое время телом именуют уже не граждан, а рабов или тех, кто попал в договорную зависимость. Несвободный же человек посвящает себя занятиям, которые делают невозможным достижение «благородного состояния» и ведения политической жизни[307].

Средневековье стало временем подавления индивидуальной свободы, временем господства сословных и корпоративных отношений, феодальной иерархии. Именно поэтому позднее Средневековье и Возрождение также ассоциируются с процессом индивидуализации (появление личной свободы) и ростом интереса к личности. Движение в этом направлении продолжилось в период Реформации, интеллектуальный климат которой некоторые исследователи относят к идеологическим предпосылкам либерализма[308]. Реформация во Франции пришлась на XVI в. и ознаменовала распространение идеи о ценности свободы как атрибуте божественности человека. Движение охватило малую часть французского общества, главным образом представителей интеллектуальных профессий и горожан, крестьяне

309

сохранили равнодушие[309].

Либерализм представляет собой сложное явление, не лишенное внутренних противоречий, которые затрудняют возможность его общего определения. Поэтому понятие «либерализм» всегда конкретизируется и локализируется во времени и пространстве. Есть либерализм, связанный с английской традицией; демократический либерализм, восходящий к работам Ж.-Ж. Руссо; консервативный либерализм французских доктринеров; есть экономический и политический либерализм и т.д.

У Монтескьё становится очевидной линия водораздела между демократической и либеральной идеологией. Просветитель подчеркивает ошибочность демократического понимания свободы, приравнивающего её к народовластию. Он определяет свободу как

«спокойствие духа, происходящее от уверенности в своей безопасности»[310]. Защита прав личности, на которые не может посягать государство, ограничение государственной власти, отрицание принципа неограниченности государственного суверенитета становятся основными догматами либерализма.

Либерализм отказывается от непосредственной демократии, поскольку массы, по причине своей невежественности, не умеют ценить принцип свободы. Весь народ не может и не должен заниматься законодательной деятельностью, а «участвует в правлении для того только, чтобы избрать своих депутатов, к чему он весьма способен»[311]. «Важная выгода депутатов состоит в том, что они могут рассуждать о делах. Народ к этому совершенно не способен, и это есть один из величайших недостатков демократии»[312]. Избирательный ценз должен отсеять тех, кто «находится в столь низком состоянии, что считается не имеющим собственной воли»[313].

Обеспечить главную цель либерализма - свободу человеческой личности - возможно с помощью разделения государственной власти на три ветви: законодательную, исполнительную и судебную. С помощью системы сдержек и противовесов даются гарантии против возможного злоупотребления и произвола: «Когда одно лицо или одно правительственное сословие завладеет и властью законодательной и властью исполнительной, тогда нет свободы; ибо можно опасаться, что государь или сенат станет издавать насильственные законы и приводить их в исполнение насильственным образом. Нет, равномерно, свободы и в то время, когда судебная власть не отделена от власти законодательной и от власти исполнительной (...) Все подвергнется гибели, когда одно лицо или одно сословие из знатных людей, или из дворян, или из народа (курсив мой - С.М.), получит в свои руки все три власти.»[314]

Либерализм Монтескье не отрицает монархию, но встраивает её в модель разделения властей. Просветитель считает, что исполнительная власть должна находиться в руках монарха, потому что «это часть правления, требующая скорого и временного действия, гораздо лучше выполняется одним, нежели многими»[315]. Более того, особа монарха должна быть священна и неприкосновенна, чтобы «законодательное сословие не сделалось самовластным». В свою очередь, «дела, зависящие от законодательной власти, часто гораздо лучше выполняются многими, нежели одним»[316].

Согласно либеральной доктрине, свобода зависит от сохранности каждой из ветвей власти. И если «законодательное сословие» посмело судить монарха, «свободы уже существовать не может», а государство превратится в несвободную республику[317].

В канун революции 1789 г. либеральные идеи распространились даже в придворных кругах, а министры Тюрго и Неккер открыто позиционировали себя сторонниками этой идеологии. Либеральные принципы разделяли просвещенные дворяне, в особенности протестанты и жители столицы.

Однако классический либерализм не имел широкого круга сторонников ни во время Французской революции, ни в период наполеоновской империи, поскольку в основе этой идеологии была защита бессословного гражданского общества, установленного Революцией. В этом смысле либерализм можно назвать охранительной идеологией 1789 года, которая достигла своей цели и отказывалась от дальнейшего социального творчества, не создавая себе никаких новых идеалов в этом направлении. Эта умеренность во время революции оставила либералов в тени более энергичных демократов, чей социальный идеал был еще не достигнут. Учение Монтескьё оказало куда меньшее влияние на политических деятелей Революции, чем работы Руссо или Мабли, авторы которых воспевали непосредственное народовластие. Главенству индивидуальной свободы они предпочитали социальное равенство и народное верховенство. Свергнув самодержавную власть абсолютного монарха, они сконструировали самодержавную власть народа-суверена, который не способен ошибаться и злоупотреблять властью.

Либералов эпохи Французской революции принято делить на три течения. Первое стремилось к чистому либерализму в духе Монтескье (шестая глава девятой книги «О духе законов» стала фактически их политической программой), не доверяло демократическим принципам и видело идеал в английской конституции[318]. Его представители (Мунье, Малуэ, Малле дю Пан, Неккер, Клермон-Тоннерр, Бергас, Лалли-Толлендаль, Вирьё и др.) опасались как королевского деспотизма, так и народовластия. Они выступали за постепенное социальное реформирование и отвергали революционные методы. Поскольку любые проявления «прямой демократии» толкали их в консервативный лагерь, в рядах либеральной партии эпохи Реставрации не найти ни одного из представителей этой группы[319]. Однако идея либеральной монархии, приверженность английской конституции, цензовое понимание свободы делают эту группу прямой политической предшественницей доктринеров.

Второе, «либерально-демократическое», течение предприняло попытку синтеза учений Монтескьё и Руссо, соединив стремление к индивидуальной свободе с идеей народовластия, а принцип разделения властей с суверенитетом нации. Так называемые «патриоты» (Сийес, Лафайет, Ле Шапелье, Ларошфуко, Туре, Тарже, Грегуар, Бальи, Ланжюине, Барнав, Дюпор, Ламет, Талейран (!) и др.) и «фельяны»[320] (Рамон, Воблан, Жирарден и др.) воплотили свою политическую программу в конституции 1791 г. Не доверяя королевской власти, они ограничили ее полномочия и лишили самостоятельной политической роли: «Король (...) приносит присягу на верность нации и закону», «если король не принесет присяги (...), то он 321

признается отрекшимся от королевской власти»[321]; «ни один приказ короля не подлежит исполнению, если он (...) не скреплен министром»[322] и т.д. Гарантиям прав личности они предпочли народный суверенитет, который «принадлежит нации», «един, неделим, неотчуждаем и неотъемлем; ни одна часть народа, никакое лицо не может присвоить себе его осуществление»[323]. Общественные интересы были поставлены под защиту многочисленных вновь созданных выборных властей[324]. Для торжества свободы они видели опасность только с одной стороны, со стороны королевской власти, и принимали поэтому все возможные меры для ее ограничения, создавали республиканскую конституцию при внешне монархической форме[325]. В отличие от либералов, - сторонников Монтескьё, либеральные демократы отвергли принцип избирательного ценза: «Всем гражданам открыт доступ к местам и должностям без каких-либо иных отличий, кроме проистекающих из их добродетелей и способностей»[326]. В годы термидорианского конвента они собирались в салоне госпожи Сталь, которая сумела сблизить их с некоторыми роялистами (Дюпоном де Немуром, аббатом Морелле, Лакретелем и др.). Конституционалисты 1791 г. стали предшественниками, а вернее родоначальниками, партии «независимых», которых В. Бутенко назвал «либералами в узком смысле слова»[327]. Представители этой группы (Лафайет, Ларошфуко, Ланжюине, Ламет, Жирарден), устойчивые к проявлениям «прямой демократии», вновь появляются в политическом пространстве эпохи Реставрации с политической программой первых лет революции, следы которой можно найти даже в Хартии 1814 г.

Третье либеральное течение в политическом пространстве представляли жирондисты (Верньо, Гюаде, Жансонне, Гранжнева, Дюко, Бриссо, Ролан, Кондорсе, Фоше, Инар и др.), а в интеллектуальном - «идеологи» (последние представители философии XVIII века - Кабанис, Дестюд де Траси, Вольне, Дону, Гара, Женгене и др.). Физическое уничтожение большей части политического крыла этой партии осенью 1793 г.[328] не позволило ей воссоздаться в эпоху Реставрации. Идеологи, центром собраний которых в годы термидорианского Конвента стал салон вдовы Гельвеция, не претендовали на политическое влияние и не предпринимали попыток преобразовать свое сообщество в партию. К ним примкнул и Б. Констан.

Победа якобинцев, установление диктатуры, жестокость революционного террора ужаснули и обескровили либеральное движение, которое продолжило свое существование в период Империи лишь в форме частной жизни и немногочисленных салонов. В период Империи «гарантом» нового уклада был Наполеон, который в массовом сознании воплощал принципы и результаты Революции, а в некотором смысле и сам был среди этих результатов: «Пока Наполеон был на престоле, новым порядкам не могло грозить опасности. Он консолидировал дело революции, и при нем французский крестьянин мог не бояться восстановления феодальных привилегий, а владелец национальных имуществ мог не дрожать за свою новую собственность, так как само существование империи было неразрывно связано с переворотом, произведенным революцией»[329]. Идея же реставрации предполагала перспективу восстановления Старого порядка, что активизировало приверженцев либеральных идей и актуализировало роль либералов как защитников принципов 1789 г.

Второе рождение либерализма во Франции связано с эпохой Реставрации Бурбонов (1814-1830) и Июльской монархией (1830-1848), когда он обрел партийную форму, стал значительной политической и интеллектуальной силой, объединившей крупнейших интеллектуалов и получившей поддержку избирателей[330]. К наиболее значительным представителям этой идеологии в посленаполеоновской Франции относятся Мари Жозеф де Лафайет (1757-1834), Жермена де Сталь (1766-1817), Бенжамен Констан (1767-1830). Некоторые исследователи выделяют отдельную группу «консервативных либералов», в которую входят Франсуа Рене де Шатобриан (1768-1848) и Астольф де Кюстин (1790-1831); либеральных католиков - Фелисите де Ламеннэ (1782-1854) и Анри-Доминик Лакордер (1802­1861)[331]. Несмотря на принадлежность к разным поколениям и социальным группам, несхожую

судьбу и амбиции, порой противоположные взгляды и убеждения, всех этих людей объединят принадлежность к либеральному движению и причастность к выработке философии французского либерализма[332].

Социальная база либерального движения состояла из ядра и периферии. Ядро включало в себя немногочисленную группу интеллектуалов, увлеченных философскими дискуссиями и политическими спорами. Несмотря на ярко выраженный интеллектуализм движения, либеральные ценности были понятны и поддерживались широкими массами французов. В период Реставрации либералы получили поддержку от всех тех, кто отстаивал достижения революции и не желал восстановления Старого порядка. Частым явлением были массовые либеральные демонстрации, героями которых становились популярные политики и интеллектуалы, такие как Лафайет и Констан[333]. Результаты выборов в Палату свидетельствовали, что в годы Реставрации поддержка либерального движения среди населения неуклонно расширялась.

Либералы занимали значительное место в легальном политическом пространстве в канун и в первые годы Реставрации, а при Июльской монархии одержали решительную победу и вступили в борьбу с демократами во имя порядка. Они стали основной силой, которая противодействовала ультрароялистам и выступала против роялистов-конституционалистов. Либералы примирились с перспективой призвания Бурбонов, как с политической необходимостью, обусловленной военным поражением, и приветствовали в сенатской конституции закон, который оберегал Францию от возвращения Старого порядка вместе со старой династией и обеспечивал ей главные приобретения революции. Они видели в хартии акт, сформулировавший те требования, которые французское общество предъявило старой династии, и принятие которых Людовиком XVIII было необходимым условием его восстановления на престоле предков[334]. В 1814 г. между многочисленными публицистами, принадлежащими к течению умеренных либералов, обратил на себя внимание Дюрбак, автор ряда брошюр, получивших широкое распространение и сочувственно принятых. Он парировал выпады противников справа: «Сторонники старой монархии, требовавшие возвращения Бурбонов без всяких условий и предлагавшие «отдаться в отеческие руки короля» изменили свою тактику. Поняв всю безнадежность своих начинаний, они примирились с необходимостью даровать французскому народу хартию, но требуют, чтобы эта хартия не исходила от народа

или его представителей, а была результатом добровольной уступки монарха»[335]. Очевидно, если монарх имеет право односторонним актом даровать конституцию, то такой же механизм может быть задействован для ее отмены. Именно поэтому либералы настаивали, что только конституция, свободно призывающая Бурбонов на престол, может обладать достаточным авторитетом, чтобы гарантировать сильную и безопасную власть.

Ведущая идея либералов первой половины XIX в. - преобразование общества на началах разума и морали, с установлением основ легитимности рационально организованного мира. Причем разум для них куда больше, чем присущее всему человечеству свойство, отличающее людей от животных М.М. Федорова говорит о разуме как программе моральной дисциплины, своеобразной политической педагогике, открывающейся субъекту: «.это программа специфической организации сообщества, имеющая своей целью установление согласия между людьми, это особый “договор”, заключаемый между человеком и миром»[336].

Внутри этого движения оформилось сразу несколько партий, представлявших различные «крылья» либеральной идеологии. Наиболее правой из либеральных партий были либеральные консерваторы доктринеры - Проспер Барант, Жак Беньё, Шарль Ремюза, Виктор Кузен и др. Лидеры объединения - Пьер-Поль Ройе-Коллар, Франсуа Гизо и герцог Виктор де Брольи. По одной версии название объединения появилось в результате шутливого обвинения, брошенного в адрес первого его лидера Руайе-Коллара, выступавшего с речью о «доктринах, принципах и теориях»[337], по другой, «доктринеры» - это самоназвание, что подтверждается мемуарами Гизо. Последний полагал, что «доктрины, от имени которых уничтожили старое общество должны смениться доктринами, которые позволят создать новую Францию»[338]. Доктринеры не представляли собой политическую партию, а были небольшой, но влиятельной группой, члены которой, по словам современника, могли разместиться на одном диване.

Соседство высоких идеалов свободы, равенства и народного суверенитета с революционным террором и превращением принципа гражданской свободы в диктатуру, заставило доктринеров задуматься над вопросом о пределах свободы, о степени контроля государства над гражданской свободой, о форме правления, которая бы обеспечила свободу, порядок сверху и согласие между всеми слоями общества[339]. В поисках гармонии между свободой и порядком возникло движение либерального консерватизма. Убежденные, что идея конституционной монархии способна соотнести идеалы 1789 г. с королевской властью и стать

тем государственно-правовым фундаментом, который необходим обществу[340], доктринеры старались примирить свободу с порядком, конституционный образ правления с сильным правительством. Ройе-Коллар выступал за господствующую исполнительную власть, и предлагал различать английский и французский парламентаризмом, утверждая, что на континенте весь объем государственной власти должен находиться в руках короля, а установление министерства, ответственного перед большинством палаты, равносильно падению монархии. Гизо был сдержаннее своего старшего товарища, но также ставил власть короля выше власти палаты. Для доктринеров Хартия стала сакральным документом. Они считали, что результатом развития Франции должна быть устойчивая система «легитимной монархии», способная дать «порядок со свободой». Залог ее - Хартия 1814 г., «единая для всех», способная примирить разнообразные элементы французского общества (роялистов, бонапартистов, конституционалистов)[341]. Отношение властей к Хартии непосредственно формировало отношение доктринеров к властям и их присутствие в правительственном или оппозиционном лагере[342]. В политике доктринеры представляли умеренную реакцию против революции, в общефилософских воззрениях стояли на почве спиритуализма, в противоположность сенсуализму XVIII столетия.

Самостоятельной политической силой были так называемые независимые, близкие к либеральной демократии в духе Руссо. Однако в их беспартийных рядах были как убежденные легитимисты - Бройль, Перье, так и орлеанисты - Лаффит, Манюэль, Лафайет. Некоторые представители этой группы - Констан, Сталь - абсолютно безразлично относились к выбору персоналий и партий, а ратовали лишь за сохранение конституционных учреждений и неприкосновенность принципа разделения властей. Они выступали за гражданские права, свободу личности, расширение корпуса избирателей, не подцензурную печать и против клерикализма и феодальной реакции.

Доктринеров и независимых объединяла приверженность к политической свободе, стремление сохранить завоевания революции, рациональное восприятие текущей ситуации и страх перед новыми революционными потрясениями. Таким образом, французский либерализм оказался разделен на два идейно близких течения: либеральный консерватизм (умеренный либерализм) доктринеров и либеральная демократия независимых.

За пределы легального политического пространства были вытеснены республиканцы, представлявшие «самую слабую партию», которая в 1814 г. только «пробудилась от

насильственного сна, в который повергнул ее Наполеон»[343]. Однако при общем торжестве реакции во французском обществе эта партия оставалась на маргинальных позициях, уступив роль защитников бессословного гражданского строя и нового социального порядка либералам[344]. В их рядах находилось много бывших членов Учредительного и Законодательного собрания, Конвента, советов, которые не разучились еще верить в возможность республиканского демократического правления. Однако их причастность, иногда только идеологическая, к казни Людовика XVI, исключала возможность нахождения в одном легальном пространстве с представителями дома Бурбонов в период Реставрации.

Таким образом, политическая жизнь периода Реставрации была далека от состояния застоя. Это красноречиво подтверждает многотомный парламентский архив Франции, содержащий стенограммы оживленных дебатов практически по всем вопросам. Принятые законы говорят о господстве партии умеренных либералов вплоть до 1824 г. и о стремлении этой силы сохранить статус-кво, а вместе с ним и свое преобладание в легальном пространстве. Например, избирательный закон (1817 г.) соответствовал интересам торговой и промышленной буржуазии и ограничивал политическое влияние землевладельцев - традиционных сторонников ультрароялистов. Закон по реорганизации армии (1818 г.) исходил из республиканских принципов (предусматривал правила повышения, основанные на старшинстве и выслуге, лишал монарха права на выбор служащих), которые существенно облегчали восстановление вооруженных сил в новых условиях, но вызывали оппозицию ультрароялистов, считавших армию оплотом аристократии. Закон о печати (1819 г.) ослабил предыдущие ограничения прессы и дал ей правовые гарантии.

Возвращение Бурбонов во Францию не знаменовало собой восстановление Старого порядка и возрождения его государственно-правовых оснований. Династия была обязана восстановлением не своему, основанному на древности владения, праву на престол, которое большинство нации за ними не признавало (хотя бы уже потому, что не помнило их); не своему личному престижу, которым они не пользовались уже лет сто (со смерти «короля-солнца»); не материальному могуществу, которым они не располагали, а исключительно политическим соображениям и стечению обстоятельств. Все официальные акты, которые служат формальным основанием Реставрации и проводят черту между империей Наполеона и монархией Бурбонов, начиная с декрета о низвержении Наполеона и кончая Сент-Уанской декларацией, не содержат в себе ни малейших намеков на возрождение принципов Старого порядка. В частности, декрет Сената от 3 апреля, отстранивший от власти династию Бонапарта, устанавливает принцип, по

которому монархия возможна лишь в рамках конституции или общественного договора[345]. Второй параграф сенатской хартии гласит, что французский народ свободно призывает на престол Луи-Станислас-Ксавье, брата последнего короля[346]. На одном из совещаний Талейран с 347 сенаторами решили, что король, до принесения присяги, является частным лицом[347].

Неоднозначное отношение Людовика XVIII к сенатской конституции демонстрирует его собственные политические предпочтения и силы, на которые он намерен опираться в тот или иной период. В историографии широко распространено мнение относительно личных качеств и способностей графа Прованского, которого уличали в отсутствии политических убеждений и «своей воли» в вопросах государственного управления. Обвинения эти базируются как на исторических фактах, так и на воспоминаниях современников. В контексте настоящего исследования представляют некоторый интерес лишь политические склонности Людовика XVIII и траектория их изменений. Впервые он обнаружил свои убеждения в 1788 г. в виде либеральных настроений, что выразилось в совместном с народной партией голосовании[348]. Когда революция разворачивается роковым для Бурбонов образом, политические взгляды графа Прованского входят в другое русло, и он заявляет в коронационной[349] декларации 1795 г. о намерении восстановить старую французскую монархию во всей чистоте и незыблемости[350]. Однако, когда социальные и политические достижения Французской революции были закреплены целым рядом законов и учреждений, а Старый порядок стал немыслим, Людовик XVIII выражает готовность, в случае возвращения на престол, признать результаты революции. Эту позицию он закрепляет в декларации 4 декабря 1804 г., опубликованной в Митаве, и подтверждает через десять лет в Гартвелльском манифесте от 1 января 1814 г. Наконец, как только союзники высказались за возвращение старой династии при условии принятия ей конституции, Людовик выпускает Сент-Уанскую декларацию, в которой уже возвещает главные основы конституционного порядка.

Если первый этап выработки Хартии был связан с деятельностью Сената, то ее доработка была делом ближайших сотрудников призванного короля[351]. Разумеется, конституция не могла стать личным творческим актом монарха-законодателя, по ряду причин. Во-первых, ее прототип был разработан сенатом. Во-вторых, слишком многие политические

силы и факторы оказывали различное по направленности воздействие на любого, причастного к выработке непосредственных формулировок и текста. Наконец, способности Людовика не позволяли ему стать автором подобного документа, поскольку он не имел своих воззрений на желательный для Франции государственный строй, а примкнул, как это делал неоднократно, к господствовавшему в стране настроению и к той политической программе, которую поддерживали союзные державы. Однако его образ мысли имел и определенную специфику. В частности, король был убежден, что факт дарования конституции не означает отказа от принципа самородности его власти, т.е. он не перестает быть монархом «божьей милостью». Проспер Барант свидетельствовал в воспоминаниях, что к «чувствам и верованиям» короля принадлежала, прежде всего, «уверенность в божественном происхождении монархической власти и ее независимость от народной воли», но это верование не мешало ему признавать необходимость подчиняться требованиям «конституционного порядка»[352].

Заключительная работа над конституционной Хартией началась сразу по прибытии короля в Париж 3 мая 1814 г. и имела несколько этапов, особенности которых позволяют понять политический ландшафт всей эпохи. Воздействовать на выработку текста могли только силы, причастные на данный момент к легальному политическому пространству, т.е. умеренные роялисты и умеренные либералы.

Первый этап отмечен составлением «проекта Монтескью», в разработке которого принимали участие комиссары[353] Людовика XVIII - умеренные роялисты - канцлер Дамбре, граф Ферран и собственно аббат Монтескью[354]. По замечанию многих правоведов, эти деятели были людьми, которые «ни по своему прошлому, ни по своим убеждениям, ни по своей подготовке не были приспособлены к тому делу, которое было на них возложено»[355]. Только вернувшись из эмиграции, они являлись носителями политических ценностей Старого порядка, не понимали новых реалий и отрицательно относились к самой идее конституционного строя, установлению которого они должны были содействовать[356]. Однако, приняв идею конституции и «пойдя по следам английского государственного строя, который восхвалял Монтескье, перед которым преклонялся Вольтер и который безуспешно рекомендовали учредительному собранию Мунье и Малуэ», роялисты, по словам Витроля, «во избежание большего зла» стремились наложить на акт «ярко выраженную печать догматов древней монархии»[357]. Один

из разработчиков, Ферран писал впоследствии: «Мы сочли себя обязанными сделать наш опасный труд, если не возможно лучшим, то, по крайней мере, наименее плохим, сообразуясь с 358

указаниями, данными нам королем»[358].

Стремясь сохранить догмат о священности монархии, редакторы вычеркнули из сенатской конституции «декоративную», по мнению правоведов, статью 2, говорившую о призыве народом на престол графа Прованского и заменили ее постановлением, признававшим «законным монархом» - Людовика XVIII, после которого «престол переходит к остальным членам династии Бурбонов по неизменному старому порядку». Также в сенатский вариант конституции были внесены дополнения и правки, усилившие позиции короля по отношению к парламенту и позиции католической церкви по отношению к другим религиям[359]. Беньо остроумно назвал эту работу над проектом «делиберализацией»[360].

Второй период совпадает с деятельностью парламентской комиссии под председательством Дамбре, состоявшей в большинстве своем из политических единомышленников либеральных взглядов, которые господствовали в легальном политическом пространстве законодательной власти и не скрывали своей солидарности с основными началами сенатской конституции. В результате шестидневной работы (22-27 мая) монархическая тенденция была смягчена, изъята новая редакция статьи 2 и выработан окончательный текст Хартии. Когда правительственные комиссары-роялисты Дамбре, Монтескью и Ферран возражали, вопрос ставился на голосование, и они неизменно оказывались в меньшинстве. Король же дал им распоряжение не создавать конфликтных ситуаций и согласовывать занимаемую позицию с началами, провозглашенными в Сент- Уанской декларации. Позже Ферран сокрушался, что они вынуждены были уступать силе обстоятельств и приноравливаться к общему духу работы комиссии[361].

Таким образом, на момент написания итогового текста конституционной Хартии 1814 г., принципы старой монархии не нашли себе места ни в одном официальном документе: ни в речи графа Д’Артуа от 14 марта, ни в прокламации союзников от 31 марта, ни в сенатской конституции, ни в Сент-Уанской декларации 3 мая, ни в итоговом тексте самой Хартии. Из последнего были вычеркнуты даже пункты, провозглашавшие принцип легитимизма, а их место заняли определения, закрепившие неотъемлемые, независимые и неотчуждаемые права нации. Это было связано с незначительностью присутствия эмигрантов-ультрароялистов в

легальном политическом пространстве, функционирование которого во многом регулировали союзники. Однако ситуация стала меняться в момент, когда союзные монархи и министры начали покидать Париж. Достоверно известно, что на уступчивость роялистов, в том числе при выработке текста Хартии, имело несомненное влияние присутствие в Париже императора Александра I. В его сознании и в умах других союзных государей господствовала уверенность, что Франция может быть «замирена» лишь при условии принятия либеральной конституции[362]. Именно с этим связано затянувшееся присутствие царя в Париже и поспешность, с которой вырабатывался основной нормативно-правовой акт[363].

Союзники покинули Париж в канун заседания палат с участием короля, на котором планировалось зачитать и принять конституцию. Это решение было одобрено, чтобы создать видимость независимого происхождения акта. Однако текст его был по существу согласован с русским царем и не мог изменяться. Роялисты, освободившиеся от присмотра и получившие больше независимости и самостоятельности, внесли предложение о наименовании выработанного нормативно-правового акта не конституцией, а ордонансом, т.е. королевским указом или односторонним актом монарха[364]. После дискуссии было решено сохранить компромиссное наименование, которое было по инициативе Талейрана присвоено сенатской конституции[365].

Конституционная Хартия нуждалась в предисловии, составить которое должен был король, передоверивший эту обязанность Фонтэну. Расширил и усилил преамбулу идеолог умеренных роялистов Беньо, расценивший текст предшественника как «недостаточно отразивший принципы и основания монархии»[366]. Именно в его дополнениях нашла отражение легитимистская доктрина октроированного акта - идеологическое ядро монархистов- конституционалистов. Права Людовика XVIII на престол связывались с традицией, идущей от Людовика XI, Генриха II, Карла IX и Людовика XIV. Согласно преамбуле, король не принимает, а «добровольным и свободным осуществлением своей власти» «дарует, уступает и жалует своим подданным, как за себя, так и за наследников, конституционную Хартию»[367]. Говоря иными словами, монарх, октроирует конституцию, делая ее «жалованной»[368], чего и

желали представители умеренных роялистов. Однако это была исключительно формальная декоративная процедура, поскольку по существу и по содержанию документ являлся государственным актом, в котором нашли выражение общественные требования, заявленные от имени народа представителями законодательной власти.

Хартия и ее преамбула в сущности своей и по происхождению не являются двумя частями органичного целого, хотя современный английский историк А. Крейуту увидел в этом сочетании символ мирного договора[369]. Текст конституции, несмотря на всю спешку, был выработан путем многоэтапного процесса, первым звеном которого стал сенатский проект, а заключительной вехой - работа парламентской комиссии. В ее составлении принимали участие представители различных политических сил: от членов Конвента Гарата и Грегуара до сотрудников короля Дамбре и Феррана. Однако решающее воздействие на дух документа имела партия умеренных либералов, господствовавшая в легальном политическом пространстве в первые месяцы Реставрации. Преамбула же была написана двумя приближенными короля, причем сам монарх текст ее впервые прочел только на торжественном заседании. Появление преамбулы стало возможно вследствие постепенного роста присутствия умеренных роялистов в органах исполнительной власти. Тем не менее, соотношение основного текста и предисловия демонстрирует соотношение сил либералов и роялистов.

На Людовика XVIII и его ближайших сотрудников была возложена непростая задача примирения двух диаметрально противоположных стремлений, присутствовавших в политической системе. С одной стороны, приверженцы Старого порядка связывали с реставрацией надежду на восстановление традиционной монархии в духе Людовика XIV, с другой стороны, новые социальные группы требовали закрепить блага, отвоеванные революцией, и узаконить начала либерального конституционного строя.

Осознанно или неосознанно был создан эффект внешнего примирения, путем одновременного издания 4 июня 1814 г. двух актов, весьма различных по своему содержанию. Первым и наиболее важным был текст Хартии, который закрепил основы представительного строя и удовлетворил сторонников новой Франции. Второй, декоративный, текст преамбулы оправдывал хартию с точки зрения принципа легитимизма. Некоторые исследователи считают подобную структуру конституции символическим «мирным договором, завершившим долгую гражданскую войну», а ее идеи расценивают как «преемственные к 1789 г., но отвергнувшие

теории, которые вдохновляли террор 1793-1794 гг.»[370]. Однако ожесточенная парламентская и общественная полемика, происходившая на протяжении всей Реставрации говорит о противоположной роли этого эклектичного нормативно-правового акта.

Ключевые вопросы общественно-политической жизни эпохи Реставрации, так или иначе, были связаны с принципами, которые закрепила Хартия[371]. Весь период стал временем борьбы между Революцией и Старым порядком, которая проходила в рамках легального политического пространства и за его пределами: «Парламентские формы были новы, а люди еще новее»[372], - вспоминал Шарль Ремюза. Несмотря на неразрешенность многих старых вопросов, касающихся природы революции и ее наследства, появился и новый набор политических задач и проблем, которые занимали умы философов и практиков. Важнейшей задачей было создание системы представительного правления, которая сочетала бы свободу с порядком.

Доктрина «монархического принципа» или «октроированной конституции» не играла в царствование Людовика XVIII большой роли. Во многом это уже связано с деятельностью короля, который не имел отношения к формулировкам преамбулы, но принял роль арбитра в годы правления[373]. В частности, на протяжении всего периода Реставрации, одним из основных был спор о природе королевской власти в XIX веке. Ультрароялисты считали, что власть монарха самодержавна, поскольку исходит от Бога, роялисты добавляли, что она плод легитимной наследственной монархии, начала которой выше принципа народного суверенитета. Находясь в легальном политическом пространстве и признавая конституцию, роялисты стремились вписать в новую систему самодержавного короля, утверждая, что власть делится на два элемента: государственное верховенство и отдельные полномочия. Первый из этих элементов образует суверенную власть и принадлежит королю. Второй образует собою отдельные полномочия, которые принадлежат законодательной, исполнительной и судебной власти. Они считали, что король сохранил за собой верховную власть, что подтверждается текстом преамбулы. «Я как депутат Франции, торжественно заявляет Марселюс, в речи от 11 января 1822 г., говорю, что во Франции не существует авторитета, который не вытекал бы из высшего легитимного авторитета, - авторитета короля, что сама хартия существует только в силу этого авторитета, что, следовательно, и наши полномочия, которые вытекают

непосредственно из хартии, в действительности имеют своим источником авторитет короля, ибо он нам ее пожаловал, он нам ее октроировал»[374].

Если для роялистов государство отождествлялось с государем, и верховная власть была личным достоянием монарха, то для либералов государство представляло собою общественное благо, а государственная власть являлась выражением общественного самоопределения. Они противопоставляли началу самодержавия монарха принцип общественного самоопределения народа. Руайе-Коллар писал в связи с этим: «Народы суверенны в том смысле, что ими не владеют как землями, они принадлежат самим себе, они в силу естественного права черпают в самих себе средства для охранения своего существования, для обеспечения своего благосостояния. Народ суверенен, далее, в том смысле, что общественное признание есть единственное прочное основание всякого правительства, которое существует только через народ и для народа»[375]. В конституционной Франции, по учению либералов, нет абсолютной власти и нет органа, который обладал бы неограниченными полномочиями; все власти покоятся на хартии, которая является последним основанием их авторитета, и все они обладают лишь той степенью власти, которая отмежевана им хартией. И в этом отношении нет никакого различия между монархом и парламентом. Его власть, как и власть обеих палат, основана на законе и ограничена законом.

Правительство Людовика XVIII, со времен кабинета Эли Деказа ведущее «политику коромысла» (колебания между партиями), не присоединилось ни к тому, ни к другому лагерю, а избрало средний путь. Данный курс, с одной стороны, признавал догмат октроированного порядка, выставленный роялистами, а с другой - хотел обеспечить либералам неприкосновенность основных принципов конституционного режима. Эту умеренную точку зрения отстаивали министры Паскье, де Серр, Деказ и Корьбиер при защите ими законов о выборах 1817 и 1820 гг. и закона 1824 г. Последний говорил 24 января 1822 г: «Авторитет монарха не может стоять над хартией. Король октроировал ее своим народам, она есть благо, принадлежащее тем, которые ее получили, поэтому король не может обладать авторитетом, стоящим выше хартии, поскольку тогда его авторитет мог бы взять ее обратно, и тогда бы хартия была ничем не обеспеченным даром»[376]. Правительственные заявления 1816-1824 гг. преследуют цель сохранить баланс сил внутри легального политического пространства.

Косвенные источники свидетельствуют об определенной роли монарха в регулировании соотношения политических сил. Не имея возможности прямо воздействовать на

ультрароялистов, которые были «большими монархистами, чем сам король», Людовик и его правительство внедрили технологию ограничения их влияния без дополнительного ограничения их присутствия в политическом пространстве. Это стало возможно, вследствие введения практики отправки самых одиозных фигур, влияние которых нельзя ограничить иным способом, в качестве дипломатических представителей в другие страны.

Людовик XVIII выступил как последовательный противник ультрароялистов, которые в период его царствования лишь незначительно отошли от маргинальных позиций. Очевидно, что он понимал невозможность и не желал реставрации Старого порядка, считая, что самодержавная королевская власть может сочетаться с ограничением этой власти в виде органов представительного правления. Многие современники и позднейшие исследователи склонны были замечать, что роль конституционного монарха вполне соответствовала наклонностям и характеру Людовика, который, не имея способностей и желания единолично принимать решения, не заявлял на это претензий[377]. Задачу короля он видел в том, чтобы «при разногласиях произносить решительное слово»[378]. Лидер умеренных роялистов, разделивших ядро легального политического пространства с либералами, Беньо замечал: «Мы должны благодарить Бога, вылепившего нашего короля из тончайшей конституционной муки» (de nous avoir petri un roi d’une pate compose de la plus fine fleur de la farine constitutionnelle). О либеральной направленности короля и об его искренности при принятии текста Хартии могут свидетельствовать слова Феррана, которого трудно заподозрить в желании преувеличить конституционные намерения монарха: «В один из вечеров король сказал нам [Дамбре, Монтескью и Феррану] никогда не предлагать ему ничего, что могло бы противоречить Хартии; он показал, что всегда хранит ее на своем столе и советовал нам постоянно носить с собой ее экземпляр»[379]. В этом свете теряет убедительность характеристика, данная Людовику XVIII Симоном, который стремился показать стремление короля и его ближайших советников

380 ограничить права законодательных органов в пользу монарха[380].

Роль и место Июльской монархии во Франции оценивается неоднозначно, как ее современниками, так и историками[381]. Однако бесспорным является факт появления в эти годы целого ряда независимых политических партий и движений, а также разработка классических политических идеологий.

Нетрудно найти примеры кардинального изменения траектории курса государственной политики в результате смены монархов даже в рамках одной династии. Однако эти факты, как правило, связаны с борьбой придворных группировок и кланов, которые априори являются частью легального политического пространства. Карл Х, не ведая того, возглавлял не придворный клан, а политическую партию. Сложность ситуации усугублялась тем, что король и его сторонники получили господство не в результате выборов, основного инструмента обретения власти в условиях фактического существования многопартийной системы, а на основании старинной монархической формулы «le Roi est mort, vive le Roi!». Таким образом, традиционный механизм престолонаследия не соответствовал обновленной политической ситуации, и бывший граф д’Артуа, не «вылепленный из тончайшей конституционной муки», как его брат, не смог понять этого.

Особенности правления Карла Х обусловлены не исключительной одиозностью и «твердолобостью» монарха, а его принадлежностью к партии ультрароялистов и последовательной приверженностью ее установкам. После возвращения династии Бурбонов, основной задачей ультрароялистов была реставрация Старого порядка. Первые шаги в этом направлении были предприняты с момента коронации Карла Х в Реймском соборе 29 мая 1825 г. Церемония была обставлена духе абсолютной монархии, а тон задавали архиепископы и кардиналы. Единственное изменение, внесенное в этот средневековый ритуал, состояло в том, что клятва истреблять еретиков была опущена, а в формулу присяги была включена клятва верности Хартии. Эта вставка совершенно удовлетворила роялистов-конституционалистов и успокоила либералов, газеты которых восприняли её как «доказательство священного союза между властью и свободой»[382].

Первым мероприятием нового короля стал закон «О святотатстве» (1825), каравший мерами вплоть до смертной казни за осквернение святых даров в публичном месте. Он закреплял особое положение католицизма как государственной религии и ставил под сомнение светский характер правосудия. Несмотря на то, что этот закон ни разу не был применен и остался только на бумаге, он сильно подорвал авторитет легитимной монархии в глазах той части французского общества, которая была воспитана на идеях Просвещения.

Удовлетворив духовные чаяния «правых», король посредством министерства Виллеля и при поддержке роялистов внес на рассмотрение палат закон «О миллиарде для эмигрантов» (1825), предусматривавший компенсацию за отнятые во времена Революции и Империи земли. Закон «О майорате» (1826) преследовал цель создать благоприятные условия для возрождения

вотчин и одновременно воспрепятствовать их дроблению, этот закон подрывал наполеоновский кодекс в разделе о равенстве в наследовании. Закон «О печати» (1826) наносил удар по независимой прессе, поскольку требовал от изданий получать предварительное разрешение на публикацию материалов в МВД, а также вводил высокие гербовые сборы[383]. Обсуждая эти законы в палате либералы и ультрароялисты, начинавшие опасаться за судьбу короны в связи с реакционным курсом правительства, выступили единым фронтом, и правительство отозвало анти-журналистский закон.

Взрыв оппозиционных настроений по отношению к правительству проявился на выборах в ноябре 1827 г. Вопреки уверенности Виллеля, досрочно распустившего палату депутатов, в надежде, что новый избирательный закон вкупе с административным давлением принесет успех ультрароялистам, правые понесли серьезные потери. Успеху либералов во многом способствовала антиправительственная пропаганда общества «Помогай себе сам - и небо тебе поможет», организованного младшим поколением доктринеров Т. Жоффруа, Ш. Ремюза и Ш.- О. Сент-Бевом, которые объединились вокруг Гизо.

Поворот доктринеров к общественному мнению временно сблизил их с левым крылом либералов - независимыми, всегда уделявшими большое внимание распространению своей доктрины в общественных кругах. Главной причиной успеха либералов в 1827 г. стала широкая поддержка буржуазии, представители которой осмыслили опасности, исходящие от курса Карла Х. Значительным символическим жестом стал роспуск национальной гвардии, символизировавшей силу третьего сословия. С 1827 г. наблюдается стремительное охлаждение

384

к легитимной монархии и роялистским партиям[384].

Одновременно начался рост популярности умеренно либеральной партии доктринеров, стоявших за укрепление монархии на основе принципов Хартии 1814 г. Ограничение либеральной программы конституционными рамками этого документа сообщило ей консервативные черты.

На выборах 1827 г. Виллель не получил парламентского большинства и отказался возглавлять кабинет министров. Однако умеренный кабинет Мартиньяка не смог поднять авторитет Бурбонов и оказался под шквалом критики, как со стороны палаты, так и со стороны короля. В августе 1829 г. Карл Х отказывается от практики парламентского правления и назначает министром князя Полиньяка. Этот демарш вызвал негодование всех политических сил, за исключением ультрароялистов. Конфликт между ультраправым министерством и умеренно либеральной палатой парализовал органы государственной власти, и Карл Х

распускает палату. Однако новые выборы, несмотря на избирательный ценз, лишь расширили либеральное представительство. Правительство оказалось в изоляции, а в обществе стали распространяться антидинастические лозунги (кампанию возглавили либеральные историки А. Тьер, Ф. Минье и журналист А. Каррел)[385].

Карл Х принимает решение исправить ситуацию абсолютистскими методами и 25 июля 1830 г. издает четыре ордонанса, призванные коренным образом изменить существующие властные институты. Ордонансы отменяли свободу печати, объявляли о роспуске только что избранной палаты, вводили новый избирательный закон и устанавливали дату очередных выборов на сентябрь 1830 г. Известия об ордонансах спровоцировали массовые выступления в Париже под руководством тайных республиканских обществ.

Будучи противниками насильственного решения политических вопросов, либералы не приняли участия в столкновениях, но возглавили антидинастическое движение. Отставка Полиньяка не удовлетворила улицы, муниципальная комиссия преобразовала себя во временное правительство, а Тьер подготовил воцарение герцога Орлеанского - Луи Филиппа. Монархия во Франции была сохранена, но наследственная власть навсегда исчезла.

Июльская революция уничтожила надежды ультрароялистов и подорвала позиции легитимизма. Полиньяка и Мартиньяка, бывших противников внутри правой партии, подвергли судебному преследованию, в результате которого Полиньяк был осужден на пожизненное заключение. Партия ультрароялистов сошла с политической сцены, уступив свое место на краю правого фланга более умеренным легитимистам, которые требовали не восстановления Старого порядка, а третей реставрации Бурбонов.

Вне легального политического пространства сохранилось течение правых экстремистов - карлизм (carlisme). Его сторонники выступали не просто за реставрацию старой династии, но за возвращение на престол Карла Х. Карлизм стал почти теологией, уделом фанатиков и был обречен на изоляцию даже в среде правых[386]. Численность ультрароялистов, в том числе карлистов, сокращалась год от года, по мере того, как возраст и смерть выводили из политики самых верных сторонников этой партии. Даже отрешенный от престола Карл Х более чем

387 прохладно относился к делегациям своих поклонников, совершавших к нему паломничество[387]. Карлисты обладали значительной поддержкой на юге Франции: например, представительные органы и исполнительная власть департамента Гар (административный центр - Ним) были на две трети прокарлистскими. Рене Ремон отмечает, что такое положение нужно отнести не к

заслугам партии, а к влиянию церкви: «Карта прокарлистских районов совпадала с картой влиятельных епархий»[388]. Партия карлистов никогда не подвергала опасности режим Июльской монархии и естественным образом прекратила свое существование в 1836 г., когда 6 ноября скончался Карл Х. Наиболее молодое крыло сторонников этого движения примкнуло к легитимистам.

Если во времена Реставрации легитимистами были все сторонники возвращения старой династии, а сам принцип легитимизма во многом определял рамки легального политического пространства, то в годы Июльской монархии приверженцы Бурбонов создали партию, главной целью которой стала третья реставрация. Их история после 1830 г. была историей оппозиции, уверенной в своей правоте, но бессильной в реальной политической борьбе.

Летом 1830 г. легитимисты теряли посты и единомышленников с революционной стремительностью: не дожидаясь кадровой революции, сопровождающей любую смену режима, сторонники этой партии поддались эмоциям и начали массово уходить в отставку. 52 ультраправых депутата покинули палату и лишили партию парламентского представительства[389]. Была подорвана и без того узкая социальная опора движения: наиболее преданные Бурбонам, наиболее скомпрометированные или отчаявшиеся покинули Францию вместе с принцами старой династии; другие ушли во внутреннюю эмиграцию в провинцию. Единственной системной акцией, на которую они оказались способны, была «брачная блокада» орлеанского дома, которая не могла повредить режиму[390]. Легитимисты оказались эмигрантами внутри своей страны и внутри своего времени.

Ультрароялисты думали, что изолируют режим, но они изолировали себя от реальной политической жизни и общественного процесса. Большую часть их сторонников соединяют с парижскими событиями только правые «Gazette de France» и «Quotidienne». Эмиграция существовала герметично маленьким двором при Карле Х, а после смерти монарха в ноябре 1836 г. престол занял его старший сын герцог Ангулемский. Он взял имя Людовика XIX, но в Париже, где эмигрантов уже не воспринимали всерьез, на это событие отреагировали только с насмешками: «В первые годы Июльской монархии партия легитимистов создавала впечатление стремительно состарившегося господина, который впал в старческое слабоумие»[391].

Стареющее движение легитимистов сильно проигрывало в привлекательности на фоне молодых по своей истории и составу партий сен-симонистов, республиканцев и либеральных

католиков. Легитимистская журналистика после 1830 г. уже никогда не поднималась до уровня газеты Шатобриана «Консерватор». «Gazette de France» и «Quotidienne» оказались изданиями второго ряда. Однако в провинции ситуация была иной: у каждого крупного города было свое легитимистское издание. В Нормандии, Бретани, Анжу, Лангедоке, Оверни были популярны газеты правой ориентации: «В общей сложности, это около сорока газет, которые получали

392

поддержку местных аристократов и священников»[392].

Легитимисты в 1842 г., омолодив свой состав, попадают в палату депутатов. Фактически они отказались от реставрации Бурбонов и были готовы примирить бога и свободу. Они обращаются к методам парламентской борьбы 1815 г., когда ультраправая партия имела большой успех. Легитимисты стали крайне правой частью палаты, но вместе с тем приобрели определенную умеренность. В пику режиму они выступают против избирательного ценза, делают «Gazette de France» органом «демократического роялизма», интересуются рабочим вопросом и стремятся завоевать симпатии пролетариата (!)[393]. Партия принимает в свой состав представителей всех общественных слоев и становится в известной степени популистской. Легитимисты идут на тактические союзы даже с республиканцами, чтобы не допустить на ту или иную выборную должность кандидатов-орлеанистов. Известны случаи, когда легитимисты выплачивали штрафы, наложенные на республиканцев[394].

Эмигранты не разделяют методов своих бывших соратников и не понимают перспектив союза между монархией и новым обществом, поэтому к 1848 г. происходит раскол легитимистов на приверженцев Людовика XIX и сторонников демократического роялизма. Этот раскол прошел и по печатным органам: «Gazette de France» и «Quotidienne» стали 395

принадлежать разным лагерям[395].

Философия легитимистов была обращена в прошлое, и попытки создать новую политическую силу на старом фундаменте не увенчались успехом. Однако роялизм доказал свое постоянство: верный законному правителю, он выживает после самых тяжелых потрясений.

Партия правого центра времен Июльской монархии получила название орленистской (от династии Орлеанов, к которой принадлежал Луи-Филипп). Идеологией орлеанизма стал либеральный консерватизм, а социальной опорой - средний класс (буржуазия в широком смысле слова). Ядро орлеанистской партии возникло из общества доктринеров.

Орлеанисты стремились локализовать последствия революции 1830 г., закрепить ее результаты и не допустить ее продолжения, что делало их консерваторами, которых к власти привела революция. Формально они были монархистами, но стремились к тому, чтобы установившийся режим был парламентским, а не королевским. Именно поэтому в их отношении к Луи-Филиппу не было ничего общего с почти религиозным почтением, которое окружало монархов Старого порядка и отчасти Реставрации: «Король больше не является королем в глазах даже наиболее верных орлеанистов»[396]. В политической системе орлеанизма монарх является определенным символом, но имеет значение меньшее, чем сам бюрократический режим, а наследование министерств и ведомств становится едва ли не важнее наследования престола. Подобная модель немыслима для легитимистов, отождествлявших короля с государством. Существование орлеанизма и легитимизма в одном политическом поле не означало существования двух монархических партий. Между этими силами произошел даже символический раскол: если Карл Х коронуется в Реймсе, то Луи-Филипп дает торжественную присягу перед нацией в парламенте: «Между коронацией в Реймсе и клятвой в Бурбонском дворце прошли пять лет, которые разделили два мироустройства и отделили движение

397

легитимистов от партии орлеанистов»[397].

Орлеанизм - это светская парламентская монархия. В отличие от роялистов, у орлеанистов нет лаконичной политической теории. Их идеология - либеральный консерватизм - создавалась в борьбе и синтезе противоречивых идей и ценностей, в равном удалении от праворадикальных и леворадикальных принципов. В результате этого орлеанизм стал своеобразной перегородкой между экстремистами, подвергшими его атаке с обоих флангов. Оппоненты насмешливо прозвали орлеанистов «самой серединой» («juste milieu»). Рене Ремон считает, что нужно обладать мужеством, чтобы во Франции, раздираемой внутренними противоречиями, придерживаться срединной политики[398][399]. Это была политика примирения французов, стремившаяся с помощью Хартии соединить монархию и наибольшее количество общественных групп. Именно в ее интересах правительство орлеанистов отказалось от внешнеполитической экспансии и рискованных авантюр. Токвиль иронично заметил, что правительство орлеанистов «ввело такую систему управления, которая была с виду похожа на

399

промышленное заведение частного лица. » .

Орлеанисты стремились создать пространство компромисса, которое на фоне средневековых утопий ультрароялистов и кровожадных проектов революционеров выглядело консервативной попыткой сохранить либеральные ценности. О желании урегулировать внутриполитические разногласия свидетельствуют символические акции режима, такие как возвращение праха Наполеона, восстановление Версальского дворца. Всеми действиями правительство стремилось показать, что революция окончена и наступило время компромисса и примирения. Однако следствием консервации стала коррупция, развращавшая элиту и волновавшая оппозицию, а также стремление к имитации политического процесса в рамках парламентской деятельности. Политика мира подготовила почву культу наполеоновской эпопеи и росту популярности бонапартизма в городских кругах.

Социальная опора орлеанизма, буржуазия, была готова к примирению с дворянством, но не могла отказаться от экономических преимуществ, полученных в годы Июльской монархии. Отмена же наследственного пэрства не только нанесла еще один мощный удар по легитимистам, но и была с негодованием встречена аристократией[400]. Однако отдельные факты свидетельствуют о том, что орлеанисты охотно шли на союз с дворянством Империи, и примером тому может служить положение Сульта, Жирара, Себастиани, Маре, а также аристократии мантии (Моле, Паскье, Бройли). Представители рабочего движения вплоть до революции 1848 г. не воспринимались как равноправные участники политического процесса. Тем не менее, орлеанизм ознаменовал окончательный реванш нового буржуазного общества над обществом иерархическим, которое стремилась сохранить Реставрация.

Во времена орлеанизма реализуется меритократия - интеллектуалы идут во власть. Несмотря на значительные возможности, интеллектуалы в годы Реставрации никогда не занимали большинства правительственных должностей. При Июльской монархии в правительство попадают и руководят его политикой такие крупные фигуры как Гизо, Вильмен, Тьер, Кузен. Режим Луи-Филиппа расточает почести в адрес академиков и открывает для них возможность стать пэрами Франции (этой возможностью воспользовались Вильмен, Кузен и Сильвестр де Саси). Взамен Институт Франции принимает в свой состав значимых представителей режима[401]. Образуется устойчивый обмен между интеллектуальной и политической элитой: Гизо, Тьер, Моле, Паскье, Дюпен, Ремюза, Сальванди имеют огромное политическое, академическое и интеллектуальное влияние.

Тибоде сказал: «Орлеанизм не является партией, это состояние духа»[402]. Идеологией режима становится либеральный консерватизм доктринеров с ярко выраженными антиклерикальными (антикатолическими) чертами, что связано с позицией протестантской верхушки орлеанистов. Однако правящая элита не желала быть в плохих отношениях с церковью, поскольку опасалась появления очередного врага. Антиклерикализм орлеанистов носит идейный, а не практический характер. Политические власти хотят дистанцироваться от церкви, как транслятора альтернативной идеологии, но не желают быть в плохих отношениях с духовенством. Такие эпизоды, как нападение Тьера на орден иезуитов носят частный характер. Орлеанисты - это рационалисты, но их рационализм находится в противоположности с

403 материализмом; это духовный рационализм[403].

Девиз орлеанизма: «Порядок и свобода». Порядок против анархии, демагогии и тирании; свобода для развития экономической активности, которой государство не должно препятствовать[404]. Орлеанизм оберегает парламентские свободы и считает их залогом порядка в государстве, где политические свободы распространяются только на легальное политическое пространство. В отличие от демократии либеральный консерватизм выступает против всеобщего равенства и за сохранение превосходства политической и интеллектуальной элиты. Если либеральные демократы ориентируются на США, то либерал-консерваторы на Англию, учреждения которой «внушают им живое восхищение, которое усиливается благодаря протестантизму»[405]. Орлеанизм либерален в вопросе децентрализации управления при парламентском контроле и консервативен в защите положения правящих элит и существующего режима[406]. Поиск компромисса между порядком и свободой, стабильностью и эволюцией определяет лицо политики либерального консерватизма. Конституционная Хартия 1814 г. и ее более либеральная редакция 1830 г. представлялись либеральным консерваторам как идеальное лекарство от деспотизма и анархии. Политический либерализм и социальная консервация - вот два столпа орлеанизма.

1.2.

<< | >>
Источник: Матвеев Сергей Рафисович. Философские истоки французского либерального консерватизма (Ф. Гизо, А. Токвиль). Диссертация на соискание учёной степени кандидата философских наук. Москва - 2014. 2014

Еще по теме Социальная реальность Реставрации и Июльской монархии:

  1. § 2. САМООПРЕДЕЛЕНИЕ ДИСКУРСА СОЦИАЛЬНОЙ РЕАЛЬНОСТИ В СО-ОБЩЕНИИ
  2. Клиповое мышление как порождение экранной реальности
  3. Безволие — отступление перед реальностью
  4. § 3. Реалии XX века. Общество как идеолого-герменевтическая реальность
  5. Гуманизация техники: реальность или перспектива?
  6. §3. Логический анализ «парадокса Якоби» в философии Канта и проблема статуса внешней реальности
  7. § 2. САМООПРЕДЕЛЕНИЕ СУБЪЕКТИВНОСТИ В КОНСТРУКТАХ СОЦИАЛЬНОГО БЫТИЯ
  8. § 1. Социальная общность
  9. § 5. Историческое развитие социальных общностей
  10. § 2. Элементы социальной структуры общества
  11. § 4. Философские аспекты социальной философии
  12. § 3. Из истории социально-философской мысли. Фрагменты
  13. § 1. Социальная философия до XIX века:
  14. § 4. Целостность и взаимосвязь социальной жизни общества
  15. § 3. Парадоксы развития социальной философии в XX веке