<<
>>

Политическая карьера Гизо

Либеральный консерватизм - не философское учение, а идеология, сформировавшаяся в первой трети XIX в., практически одновременно с консерватизмом, либерализмом и социализмом. Его представители - идеологи, в отличие от кабинетных ученых, созерцающих прошлое и настоящее ради познания, вовлечены в политическую борьбу[556].

Франсуа Гизо был теоретизирующим практиком и существует неоспоримая связь между его государственной деятельностью и политической теорией, именно поэтому рассмотрение государственной карьеры философа весьма значимо при реконструкции его политической концепции.

Молодой преуспевающий журналист, попавший в блестящие интеллектуальные круги своего времени, имел все основания для претензий на политическую карьеру. Однако имперские реалии оставляли для политической деятельности лишь небольшое поле.

Любой французский политик или политический теоретик первой половины XIX столетия неизбежно обращался к фигуре Наполеона. Признавая «без меры и без удержу» гений Бонапарта, его многочисленные таланты, экстраординарную энергию и «глубокий

административный инстинкт»[557], Гизо критиковал деспотизм императорской власти, рыхлость общественной структуры огромного государства, интеллектуальный упадок элит, отсутствие свободы. Мыслитель обратился к фигуре императора после собственной отставки, когда «научился быть справедливым по отношению к Наполеону». Гизо вспоминал, что с молодости ему были чужды имперские идеи, и он не мог одобрять агрессивную внешнюю политику. Антипатия к анархии, стремление к созданию единой нации оправдывали в глазах молодого интеллектуала многие действия императора, однако последний «был революционером, несмотря на то что постоянно боролся с революцией», поскольку не желал знать никаких политических и нравственных границ[558]. Гизо был уверен, что Наполеон прекрасно понимал природу человека, насущные потребности общества и ловко пользовался несовершенством человеческой натуры.

Удовлетворяя потребности своей воли, Наполеон «с неистовой гордостью презирал и оскорблял» личность: «Кто бы мог подумать, что человек, подписавший Конкордат и вновь открывший церкви во Франции, арестует папу римского и заточит его в Фонтенбло? Оскорблять одинаково философов и христиан, разум и веру - это уж слишком!»[559]Гизо писал, что в Империи было «слишком много высокомерия, право презиралось слишком открыто, свободы было слишком мало, а смут слишком много»[560].

Гизо считает, что «Наполеон был нужен в свое время, потому что именно он сумел так быстро и блестяще разделаться с анархией и заменить ее порядком»[561]. Однако император «был самым бесполезным человеком относительно будущего», потому что на смену анархическому экстремизму пришел экстремизм деспота, который конструировал в своем воспаленном сознании химеры, толкавшие его не только к полному обладанию Францией, но и Европой. Гизо признавался, что в годы Империи он был поражен тем высокомерием, с которым государство прибегало к грубой силе, а также презрением к закону и отсутствием свободы[562].

Первый опыт государственной службы Гизо получил в 1811 г., когда оказался секретарем Министерства иностранных дел. Империя находилась в зените своего могущества, и мало кто сомневался в прочности наполеоновской системы. Молодой интеллектуал быстро

понял, что удушливая атмосфера поздненаполеоновского МИДа не только исключает карьерный рост, но и наполняет жизнь бессмысленной во всех отношениях деятельностью[563].

Возможности для настоящей политической карьеры появились лишь после падения Бонапарта. Весной 1814 г. империя начала рушиться, правительственные учреждения бежали из столицы в провинцию, в Париже начались волнения, и близилась анархия. Понимая, к чему ведут текущие события, Гизо попросил у ректора Сорбонны отпуск и 24 марта уехал в Ним на пасхальные каникулы. 30 марта войска союзников вошли в Париж, а через неделю Наполеон отрекся от власти[564].

До Нима долетает лишь эхо главных событий: Талейран возглавляет временное правительство, граф Прованский и граф д’Артуа возвращаются во Францию[565].

Гизо ничем не был обязан Бурбонам, он и сам признавал, что никакие личные побуждения не влекли его к Реставрации: «Я из числа тех, которых поднял порыв 1789 г., и которые не согласятся спуститься вниз, но если я не связан со Старым порядком никаким интересом, то и никогда не питал к старой Франции никакого горького чувства. Буржуа и протестант, я глубоко предан свободе совести, равенству перед законом и всем завоеваниям нашего общественного порядка»[566]. Однако он не хотел быть в оппозиции ради оппозиции, поскольку был уверен, что Реставрация не сможет перечеркнуть завоевания Революции, но может принести с собой два блага, «недостаток которых особенно сильно ощущался в продолжение последних двадцати пяти лет - мир и свободу»[567]. «Я не считаю нужным смотреть на Бурбонов, на французское дворянство и на католическое духовенство, как на врагов. Теперь только одни безумцы кричат: “Долой дворян! Долой священников!”»[568], - писал Гизо.

В апреле 1814 г. Гизо получает письмо от Руайе-Коллара: временное правительство нуждается в новых людях, просвещенных консультантах, способных вывести страну из кризиса. Также друг сообщает Гизо, что рекомендовал его министру внутренних дел, аббату Ф. - К. Монтескью, который желает поручить молодому историку функции генерального секретаря своего ведомства. Гизо принимает предложение, но чувствует себя подготовленным не только к государственной службе, но и к политической деятельности. Вместе с тем он не собирается отказываться от литературных опытов, преподавания и исторических исследований ради туманных карьерных перспектив. В мае Гизо возвращается в Париж, представляет записку «О

состоянии умов во Франции»[569] и занимает должность секретаря МВД. В это время он принял участие в подготовке обращения короля «О внутреннем состоянии Франции» к палатам, в разработке закона «О свободе книгопечатания» и в реформе образования.

При подготовке проекта закона «О свободе книгопечатания» впервые дало о себе знать либерально-консервативное понимание свободы у Гизо. Этот закон, по сути ограничивший свободу книгопечатания, произвел сильное впечатление на французскую публику. Гизо же считал, что проект «разумен и искренен, поскольку он имел целью освятить законным образом свободу книгопечатанья и в то же время наложить на нее некоторые небольшие и временные ограничения, необходимые в начале свободного правления после сильной революции и долгого 570

деспотизма»[570].

Правительство Талейрана не было единым механизмом. Жесткое соперничество установилось между премьер-министром и главами ведомств Витролем, Беньо и Монтескью. Последний окружил себя не опытными политиками, а интеллектуалами, многие из которых даже не имели выраженных политических предпочтений. Бройльи полагает, что в это время Гизо симпатизировал Реставрации не больше, чем Империи: «Если он никогда не поддерживал императорский режим, то оснований для поддержки Бурбонов у него было еще меньше»[571].

При рассмотрении первых лет политической жизни Гизо нужно особенно осторожно относиться к его мемуарам. Не желая показывать собственную растерянность в 1814 г., в воспоминаниях Гизо пишет о себе как об убежденном стороннике реставрированной монархии, страстном легитимисте, всегда любившем «политику справедливости». Потеряв веру в политическую законность в годы наполеоновского деспотизма, он обрел ее в первые минуты Реставрации, которая стала для него «единственным серьезным решением»[572]. Тут же Гизо признается, что «никогда не чувствовал обиды по отношению к Старому порядку»[573], но он зол на Наполеона, «бессмысленные амбиции которого привели иностранные войска на французскую землю»[574].

Гизо активно использует легитимистские аргументы в пользу Реставрации, в частности, утверждая, что Бурбоны принесут Франции мир внутренний и внешний: «Война не была для Бурбонов ни необходимостью, ни страстью, они могли править без ежедневной демонстрации

силы, без угнетения суверенных народов.

С ними иностранные правительства могли поверить в искренний и долгосрочный мир»[575]. Не только всему миру, но и Франции могли быть даны гарантии политической и социальной свободы, «обеспечение прав личности» и «нравственного достоинства нации»[576].

В начале 1815 г. Гизо поспешно готовил реформу высших учебных заведений, которая отменяла императорский университет, создавала семнадцать автономных университетов и открыла их двери для духовенства. Одновременно с этим ухудшались позиции Монтескью, который все больше чувствовал себя изолированным. Помимо прочего, его упрекали в присутствии в МВД протестантского либерального советника[577].

Ведомственные споры прекратились в начале марта, когда Наполеон высадился в бухте Жуан. Гизо пытался организовать сопротивление административных учреждений. 7, 13, 14 и 16 марта он разослал циркуляры префектам, в которых от имени МВД приказывал обеспечивать спокойствие и порядок в поселениях, а также сопротивляться Бонапарту и не признавать восстановление Империи[578]. Эти действия не имели результата. В ночь с 19 на 20 марта Людовик XVIII покинул Тюильри, а правительство было распущено. Таким образом, первый политический опыт Гизо закончился провалом.

Умеренность вернувшегося императора расколола либеральную оппозицию, многие представители которой поддержали новый курс Бонапарта. Гизо и его единомышленники - Руайе-Коллар, Барант - были отправлены в отставку. Лишенные возможности участвовать в политике, они сохранили к ней интерес и начали встречаться узким кругом для обсуждения разнообразных текущих проблем. Так зародилось общество доктринеров, с которым неразрывно связано имя Гизо. В первое время объединение даже отдаленно не напоминало самостоятельное политическое течение, а было компанией людей, ушедших во внутреннюю эмиграцию. Доктринеры решили, что их политические планы могут быть реализованы только с династией Бурбонов. Внешние обстоятельства, свидетельствовавшие о скором вторжении союзных держав во Францию, подсказывали интеллектуалам, что правление Наполеона не продлится долго.

Главной целью в период Ста дней доктринеры считали подготовку ко второй Реставрации, которая не должна повторить ошибок первой. Они боялись, что изгнанный король вернется из Гента рассерженным и будет прислушиваться к экстремистам из окружения графа

д’Артуа. В конце мая было решено отправить в Гент Гизо со специальным поручением: противодействовать влиянию ультраправых на короля, добиваться отставки Блакаса и заверить монарха в поддержке умеренно-либеральных сил[579]. Впоследствии факт этой поездки будет постоянным козырем политических противников, которые упрекали Гизо в предательстве государственных интересов. Он пробыл в Генте до окончания Ста дней, способствовал отставке Блакаса и добился аудиенции у короля, в ходе которой передал важную записку, подготовленную доктринерами.

В историографии традиционно говорится о поездке Гизо в Гент как о большом провале с краткосрочным и долгосрочным эффектом[580]. Однако именно во время этой эмиграции Гизо получил опыт политического противоборства, расширил круг своих связей и стал восприниматься как один из лидеров умеренных либералов.

После Ста дней Паскье приглашает Гизо вернуться на должность секретаря министерства внутренних дел. Однако возражения Талейрана, который помнил молодого историка как советника своего политического противника Монтескью, позволяют Гизо 14 июля 1815 г. занять лишь позицию генерального секретаря министерства юстиции. Вскоре секретарем этого же министерства оказывается Барант. Доверие и дружба между обоими генеральными секретарями увеличились благодаря ежедневному сотрудничеству.

Талейран инициирует выборы в палату, которые проходят 22 августа 1815 г. и заканчиваются триумфом ультраправых, считавших источником всех зол Революцию и вынашивавших реваншистские планы не только в отношении политики, но и в отношении собственности. В парламент попадают и доктринеры, партия которых образовалась спонтанно, не обладала конкретной программой и внятными целями, за исключением поддержки Реставрации и борьбы с правыми экстремистами[581]. Публично о необходимости «правительственной доктрины» для «легитимной власти» впервые заявил Руайе-Коллар с университетской кафедры 19 августа 1815 г.[582] Он возглавил меньшинство бесподобной (по реакционности) палаты[583], объединившееся для борьбы с выпадами ультрароялистов. Это противостояние оказалось бесплодным. Однако небольшой кружок лиц, входивших в состав этого меньшинства, продолжил собираться в течение парламентской сессии 1815-1816 гг. Его участники вырабатывали общую позицию по основным вопросам повестки, а также сообща

готовили свои выступления в палате депутатов. Помимо Руайе-Коллара в состав кружка входили Серр, Беньо, Барант, Бекке, Бурдо[584].

Пятого сентября 1816 г. король был вынужден распустить бесподобную палату и созвать новую, в которой преобладали сторонники кабинета А. -Э. Ришельё, последовательно боровшегося с правым экстремизмом. В это время из кружка Руайе-Коллара выбыли Бекке и Бурдо, но присоединились Камиль Жордан и Гизо. Последний утверждал, что правительство должно иметь политическую доктрину, а также социальную и нравственную философию. В это время доктринеры составляли в палате часть министерского центра, а идеологически находились на позициях либерализма Б. Констана и Ж. де Сталь.

Осенью 1817 г. складывается сильная группа центристов (ядром были доктринеры), оформившаяся вместе с организацией «правой» (в январе) и «левой» (в августе того же года) групп. Две крайние партии, по мнению Гизо, ориентировались исключительно на прошлое. Левые отвергали настоящее во имя революции, а правые - во имя Старого порядка. Только центристы увидели уникальность текущего момента и, основываясь на конституционной хартии, создали сбалансированную доктрину или «философию реставрации»[585]. Гизо, как и доктринеры в целом, был последовательным противником любого политического экстремизма. Он смотрел на существование политических партий глазами Руайе-Коллара, мировоззрение которого сложилось еще в первые годы революции, когда в партиях видели источник разлада, смуты и экстремизма - революционного или реакционного[586].

Вступление Гизо в первое в жизни политическое объединение не изменило его взглядов и мировоззрения, а наоборот явилось их следствием. Мыслитель стал доктринером не в силу случайных обстоятельств, как Бекке и Бурдо, которые оказались в гравитационном поле Руайе- Коллара, а совершил осознанный выбор. Принять решение помогла дружба с Руайе-Колларом, завязавшаяся еще в годы Империи[587].

Во время сессии 1817-1818 гг. произошло обособление группы доктринеров. Они получили это наименование от журнала «Nain jaune refugie» еще в начале 1816 г.[588] Название стало самоназванием, когда Гизо заявил, что в основе любого правления должны находиться руководящие доктрины[589]. Название партии не было случайным, а удачно отражало действительность и характер политических выступлений участников этого объединения. У них

не было неизменной доктрины, однако традиционная привычка Руайе-Коллара и Гизо разбирать каждый вопрос парламентской повестки с отвлеченно-философских позиций, помещать его в рамки теоретической модели и высказывать свои суждения догматически- авторитетным тоном сделала название «доктринеры» чрезвычайно уместным.

В 1818 г. членами группы стали герцог Бройльи и Ш. Ремюза. В наиболее блестящий период своей деятельности (1817-1820) участники объединения доктринеров были связаны не только единством своих взглядов, но и личной дружбой. Именно последнее обстоятельство делало круг закрытым даже для идеологически близких к нему интеллектуалов и таких политиков, как Вильмен, барон Луи или депутаты левого центра Сент-Олэр, Терно, Курвуазье, Ганиль и др.

До 1820 г. лидером доктринеров был Руайе-Коллар, блестящий оратор, профессор философии в Сорбонне. Беньо славился литературным талантом и ценился за административный опыт (он был бывшим министром). Бройль был знатоком законодательства, в особенности английского права. Барант сочетал в себе таланты государственного человека и литератора. Гизо уже в первые годы своего «доктринерства» имел репутацию серьезного ученого, популярного профессора и энергичного администратора. Не так заметны из-за своей молодости были Ш. Ремюза и О. Сталь.

Доктринеров объединяло умеренно-отрицательное отношение к Французской революции. Если старшие представители кружка (Руайе-Коллар, Жордан, Беньо, Серр) сами подвергались преследованиям за умеренность в годы террора, то младшие (Гизо, Бройльи) потеряли своих отцов на гильотине. Личные воспоминания облегчали их борьбу с революционной идеологией и философией Просвещения.

В качестве философской задачи доктринеров (и своей собственной) Гизо видел примирение Старого порядка и главных завоеваний революции: «Доктрины, от имени которых уничтожали старое общество, должны смениться доктринами, которые позволят создать новую Францию»[590]. По мнению Гизо, доктринеров отличала «смесь философского благородства и политической умеренности, разумное уважение к правам и свершившимся фактам, антиреволюционный дух, использование новых [либеральных] и консервативных доктрин, отказ от ретроградства»[591]. Идеи доктринеров были одинаково пригодны и для того, чтобы возродить, и для того, чтобы завершить революцию. Благодаря этому двойственному положению партия Гизо находила точки соприкосновения как с либералами, так и с роялистами: «Правые принимали их [доктринеров] за искренних роялистов, левые, даже во

времена ожесточенной борьбы, очень хорошо знали, что они не были защитниками ни Старого порядка, ни абсолютизма»[592].

Убежденные, что идея конституционной монархии способна соотнести идеалы 1789 г. с королевской властью и стать тем государственно-правовым фундаментом, который необходим обществу, они старались примирить свободу с порядком, конституционный образ правления с сильным правительством[593]. Пребывая под влиянием идей Монтескьё, доктринеры были поклонниками английской политической системы, разделения властей и избирательного ценза. Гизо не скрывал своего англофильства и писал: «В Англии демократические и аристократические классы боролись за власть, но благодаря удаче и мудрости, они достигли согласия и объединились для общего дела, и Англия достигла гармонии прав, внутреннего мира и порядка, [сочетающегося] со свободой»[594].

Между тем случайность изменила политику Людовика XVIII, судьбу доктринеров и философию Гизо: 13 февраля 1820 г. при выходе из оперного театра был смертельно ранен рабочим второй сын графа д’Артуа герцог Беррийский[595]. Правительство Деказа пало вместе с Гизо и другими доктринерами. В атмосфере ожесточенной правой реакции историк возвращается к преподаванию в Сорбонне, однако разгоревшийся государственный кризис выталкивает мыслителя в поле политической философии. Гизо издает большой политико­философский трактат «О правительстве Франции после Реставрации и о теперешнем министерстве», на страницах которого вступает в открытый конфликт с политикой правых. Это сочинение, наряду с резкими комментариями в адрес ультраправого министерства Виллеля привели к тому, что в 1824 г. Гизо был лишен своей кафедры и права преподавания, которое ему вернут лишь в 1828 г. во времена либерального министерства Мартиньяка.

К активной политической жизни Гизо возвращается в январе 1830 г.: он избран депутатом от департамента Лизье и Понт-Эвек, в котором приобретает свое знаменитое поместье Валь-Рише. Возвращение известного историка в политику приветствуется парижскими интеллектуалами самых различных взглядов. Поздравительные адреса отправляют Шатобриан, Лафайет, Бройль, Дюпон, Ремюза[596] и др. Гизо присоединился к своим старым знакомым доктринерам-центристам, которые стали на тот момент сильной политической партией либерально-консервативной ориентации.

В своем первом выступлении в новой палате Г изо призывал Карла Х обратить внимание на сложную внутреннюю обстановку, сложившуюся в стране в последние месяцы. Он подвергает сокрушительной критике роялистское министерство Полиньяка, обвинив его в бездействии и коррупции. Гизо критиковал министров как с консервативных, так и с либеральных позиций. Он утверждал, что сильное правительство является залогом мощного государства, но сегодня как никогда «власть показывает себя немощной», «спасовавшей перед трудностями, сомневающейся в самой себе, в своих средствах, в своем будущем»[597]. Это была критика консерватора. В то же время, оратор замечает, что государство, не способное навести порядок во всем обществе, посягает на свободу личности. Властная машина, бессильная перед крупными социальными и экономическими проблемами, стремится доказать свое могущество один на один с человеком[598]. Это были слова убежденного либерала.

Первой политической акцией Гизо во время Июльской революции была подготовка проекта протеста депутатов, с которым политик выступил в собрании 29 июля. Документ квалифицировал сложившуюся ситуацию как реакцию на ордонансы, депутаты не признавали роспуск собрания, но выражали свою преданность королю. Острие критики было направлено против министерства Полиньяка, а про народные волнения не говорилось ни слова. Правые сочли текст слишком резким, либералы предлагали пойти дальше и создать временное правительство по образцу 1814 г., центристы поддержали Гизо.

Гизо выступил против предложений Ремюза и Тьера, предлагавших взять руководство революцией в свои руки. Ему была ближе легитимистская позиция Руайе-Коллара, который считал наследственную монархию символом традиции и величия Франции. Гизо не уставал повторять, что депутаты, представляющие законодательную власть, не должны принимать участия в народном бунте, усиливающем безвластие. Если члены палаты выйдут на улицы, они

599 потеряют свою легитимность и скомпрометируют саму идею законодательного корпуса[599]. Аргументы доктринера убедили большинство палаты, которая заняла умеренные позиции.

Апатия Руайе-Коллара и активность Гизо сделала последнего признанным лидером доктринеров и всех центристов. Он не хотел создавать коалиции с демократическими лидерами и вести переговоры с баррикадами. Гизо знал, что активная фаза революции сменится кабинетными консультациями, в ходе которых будет создана новая политическая система.

Ожесточенные столкновения в столице и волнения в департаментах заставили задуматься о возможном начале гражданской войны. Лидер доктринеров ставит перед своими

единомышленниками задачу: не допустить анархии. Под его руководством формируется муниципальный совет, который берет в свои руки управление городом. Энергичные действия совета привели к тому, что новый орган начал восприниматься в качестве временного правительства, пришедшего на смену ненавистному кабинету Полиньяка. Совет принял функции исполнительной власти, была подтверждена и легитимность палаты депутатов.

Сохранение дееспособной власти во время революции 1830 г. стало крупнейшей политической заслугой Гизо. Однако оставался неясным статус короля. Карл Х утратил легитимность в глазах народа, но, по убеждению доктринеров, улица не обладает суверенитетом. С одной стороны, Гизо не мог простить королю жестокости по отношению к восставшим, с другой - не сомневался в законности власти Карла Х[600]. Выход из ситуации предложил Тьер, автор прокламации в пользу герцога Орлеанского. После многосторонних консультаций с участием депутатов, Луи-Филиппа и эмиссаров Карла Х, король 1 августа сам назначил своего двоюродного брата генерал-лейтенантом Франции и одобрил собрание палат 3 августа.

Несмотря на активное участие в июльских событиях, Гизо неоднозначно относился к революции. Он полагал, что политический режим, рожденный революцией, не может быть легитимным. Главной задачей он считал недопущение развития революции, которое не удалось остановить в 1789-1793 гг. Стремительное преодоление революционного духа и восстановление во Франции «свободы и порядка» было заслугой Гизо. Анализируя произошедшие события, политик пришел к выводу, что главными виновниками случившегося были Карл Х и его окружение, которые нарушили политическую гармонию и изменили принципам Хартии[601].

С Июльской революции начался расцвет карьеры Гизо. Судьба орлеанизма была неразрывно переплетена с удачами и просчетами политического курса правительства, которое фактически возглавлял Гизо. Он еще не имел связей с Пале-Рояль[602] и лично с Луи-Филиппом, но сохранил контакты с кругом дворянских либералов (Бройль, Перье, Себастьяни), установил связи с лидерами левых сил (Лафайет, Лафит, Дюпон) и был, благодаря своим лекциям, на пике популярности среди студентов, сыгравших важную роль в уличном противостоянии[603].

Гизо никогда не использовал свою популярность в студенческой среде для достижения политических целей. Более того, он болезненно относился к любым проявлениям прямой

демократии. Тягостные впечатления сохранились у политика от первых визитов во дворец герцога Орлеанского, заполненный толпами людей, которые «чувствовали себя хозяевами положения»[604].

Гизо подготовил обращение Луи Филиппа к палате депутатов, которую «король французов» зачитал 3 августа 1830 г. Это первое сотрудничество переросло в восемнадцатилетний политический союз, который не будет знать предательств. При формировании нового кабинета Гизо получил важнейший портфель министра внутренних дел. Однако разногласия с Лафитом, главой кабинета, привели к демонстративной отставке Гизо и доктринеров. После тактических поражений в аппаратной борьбе Гизо возвращался в палату депутатов, но никогда не отдалялся от власти.

В 1832 г. в кабинете Сульта он занял пост министра народного просвещения[605] и получил возможность использовать свои знания, приобретенные во время работы над «Вестником образования». 28 июня 1833 г. Гизо представил проект важнейшего закона о всеобщем начальном образовании, в результате реализации которого Франция покрылась сетью начальных школ. Пятнадцать лет спустя, в год падения Гизо, количество школ достигло 23 тысяч, а доля грамотного населения превысила пятьдесят процентов. Вторым мероприятием министра просвещения было воссоздание Академии моральных и политических наук.

Гизо видел задачу своего ведомства в «распространении государственного образования» в целях заботы о душах будущих поколений. Политик считал ошибочным взгляд, согласно которому деятельность министерства образования не имеет ничего общего с материальными интересами государства. Он был убежден, что просвещение людей является необходимым условием как личного, так и общественного процветания, а также гарантирует порядок и свободу. Только государство обладает достаточными ресурсами для систематической заботы о просвещении своих граждан, поэтому правительству необходимо создать реальную возможность для широкого распространения доступного образования[606].

Это была самая либеральная реформа Гизо. Он начал ее подготовку с изучения международного опыта и вскоре понял, что образцом может служить только английская модель[607]. При подготовке проекта министр стремился децентрализовать начальное образование и добиться открытия школ во всех уголках Франции, а не только в крупных

городах. Для Гизо не имело значения, будут эти заведения государственными или частными, главное - увеличить количество образованных французов.

Признавая роль религии в духовном воспитании общества, Гизо выступил за секуляризацию образования. Отныне церковные школы должны существовать отдельно от светских, а духовенство не может влиять на программу гражданского образования. Право выбора школы остается за родителями ребенка, а не за приходским священником. Это позволяет воплотить в жизнь гарантированное конституцией право на свободу совести и вероисповедания[608].

Любовь Гизо к порядку отразилась на заключительном этапе подготовки проекта. Политик пришел к выводу, что правительство должно контролировать и унифицировать содержание и качество образования, как в частных, так и в государственных школах. Для этой цели создавались независимые административно-надзорные органы, обладавшие правом инспектирования школ. Таким образом, правительство давало право выбора между частной и государственной школой, но контролировало качество образования и следило, чтобы преподавание не выходило за дозволенные рамки.

Заключительным пунктом реформы стал вопрос о доступности создаваемой системы. Гизо считал, что начальное образование должно быть бесплатным во всех государственных школах. По его мнению, это позволило бы реализовать давнюю задумку, восходящую к конституции 1791 г. В жарких парламентских дебатах министр отчеканил: «Государство обязано обеспечить начальное образование для всех семей, в том числе для тех, кто не в состоянии за него платить; только так государство возместит в нравственной сфере то, что не смогло дать народу в материальной сфере. Это справедливый принцип, и это цель моего законопроекта»[609].

После длительных консультаций и парламентских дебатов, в ходе которых министр народного просвещения выступил с десятком речей, все положения его реформы были приняты. Гизо создал во Франции целостную систему всеобщего начального образования (в том числе женского), благодаря которой количество грамотных французов за четверть века утроилось. Реформа Гизо дала возможность детям из бедных семей получить ранее недоступные для них знания и открыла им различные перспективы.

Увлеченный работой в министерстве народного просвещения, Гизо отказывался замечать процессы, происходившие за пределами легального политического пространства. Он, несомненно, осведомлен о возникновении тайных республиканских обществ, которые ставили в

качестве своей цели свержение Июльской монархии, но умалчивает об этом. Восстания в Париже 1832 г. и 1834 г., а также серия покушений на жизнь короля в 1835-1836 гг. выглядят в глазах лидера доктринеров случайными событиями, не имеющими внутренней логики.

Особая трудность Июльской монархии заключалась в том, что она была вынуждена бороться не только с республиканцами, но и с легитимистами, а также с бонапартистами[610]. Если республиканцы действовали главным образом в Париже, то легитимисты под руководством герцогини Беррийской в 1832 г. подняли восстание в Вандее. Центром бонапартистских волнений оказался Страсбург, где обосновался Луи-Наполеон.

Гизо оставался на посту министра до апреля 1837 г., а в 1839 г. в коалиции с А. Тьером и О. Барро выступил против кабинета Л. -М. Моле. Последний был другом Гизо и имел с ним схожую биографию: от потери отца в годы террора до блестящей карьеры в эпоху орлеанизма. Борьба против Моле была похожа и на шахматную партию, и на ожесточенное политическое сражение. Гизо и его союзники ставили в вину премьер-министру уступчивость перед королем и трусость по отношению к иностранным державам. Луи-Филипп знал об исключительной преданности Моле, который имел в глазах короля то неоценимое преимущество, что готов был слепо проводить линию монарха, поскольку был убежденным сторонником влияния короля на государственные дела. Однако такое положение вещей угрожало балансу между законодательной и исполнительной властью, а в политических кругах разгоралась дискуссия вокруг идеи преобладания палаты и идеи преобладания короля.

После многоходовой комбинации с тайными консультациями, организованными Гизо, а также парламентской артподготовки, кабинет министров Моле пал. Решающим сражением был доклад парламентской комиссии, подготовленный Гизо, Тьером и Дювержье де Горанном, который предостерегал короля от нарушения установившегося баланса властей. Победа коалиции привела к окончательному оформлению орлеанистского парламентаризма, при котором значительным весом обладает палата депутатов. Именно этому органу принадлежала законодательная власть, право вводить налоги, он же мог осуществлять контроль над деятельностью правительства. Вследствие этих событий обнаружилось тончайшее искусство политической борьбы, которым в совершенстве овладел Гизо, одолевший своего короля, не разгневав его. Для доктринера была важна не скорость, но результат и минимальные издержки.

Падение Моле усилило соперничество внутри коалиции, лидеры которой начали борьбу за власть. В этой схватке Гизо единственный раз в своей жизни не проявил традиционной выдержки и открыто заявил о своих претензиях. Он рассчитывал получить портфель министра

иностранных дел, поскольку был самым последовательным критиком внешнеполитического курса Моле. Однако Тьер и Барро выступили против, после чего Гизо предпринял безуспешную попытку возглавить МВД. Его оппоненты готовы были предложить пост министра просвещения. Но лидер доктринеров чувствовал свое политическое могущество и не хотел возвращаться на позицию, которую занимал в 1837 г. В палате он возглавлял «правый центр» или орлеанистское большинство, которое насчитывало 253 депутата. «Левый центр» Тьера был представлен всего лишь 43 парламентариями, а «левая династическая» Барро занимала 104 места[611].

Затяжные переговоры, длившиеся более двух месяцев, могли перерасти в новый политический кризис. Предвидя эту опасность, консультации прервал король. Главой кабинета стал наполеоновский маршал Сульт, никто из лидеров коалиции министерского портфеля не получил. Луи-Филипп не собирался устранять из политики партийных лидеров, но он понял, что было бы правильно не допустить в кабинет министров рассорившихся Гизо, Тьера и Барро.

В феврале 1840 г. Гизо был назначен французским послом в Англии. Это была отнюдь не ссылка, а одно из самых престижных назначений по линии МИДа. В свое время этот пост занимали Шатобриан и Талейран. Тот факт, что эту должность занимали виднейшие французские политики тех лет, свидетельствует об особой заинтересованности Франции в установлении партнерских отношений с Великобританией[612].

Гизо был прекрасно известен в Британии как крупный специалист по английской истории, также располагало к себе и его протестантское вероисповедание. Посол прекрасно знал английский язык, английское общество, английскую историю и считался первым французским англофилом, чего он и сам не скрывал[613].

Это был первый дипломатический опыт Гизо. Посол вел себя в лучших традициях французского МИДа, выработанных в эпоху Талейрана. Он действовал твердо и дисциплинированно, лично составлял официальные депеши. Любопытен тот факт, что Гизо нашел общий язык с вигами, находившимися у власти уже более десяти лет. Они воспринимали французского посланника как либерала и единомышленника. В то же время посол был популярен у тори, как сторонник охранительной политики. Своими историческими сочинениями и эссе он завоевал любовь английской читающей публики и публицистов.

Положение Гизо усложнилось, когда из Парижа пришли известия об отставке Сульта, к которой привел конфликт с палатой депутатов. 1 марта 1840 г. кабинет возглавил Тьер, занявший также пост министра иностранных дел. Это был удар по престижу Гизо, посол оказался подчиненным своего давнего политического оппонента, также это ослабляло «правый центр» во французском парламенте[614]. В эти дни Гизо заметил: «Если Тьер пришел к власти, опираясь на левый центр и при поддержке левой [династической Барро], то я должен оставить Лондон и вернуться на свое место в Париж, для защиты нашей политики, которая оказалась под угрозой»[615]. Несмотря на первый порыв и серьезные разногласия с главой правительства, Гизо решил остаться на своем посту, получив гарантии президента Совета, который заверил посла, что «новое министерство сохранит статус-кво по основным внутри- и внешнеполитическим вопросам»[616], но если оно будет склоняться к левому центру, за Гизо останется право подать в отставку и вступить в политическое противостояние[617]. Соответствующие гарантии негласно подтвердил и Тьер, который не хотел выводить противостояние с Гизо в острую фазу. Последний соглашается остаться в Лондоне и пишет об этом 4 марта Дюшателю: «Мой дорогой друг. Взвесив все обстоятельства, я думаю, что должен остаться. Я считаю, что это будет в интересах нашего дела, нашей партии и моих собственных»[618]. Международные интересы Франции оказались для Гизо важнее внутриполитических амбиций.

Однако с марта стремительно возрастает количество отправляемых Гизо писем. Политик консультирует своих союзников относительно опасностей, исходящих от правительства Тьера. Программа последнего может привести к роспуску палаты депутатов и проведению избирательной реформы для расширения слоя граждан, имеющих возможность принимать участие в выборах. Во внешней политике Гизо говорил о перспективе войны по восточному вопросу. Однако корреспонденция не дает усомниться в том, какая из двух проблем больше беспокоила дипломата. Он пишет своему союзнику Ш. Ремюза необычно резкое, практически паническое письмо, в котором требует не допустить «никакой избирательной реформы, никакого роспуска палаты» и соблюдать охранительную политику[619].

В это же время Тьера в меньшей степени заботила избирательная реформа, но обострялась ситуация вокруг восточного кризиса, связанного с конфликтом между Османской империей и египетским пашой, который боролся за независимость и вел агрессивные

приграничные войны. Франция поддержала Египет, поскольку стремилась укрепить свои позиции в этом регионе. Страны Священного союза, напротив, выступили за сохранение границ Турции, закрепив свою позицию Лондонским трактатом. Действия России, Англии, Пруссии и Австрии были восприняты в Париже как пощечина, и реваншисты стали править бал. Тьер занял воинственную позицию и укрепил этим свою популярность. Военное ведомство начало мобилизацию солдат, находящихся в запасе, а глава кабинета обратился к королю с просьбой начать мобилизацию и предоставить кредит на вооружение 500 тыс. солдат. Луи-Филипп решительно не хотел войны и отклонил запрос правительства, после чего Тьер подал в отставку.

21 октября король пишет Гизо с просьбой вернуться во Францию и возглавить министерство иностранных дел в правительстве семидесятилетнего Сульта. Это предложение стало триумфом лидера доктринеров. Приняв МИД, он неформально стал главой всего кабинета. Многие считали, что правительство не устоит больше года. Однако в таком виде оно просуществовало до 1847 г., когда Гизо (29 сентября) официально возглавил последний кабинет министров Луи-Филиппа, назначив Сульта главным маршалом Франции.

Внешнеполитическая концепция Гизо опиралась на его историко-философскую теорию. Он стремился к миру в Европе, потому что считал европейское сообщество единой цивилизацией[620]. Никакое французское правительство не будет действовать на благо государства, если допустит противоборство с европейскими державами. Своей внешнеполитической стратегией во главе МИДа и кабинета министров Гизо считал дипломатическое урегулирование любых спорных вопросов, уклонение от конфронтации, создание максимально широких союзов. Политик призывал «избавиться от давней французской страсти» бесконечных завоеваний и отказаться от реваншизма: «Амбициозная военная политика ведет лишь к страданиям нации» и изолирует государство от Европы[621]. Безрассудство на международной арене более всего противоречит реальным интересам Франции и прогрессу Европы. Умение договариваться станет важнейшим в будущем, поскольку Европа объединяет народы и государства, которые не просто являются соседями, но представляют собой нечто целое, «объединенное нравственными и материальными связями», общей культурой, историей, религией, схожестью обычаев и многим другим: «Европейцы знают, понимают друг друга, шутят над соседями и подражают им»[622]. По мнению Гизо, современный мир был выстрадан в многообразных битвах и лишениях, но потрясения должны

уйти в прошлое, поскольку природа европейцев требует быть вместе. Рано или поздно это движение приведет к формированию общеевропейского государственного права и тесного политического союза[623].

Гизо выработал внешнеполитические принципы, которыми должно руководствоваться правительство. Во-первых, мир является естественным состоянием народов, и правительства должны заботиться о его поддержании. Во-вторых, государства обладают внутриполитической независимостью и свободны в установлении тех форм правления, которые отвечают интересам их народов. В-третьих, правительства не должны разжигать международную вражду. В- четвертых, ни одно государство не имеет права вмешиваться во внутреннюю политику другого

624 государства[624].

Принцип невмешательства был враждебно встречен в странах Священного союза, представители которых полагали, что Франция просто слаба. Отчасти это было так, Гизо и сам признавался, что в первую очередь его волнует невмешательство в дела государств, которые образуют пояс вокруг Франции (Бельгия, Швейцария, Пьемонт, Испания)[625]. Однако столетие спустя принцип невмешательства станет фундаментальной основой международного права.

Внешнеполитический курс Гизо был самым сдержанным и осторожным за всю историю Франции. Дипломат отказался от широкомасштабных внешнеполитических акций и проектов, он считал, что нецелесообразно тратить ограниченные ресурсы на рискованные авантюры. Г изо напоминал депутатам, что Европа не будет мириться с навязыванием принципов Французской революции, как не мирилась с экспансией Людовика XIV и Наполеона[626], а «Франция должна сделать выбор между (.) принципом невмешательства и новыми идеями подчинить Европу.» Это выбор, по мнению Гизо, между мирной дипломатией и революционным неистовством[627].

Гизо предпочитал надежные сценарии и предсказуемые ходы. Внутри страны стало складываться мнение, что он трус и ведет Францию к потере статуса первоклассной державы. Главной проблемой министра становилась стремительная утрата понимания его действий со стороны французского общества, которое желало не решения мелких задач, а крупных внешнеполитических успехов, память о которых была так сильна. Уходило поколение, сохранившее воспоминания о грандиозном крахе наполеоновских планов, а молодые республиканцы и бонапартисты грезили о возвращении Франции в концерт великих держав и все жестче критиковали умеренность правительства. Недовольство внешней политикой привело

к отставке Гизо с поста главы МИДа в 1847 г. Однако Луи-Филипп не захотел расстаться со своим министром, предложив последнему сформировать собственный кабинет.

Политический курс Гизо заключался в сохранении внутреннего порядка и внешнего мира во имя экономического развития страны и накопления богатств. Социальная консервация (министр блокировал любые серьезные реформы, касающиеся общественной структуры) и уступчивая внешняя политика соответствовали экономическим потребностям Франции, но не находили понимания у большей части населения. Общественное мнение о кабинете медленно ухудшалось, и нарастала критика со стороны оппозиции: «К 1847 г. Гизо был человеком, который, в глазах либералов один противостоял всяким попыткам реформ. Для консерваторов (.) он был штурманом корабля, не сумевшим определить наилучший для Франции курс и, следовательно, был один ответственен за кораблекрушение. В среде общественного мнения он становился мишенью для атак и насмешек; он становился главным героем песен, статей и карикатур, которые представляют его в неблагоприятном и сугубо смешном свете»[628].

В 1846-1848 гг. Гизо отклонил все предложенные ему законопроекты, что спровоцировало раскол парламентского большинства. Консервативная социальная политика Гизо привела к тяжелому кризису: «Правительство не сумело, а скорее не захотело приспособиться к переменам в обществе, произошедшим во второй четверти XIX века»[629]. В итоге социально-политическая база Июльской монархии, в особенности ее элита, т.е. круг лиц, участвовавших в непосредственном управлении государством, оказалась чрезмерно узкой. Токвиль указывал в качестве отличительной черты эпохи недостаток настоящей политической деятельности: «Такая деятельность не могла возникнуть и, если бы возникла, не могла бы продолжаться в той легальной сфере, рамки которой были указаны конституцией; старинная аристократия была побеждена, а народ был устранен от участия в делах управления. Так как все вопросы разрешались лицами одного сословия в его интересах и в его духе, то нельзя было найти такого поля брани, на котором могли бы вступать между собой в борьбу большие политические партии. Вследствие этой странной однородности интересов и, стало быть, воззрений, господствовавших в той сфере, которую Гизо называл легальной, парламентские прения были лишены всякой оригинальности, всяких практических целей и потому всякого непритворного воодушевления. Я провел десять лет моей жизни в обществе очень умных людей, которые постоянно волновались, не будучи в состоянии разгорячиться, и которые напрягали все силы своего прозорливого ума на отыскание важных спорных вопросов, но не

находили их»[630]. Страна в социально-политическом плане оказалась разделенной на две неравные части - верхнюю, где одновременная была сосредоточена вся политическая деятельность нации и царила нерешительность, бессилие, неподвижность, скука и на нижнюю, где политическая деятельность начинала обнаруживаться в лихорадочных припадках[631]. Активность сил, вытесненных за пределы легального политического пространства, была направлена на революционный перелом статус-кво.

В это время Токвиль призывал к переменам в законодательстве, утверждая, что они не только очень полезны, но даже необходимы. В парламентском выступлении 27 января 1848 г. он говорил о запросе на избирательную и парламентскую реформу, а также призывал изменить дух управления[632], однако реакция правительства Гизо была противоположной призывам Токвиля.

Для предотвращения массовых выступлений был принят закон, запрещавший публичные собрания. Обход нашел О. Барро, который предложил собираться за обеденным столом. Так родилось оппозиционное движение банкетов, к которому примкнули не только Тьер, Дювержье де Горанн, но и бывшие союзники Гизо, в частности, Ремюза. Гизо считал это движение искусственным, а примкнувших к нему представителей среднего класса он называл «глубоко заблуждающимися»[633]. Летом 1848 г. Токвиль, объясняя причины, по которым он игнорировал банкеты, сказал: «Я не желал устройства банкетов, потому что не желал революции, и позволяю себе утверждать, что почти все, участвовавшие в этих банкетах отказались бы от них, если бы предвидели подобно мне, их последствия»[634].

Банкетная оппозиция 22 февраля 1848 г. публично обвинила правительство в бездарной внутренней и внешней политике. На этот выпад Гизо отреагировал с присущим ему хладнокровием, заметив, что последние восемь лет во Франции царит свобода слова и печати, которыми можно было воспользоваться для дискуссий по любым политическим вопросам, вместо того, чтобы на ровном месте кричать об измене, контрреволюции, тирании[635].

Министр внутренних дел обещает Гизо навести на улицах столицы порядок. Однако уже на следующий день сразу несколько полков национальной гвардии переходят на сторону протестующих. 23 февраля 1848 г. в условиях массовых волнений в столице Луи-Филипп

отправляет премьер-министра в отставку[636], о которой Гизо лично сообщает в палате депутатов. Описание этой сцены сохранилось в воспоминаниях Токвиля: «.было три часа, когда Гизо показался при входе в залу. Он вошел в нее более твердой поступью и с более гордой осанкой, чем обыкновенно; он молча прошел до трибуны и, всходя на нее, почти закинул голову назад из опасения, чтобы она не оказалась опущенной вниз; он в нескольких словах объявил, что король поручил Молэ составление нового министерства»[637].

Тем временем толпа собирается у палаты депутатов и скандирует «Долой Гизо!» Бывший министр испуган и без всяких приготовлений бежит с семьей в Англию. После окончания революции он принимает решение вернуться во Францию и, более того, выдвигает свою кандидатуру на выборах в Законодательное собрание 1849 г., однако терпит поражение и навсегда покидает политику. Впоследствии он говорил не о своем свержении, а о своей отставке: «Меня уволили 23 февраля, а 24 февраля свергли монархию»[638]. Произошедшая революция не вписывалась в политическую теорию Гизо и стала для него событием

639 совершенно неожиданным, которое следует приписывать только случайности[639].

Гизо сделал блестящую карьеру от секретаря министерства внутренних дел до фактического главы государства, способного парализовать волю других членов кабинета и даже самого Луи-Филиппа. В последние годы пребывания у власти Гизо обладал решающим влиянием на принятие всех решений и контролировал расстановку сил внутри политических элит. Однако он пренебрег общественным настроением и не признавал «внесистемную» оппозицию улиц. Идеология умеренного либерализма, на пике популярности которой доктринеры пришли к власти, приобрела олигархические черты, политическая элита срослась с буржуазией и погрязла во взяточничестве. Гизо лично не был замешан в коррупционных скандалах, но люди из его окружения регулярно оказывались в их эпицентре. Вспоминая о революции 1848 г., Гизо не признал своих ошибок.

<< | >>
Источник: Матвеев Сергей Рафисович. Философские истоки французского либерального консерватизма (Ф. Гизо, А. Токвиль). Диссертация на соискание учёной степени кандидата философских наук. Москва - 2014. 2014

Еще по теме Политическая карьера Гизо:

  1. Политическая карьера Токвиля
  2. Глава 2. Истоки политической философии Гизо
  3. Истоки мировоззрения Гизо
  4. Историософия Гизо
  5. Система понятий в философии Гизо
  6. Свобода, равенство и власть в либеральном консерватизме Гизо.
  7. МЕДУШЕВСКИЙ Николай Андреевич. Принцип толерантности как легитимирующая основа Европейского интеграционного проекта: парадигма, социальная функция, вклад в политическую трансформацию. Диссертация на соискание учёной степени доктора политических наук. Москва - 2018, 2018
  8. 1.2 Философско-методологическая сущность понятия "система" в исследованиях политического лидерства и других сложных объектов социально-политической действительности
  9. Проблема суверенитета в философии Гизо
  10. Глава 3. Философия либерального консерватизма Франсуа Гизо
  11. Матвеев Сергей Рафисович. Философские истоки французского либерального консерватизма (Ф. Гизо, А. Токвиль). Диссертация на соискание учёной степени кандидата философских наук. Москва - 2014, 2014
  12. 2.2 Система политического лидерства
  13. § 1. Сущность и контуры политической сферы
  14. Проблема суверенитета в политической философии Токвиля
  15. § 4. Единство и целостность политической сферы общества
  16. 2.1 Диктатура и проявление политического
  17. § 2. Некоторые составные элементы политической сферы общества