<<
>>

Историософия Гизо

Историософия может существовать вне каких бы то ни было идеологий и философских систем и быть абсолютно аполитичной, однако любая разработанная политическая теория предполагает некую историческую модель, объединяющую прошлое, настоящее и будущее.

Философия истории, начиная с первой трети XIX в., напрямую связана с политическими идеологиями - консерватизмом, либерализмом и социализмом: «В отличие от кабинетных ученых, созерцающих прошлое и настоящее ради познания, идеологи вовлечены в политическую борьбу. Они неизбежно увязывают споры о прошлом с решением проблем сегодняшнего дня и с проектами будущего»[668]. Таким образом, политическая идеология включает в себя компонент знания о прошлом, или историософию. В работах по социологии знания (К. Манхейм, К. Гирц, П. Бергер, Т. Лукман, И. Савельева, А. Полетаев) идеология признается самостоятельной формой знания[669]. Однако в контексте нашего исследования в интересах анализа предлагается рассматривать идеологию-знание о прошлом как фрагмент политической идеологии.

Гизо был политическим мыслителем и для понимания специфики его теории необходимо рассмотреть ее историософские основания. Дифференциация философии истории и политической теории не только приведет к серьезным ошибкам при реконструкции системы взглядов Гизо, но может сформировать представление об идеологии либерального консерватизма как о некой совокупности ситуативных взглядов, связанных лишь с актуальной политической практикой. Историософия, как наиболее продуманная и завершенная часть теоретического наследия Гизо, является идейным основанием всей философской системы мыслителя и неотъемлемой частью философии либерального консерватизма.

Первые наброски своих исторических взглядов и философского метода Гизо делает в предисловии к переводу книги английского историка Э. Гиббона «История упадка и разрушения Римской империи»[670](1807-1812).

В самом начале своего введения Гизо критикует «традиционные» подходы «писателей» к истории Римской империи. Упоминая фамилии признанных историков своего времени - Тельмона, Лебо, Амейлона, Пажи, Экгеля, - молодой переводчик досадует, что перечисленные авторы, как и многие другие историки, часто оказываются «погребенными под теми развалинами, внутрь которых старались проникнуть». Это происходит вследствие того, что они «добровольно сузили цель и сферу своих исследований», а «свойства их ума без их ведома не позволяли им переступать известные границы»[671]. Историки до сих пор при установлении фактов «пренебрегали взаимной связью идей; они раскопали и осветили развалины, но не восстановили здания, поэтому читатель не находит в их произведениях той широты взгляда», которая помогла бы «обозревать огромные пространства и длинный ряд столетий и которая дает нам возможность рассмотреть среди мрака прошлых времен то, как совершался прогресс человечества.»[672] Молодой Гизо считает, что историкам предшествующих эпох и его времени недоставало «широты взгляда, которая составляет философию истории и без которой история была бы не более как собранием разрозненных фактов, не дающих никаких результатов и не имеющих никакой внутренней связи»[673].

Примечания переводчика, пронизывающие сочинение Гиббона, свидетельствуют о большой начитанности и трудолюбии Гизо. Главным образом молодого критика интересует история христианства и его институтов, с которыми он связывает появление новой Европы. Именно в этом разделе он пишет самые подробные комментарии и полемические заметки: «.излагая историю упадка империи, он [Гиббон] видел в христианстве лишь такое учреждение, которое заменило вечернями, босоногими монахами и разными процессиями великолепные церемонии в честь Юпитера и торжественные въезды триумфаторов в Капитолий»[674]. Гизо считает подход Гиббона устаревшим и винит историка не только в непонимании роли христианства и нехватке воображения, но и в отсутствии философского метода, который объединяет факты в систему и тем самым дает жизнь общему целому.

Таким

образом, Гизо критикует Гиббона не за отрицательное отношение к христианству, а за непонимание исторического процесса, который создал новую Европу.

Благодаря работе переводчиком и редактором, Гизо получил благосклонное внимание историков. После смерти Ш. Левеска, возглавлявшего единственную кафедру истории faculte des lettres Сорбонны, Гизо решил претендовать на замещение позиции. Его соперником был молодой талантливый историк, ученик Левеска Ш. Лакретель. Покровительственное вмешательство Сюара позволило избежать конфликта, и М. Фонтен, великий магистр университета и доверенное лицо Наполеона, разделил кафедру на две - древней истории для Лакретеля и современной истории для Гизо[675]. Полвека спустя Гизо будет с благодарностью вспоминать о доверии, которое ему оказал Фонтэн[676].

Молодой Гизо был аполитичным интеллектуалом. В канун первой лекции Фонтэн объяснил новому профессору, что необходимо предварить занятие приветственной речью в адрес императора. Однако Гизо категорически отказался смешивать науку с политикой, несмотря на отчаянные просьбы ректора, утверждавшего, что император обращает на это особое внимание. Спор закончился словами Фонтэна: «Делайте, что хотите. Если на вас пожалуются, мне придется отвечать»[677].

Гизо занял кафедру, не имея ни образования историка, ни опыта проведения самостоятельного исторического исследования. Он сообщил о своем беспокойстве в доверительном письме Форьелю: «То, что я должен преподавать, меня пугает, и я отдаю себе 678 отчет в существовании разницы между тем, что я преподаю и тем, что меня интересует»[678]. Однако вторую часть письма Гизо посвятил своим историософским размышлениям, заметив, что у современных людей в голове слишком много идей, готовых схем и философских концепций, но мало фактов, чтобы эти идеи и схемы заполнить[679]. Вероятно, подобное понимание возникло у новоиспеченного профессора истории в результате размышлений над собственным опытом, Гизо чувствовал недостаток эрудиции и сомневался в самой возможности исторического познания: «Мы никогда не узнаем прошлого.

Я убежден в этом и начинаю его изучать»[680]. Столетие спустя Путас интерпретировал это признание как исторический агностицизм и ошибочное представление о задачах истории[681].

Такой вывод можно назвать преждевременным, потому что уже во вступительной лекции[682], прочитанной Гизо перед немногочисленной аудиторией 11 декабря 1812 г., «непознаваемость» прошлого ограничивается определенными пределами: «Невозможно определить исчерпывающим образом истоки и подробности каждого события, нельзя узнать всех мотивов поведения и идей каждого [исторического деятеля]»[683]. В каких случаях на событие влияет склад ума и характера людей, в каких природные и климатические условия? Все это можно установить лишь с известной степенью условности: «Возьмите тех же героев, те же обстоятельства, но измените хоть одну деталь и прежней картины не получится»[684], потому что история наполнена огромным множеством бесконечных деталей и случайностей.

В первой своей лекции Гизо также утверждал, что историк ищет истину наощупь в темноте, поэтому часто может заблуждаться и выдавать одно за другое[685]. Цезарь, Саллюстий, Тацит писали о событиях близких им по времени и имели преимущество наблюдателей. «Но как писать нам о далеком прошлом?» - задается вопросом Гизо. Восполнять пробелы, неизбежные во всяком историческом знании, по мнению Гизо, следует при помощи разума и метода, также как недостаток силы восполняется техникой.

Первые представления Гизо о методе были, строго говоря, не рациональные, а скорее романтические. Прошлое, на которое он смотрел глазами исследователя в 1812 г., было как нечто Другое по отношению к настоящему. Именно романтики в это же время сознательно пытались конструировать именно Другое прошлое, они «создавали эмоционально окрашенное, субъективное былое, отличное от настоящего, свободно и довольно равноправно используя описание и объяснение, воображение и вчувствование»[686]. Самые ранние примеры обращения историков к техникам вчувствования, погружения, идентификации и другим подобным приемам создания прошлого использовались задолго до появления романтической историографии.

Чаще всего они были связаны с попытками понять и объяснить мотивы действий исторических персонажей. Создание образа человека достигалось художественными средствами, а выяснение мотивов поведения происходило с помощью обыденного суждения: «Для проникновения в мир действующего субъекта историк неизбежно должен был полагаться на собственный опыт, в том числе эмоциональный»[687].

Гизо в своих первых лекциях уделял немало внимания эмпатии. Для него этот метод состоял из двух частей: анализ собственных мыслей, переживаний на основе самонаблюдения и умозрительное помещение себя на место другого. Необходимо отметить, что для Гизо, как и для романтиков в целом, другой может быть не просто отдельной личностью, а неким коллективным субъектом, появление которого связано с антропоморфизацией больших социальных областей, таких как нация, народ, класс. Историк предлагает понимать греков, становясь греками, понимать римлян, становясь римлянами, понимать варваров, становясь варварами[688].

Гизо предлагает рассматривать прошлое дифференцировано, поскольку существует два прошлых, из которых «одно совсем мертво и не представляет реального интереса, поскольку его влияние не выходит за его же рамки; другое длится до сих пор, благодаря тому влиянию, которое оно оказало на последующие века»[689]. «Мертвое прошлое» представляет собой «лабиринт неопределенных фактов» и непонятных нам ценностей. «Живое прошлое» мы можем познать и исследовать благодаря его результатам в виде великих идей и памятников[690].

С первой же лекции Гизо начинает развивать взгляды, которые в будущем окажутся в фундаменте истории идей и цивилизационного подхода. В частности, он считает, что каждая эпоха и любая цивилизация дают нам некий комплекс доминирующих идей, самые ценные из которых не только становятся маркерами своего времени, но и развиваются на протяжении многих веков. Цивилизации египтян и финикийцев подготовили почву для греков и римлян, но оказались мертвы для варваров, обосновавшихся в Европе.

История в целом это движение на пути к цивилизации[691], которое направляется разумом. Идея истории цивилизации, рассматриваемая как история последовательно сменяющихся (не)разрешаемых задач, высказанная в первой лекции Гизо, задаст вектор дальнейшей исторической работе, апогеем которой станет цикл лекций и публикаций 1828-1830 гг.

Из первой же лекции становится ясно, что «разум» является важным концептом в теории Гизо. Это понятие имеет как минимум два значения. Во-первых, представляет собой методологический принцип рационального исследования (именно разумом Гизо предлагает пользоваться для «восполнения пробелов» в историческом знании). Во-вторых, принимая во внимание знакомство Гизо с работами Канта, Гердера и Фихте, можно видеть в «разуме» Гизо

нечто близкое «разуму» Гегеля. Это понятие в поздних работах Гизо приобретет онтологический характер и будет встроено в телеологическую концепцию.

Идея эволюции общества и человека, ставшая основой историософии Гизо, впервые встречается в работе «О состоянии изящных искусств во Франции и о Салоне 1810 года». В теоретическом введении Гизо замечает, что в каждый исторический период перед человечеством стоит комплекс главных задач, успех в разрешении которых определяет значимость всей эпохи[692]. Гизо смотрит на искусство с наиболее общей точки зрения, за что подвергается нападкам критиков, которые вновь утверждают, что такой странный подход связан с плохими знаниями автора[693]. Однако многое становится ясно благодаря письму Гизо Ш. де Виллеру: «Может быть мне удалось взглянуть на искусство с более общей точки зрения, чем это делается во Франции. Я горжусь, что воспитался в школе Лессинга»[694]. Очевидно, Гизо имеет в виду религиозно-философский трактат Г. Лессинга «Воспитание человеческого рода»[695], написанный на закате жизни немецкого поэта. Лессинг видит функцию Бога в наставничестве, которое имеет три этапа. На первом этапе человек ищет истину сам, и правильность его поисков определяется наказаниями и поощрениями судьбы. На втором человек получает божественное откровение, знает о бессмертии души и загробной жизни. На третьем - нет ни наказаний, ни поощрений, потому что человеческий разум становится совершенен, и «люди делают благо ради блага»[696]. Идея эволюционного развития общества, благодаря совершенствованию разума, полностью разделялась Гизо.

Осуществляя идеи новой романтической критики в «Салоне 1810 года.», Гизо отказывается от принципа «хорошего вкуса», который торжествовал в критике классицизма. Он хочет поставить критику на объективно-историческую основу и объяснить, почему классическое искусство не волнует современную публику, а также доказать на примере современного искусства свои философско-политические взгляды и вместе с тем построить новую, историческую эстетику[697]. Гизо критикует эстетический снобизм и утверждает, что искусство не может иметь универсальных вневременных шедевров и эталонов, но каждая эпоха формирует свои «вкусы»[698]. Уже в этой работе, как и в первой лекции курса, можно обнаружить пока не достаточно ясные представления о движущей силе истории, о «главных идеях» каждого

периода, увлекающих за собой всю эпоху и являющихся выражением той цели, которую эпоха должна достичь в случае успеха.

Участие в политической жизни первых лет Реставрации и последовавшие разочарования (убийство герцога Беррийского спровоцировало агрессивную реакцию ультрароялистов) подтолкнули Гизо к изданию первого большого политико-философского трактата «О правительстве Франции после Реставрации и о теперешнем министерстве», на страницах которого мыслитель вступил в открытый конфликт с политикой правых. Сочинение, как подсказывает его заглавие, главным образом было посвящено вопросам текущего момента, однако предисловие книги и ее первая глава были своеобразным историческим введением, призванным растолковать смысл происходящих событий.

В основе политического конфликта начала 1820-х гг. лежит старая романо-германская проблема борьбы между враждебными «народами», завоевателями и покоренными, которые сражались на территории Франции в течение тринадцати веков. Вся история государства - это история борьбы между этими силами[699]. Революция 1789 г. стала генеральным сражением, которое дал побежденный народ своим покорителям[700]. Несмотря на столетия, прошедшие с момента завоевания, борьба не прекратилась, а лишь меняла формы, а стороны меняли свои названия: «Франки и галлы, сеньоры и крестьяне, дворяне и простолюдины, все они задолго до революции назывались французами и считали Францию своей родиной. Однако время, которое изменяет все вещи, не стерло различия между ними. Непременно, все посаженное в почву рано или поздно принесет свои плоды. Тринадцать веков пытались сплавить в единое целое победоносную расу и расу завоеванную, победителей и побежденных. Первоначальный раскол продолжал сохраняться. Борьба продолжалась во все века в различных формах и различным оружием; и когда в 1789 г. депутаты Франции собрались вместе, оба народа поспешили начать старую ссору»[701].

Гизо рассматривает французскую историю как борьбу двух огромных социальных групп, переломным моментом которой является Французская революция, поменявшая местами «победителей» и «побежденных». Современная Франция это страна победившего третьего сословия, свидетельством же победы является Хартия 1814 г., которая поставила короля во главу новых завоевателей. Именно по этой причине, критикуя реакцию в целом и ультрароялистов в частности, Гизо не подвергает нападкам ни престол, ни фигуру короля. Мыслитель убежден, что реставрированная монархия должна осознать, что она является

наследницей революции, а не Старого порядка и признать завоевания 1789 г. Главный же результат вполне очевиден: «Некогда побежденный народ стал победителем. В свою очередь, он завоевал Францию. В 1814 г. он овладел ей бесспорно. Хартия признала это право и провозгласила в качестве его гарантии представительное правление»[702]. Таким образом, если король не сопротивляется или потворствует ультрароялистам, он возглавляет априори проигравшую контрреволюцию.

Это был первый, но далеко не единственный пример того, как во время политического конфликта Гизо призывает к себе на помощь историю, а также использует исторические источники для обоснования политической теории. Острие аргументов достигло нужной цели, и именно по этой причине ответили Гизо не коллеги по цеху, а политические оппоненты. Мыслителя обвинили в злонамеренном разжигании политических страстей с помощью теории завоевания, «поэтому нападки на Гизо зачастую сопровождались и нападками на выдвинутую им теорию»[703].

Разгоревшаяся историко-политическая дискуссия, в которой основным оппонентом Гизо был ультрароялистский публицист Ф.-Д. Монлозье, подтолкнула молодого историка к уточнению теории завоевания во втором издании книги. В предисловии Гизо начинает «бои за историю» и защищает свои идеи с агрессивностью революционного трибуна: «Дегенеративные наследники господствующей расы, которая владела мощным государством и заставляла трепетать великих королей, как вы отрекаетесь от ваших предков и вашей истории? Вы чувствуете свое падение, поэтому и протестуете против вашего прошлого величия. Если бы восстали из земли ваши предки [дворяне], то засвидетельствовали бы, что только они, победители, были свободны и обладали властью»[704]. Гизо с иронией говорит о собственном смущении из-за того, что он вынужден доказывать аристократам их былое величие. Он пишет, что удивлен обвинениями со стороны дворян, которые не хотят вспоминать о собственном падении, но забыть об этом невозможно, потому что падение это, как и былое возвышение аристократии, есть неотъемлемая часть истории: «Вы хотите, чтобы мы забыли нашу историю, потому что ее итоги против вас? Вы, апостолы прошлого, вы, кто с жаром защищал память веков, когда вы были могущественными, вы запрещаете нам помнить о том, что наши предки были третьим сословием, в то время, когда ваши были рыцарями.»[705] Мыслитель также обращается к третьему сословию, призывая его не забывать о прошлом. Завершая свою атаку,

Гизо утверждает, что поверить в отсутствие классовой борьбы, значило бы оскорбить память предков третьего сословия.

Указывая на истоки политического противостояния в современной ему Франции, Гизо создает оригинальную историческую концепцию классовой борьбы и тут же стремится доказать ее с помощью обращения к источникам[706]. В предисловии второго издания трактата «О правительстве Франции после реставрации.» в историческом знании впервые появится ставшая впоследствии знаменитой формула: «Классовая борьба наполняет, вернее, составляет всю историю»[707]. Во Франции, согласно Гизо, эта борьба выросла из завоевания германцами галлов. После победы политический класс, свободный и господствующий, формировался исключительно из германцев, которые допускали в свою среду лишь немногих галлов. Однако более многочисленные галлы, составлявшие основу простого населения, жившего в небольших городах и деревнях, оказались не только вне политической жизни, но подвергались постоянному угнетению и притеснениям, фактически они попали в рабство к завоевателям[708].

С течением времени благодаря промышленности, коммерции и христианской религии, население городов увеличилось, стало богаче, и «как только оно почувствовало собственную силу, то сразу осознало потребность в [политических] правах»[709]. Самыми организованными простолюдинами («les roturiers») стали наиболее богатые, выделившиеся из общей массы побежденных с момента создания средневековых коммун. Эту категорию людей Гизо начинает называть буржуазией («bourgeoisie»).

Истоки союза третьего сословия и монархии уходят во времена создания коммун, когда короли поняли, что подъем городского движения может служить укреплению центральной власти, а народ стремился освободиться от более близкого (часто персонифицированного) господства сеньоров и феодалов, поэтому он охотно шел на усиление центральной власти. В этой борьбе появилось «поистине новое сословие» горожан[710], одолевшее своих старых господ и завоевавшее для себя положение лучшее, чем имел народ в целом.

Гизо винит Людовика XIV за разрыв союза между королевской властью и третьим сословием. Отношение мыслителя к этому монарху наиболее критичное еще и потому, что именно Людовик XIV в 1685 г. отменил Нантский эдикт, даровавший гражданские права протестантам. Третье сословие потеряло значительную часть своих свобод, а вместе с ними

«общественное влияние в делах и смелость своего языка»[711]. Однако ущемление в политических правах не остановило рост экономического могущества третьего сословия: «Оно с успехом овладевало всеми способами развития и процветания. Естественный ход вещей вел к тому, что третье сословие стало практически единственной [частью общества], которая развивалась, богатела, просвещалась, приобретая с каждым днем все больше силы и [экономического] влияния»[712]. Гизо приводит классическое описание противоречия, существовавшего между огромной экономической ролью третьего сословия и его политическим бесправием. Впоследствии в марксистской историографии внимание к этой проблеме станет общим местом при описании причин Французской революции.

Далее Гизо показывает, что дворянство все это время шло в обратную сторону: укрепляя собственные политические права, оно теряло свое экономическое могущество и социальное значение. Монархия же, опиравшаяся со времен Людовика XIV исключительно на аристократию, потеряла поддержку третьего сословия и слилась с экономически деградирующей социальной группой и стала «бессильной и бесполезной»[713]. Результатом стало то, что в канун революции «политическая система Людовика XIV» дожила свой век и оказалась неспособной реагировать на вызовы.

Согласно Гизо, третье сословие, осознав свое небывалое могущество, «совершило революцию, как долго скапливавшийся перед хрупкой плотиной поток пробивает себе русло»[714]. Борьба вновь, как во времена галлов и германцев, вступила в открытую фазу. Революция стала генеральным сражением, которое дали представители всего третьего сословия своим угнетателям. Необходимо понимать, что «два борющихся народа» это не прямые биологические потомки германцев и галлов, а два «общественных положения», которые возникли в результате акта завоевания[715], который стал спусковым крючком классовой борьбы.

8 декабря 1820 г. Гизо начинает читать свой новый курс «Возникновение представительного правления»[716], которое он называл «целью развития европейских

политических институтов»[717]. Первые лекции были посвящены истории представительства в средневековой Франции. Однако с начала 1821 г. профессор неожиданно для своих студентов, слушателей и поклонников меняет предмет своих штудий и обращается к английской истории. Этот неожиданный поворот в очередной раз породил толки о некомпетентности Гизо, которого упрекали в незнании французской истории[718]. Даже биографы мыслителя объясняли обращение к английскому материалу тем, что трудно искать истоки европейского представительного правления в средневековой Франции, Гизо же понял это лишь по ходу курса и вынужден был

719 совершить этот «неудачный маневр»'[719].

В действительности историк хотел показать, почему представительное правление получило свое дальнейшее развитие не во Франции, а в Англии. Франция развивалась по принципу усиления центральной власти и ослабления местного представительства, т.е. «сбилась с пути» цивилизации[720]. Следуя логике курса, можно понять, что английский парламентаризм возник не автономно, но в русле развития цивилизации, а его история является дополнением и развитием французского представительства.

Из своего курса Гизо делал важный политический вывод для современной ему политической ситуации. Хартия 1814 г. казалась многим подражанием английским конституционным формам, но в действительности она являлась результатом французского освободительного движения, начавшегося в Средние века и завершившегося в 1789 г. Этот документ является неким итогом того пути, который прошла Франции к представительному правлению. Дальнейшие работы о принципах и практике представительного правления в больше степени принадлежат политической теории, а не историософии и рассматриваются в следующем разделе.

Усиление государственного контроля над университетами привело к запрету лекций Гизо, и профессор Сорбонны превратился в кабинетного историка. Однако вынужденный перерыв в преподавании позволил мыслителю завершить работу над «Опытом по истории Франции»[721]. В этой работе Гизо продолжает развивать историю борьбы «положений», используя расширенный круг источников. Впервые мыслитель указывает, что именно из третьего сословия в исторической перспективе рождается средний класс, в свою очередь третье сословие уходит корнями в римское население Галлии. Аристократия же - это варвары- завоеватели.

В «Опыте.» историк выделяет различные вехи борьбы «положений», отмечая эволюционный характер этих процессов. Германское завоевание Галлии положило начало эпохе Средневековья и дало старт «борьбе положений», однако это произошло не в один момент. Сначала на галльской земле появился римский чиновник, окруженный отрядами воинов[722]. Их пришествие принесло с собой неравенство «положений». Вторжение Хлодвига стало вторым этапом «противостояния народов». Покорение стало не следствием молниеносного завоевания, а было результатом «медленного и беспорядочного» угнетения. Хлодвиг и его воины вторгались в Галлию, грабили деревни и города, уводили рабов, а затем возвращались в земли франков. После набега галлы восстанавливали селения и возобновляли размеренную повседневную жизнь, которая продолжалась до следующей экспедиции франков. Потребовалось немало времени для того, чтобы галлы полностью попали под власть франков и 723

заняли то самое «угнетенное положение»[723].

Свержение Меровингов Каролингами засвидетельствовало победу германской Австразии над романизированной Нейстрией, когда «романская Франция оказалась в подчинении у Франции германской» и начался тысячелетний конфликт. До Гизо этот эпизод трактовался как обычная смена династий, историк же попытался доказать, что смена династий была лишь поверхностным результатом, закрепившим «победу одного народа над другим», новое королевство «было основано путем нового завоевания»[724].

Гизо смягчает категоричность собственных выводов, сделанных им во введении к трактату «О правительстве Франции.». Историк приходит к пониманию того, что «изменение общественного состояния» не может произойти одномоментно, но всегда является следствием сложных и длительных процессов. Вместе с тем Гизо не отказывается от критики историко­политических концепций, авторы которых считали правление франков аристократией (А. Буленвилье), монархией (Ж.-Б. Дюбо) или республикой (Г. Мабли)[725]. Гизо убежден, что столь сложные формы общественной организации не могли возникнуть в ситуации перманентной войны и социального хаоса, поскольку любая форма правления предполагает существование определенного порядка. Политические и социальные трансформации (включая появление и распад империи Карла Великого), происходившие вплоть до создания централизованного государства, были лишь феодальной анархией, не обладающей определенной политической формой. В этом хаосе существовала лишь одна закономерность - борьба двух положений.

Теория «борьбы положений» в «Опыте по истории Франции» оказывается на втором плане. Работа с источниками заставила Гизо сгладить первоначальную категоричность своей позиции. Историки-марксисты впоследствии писали, что с этого момента Гизо начал отходить от идеи классовой борьбы[726]. Это заключение легко опровергнуть, обратившись к «классическим» работам автора. Вероятно, в 1823 г. историк понял невозможность интерпретации всего многообразия исторических событий через теорию «борьбы положений».

Несмотря на внешние сложности, французская историография стремительно развивалась, и Гизо не мог упрекнуть современных ему историков в архаичности, за что ранее он критиковал своих предшественников в предисловии к книге Гиббона. Важнейшими, с точки зрения новаторства авторов, были исторические сочинения О. Тьерри «История Герцогов Бургундских», «Заметки по истории Франции» и П. Баранта «История завоевания Англии». Под огромным влиянием этих книг, которые оказались в pendant к его задумке об историческом подходе к политической теории, Гизо начинает работу над «Историей Английской революции», в которой не только продолжает традицию нарративной истории, но рассматривает революцию как цельное явление, а не совокупность фактов.

Формирование умеренного министерства Ж. Мартиньяка вернуло Гизо кафедру в Сорбонне. Мыслителю вновь было разрешено читать лекции, и 9 апреля 1826 г. он неожиданно для себя[727] прочел вступительную лекцию своего знаменитого курса «История цивилизации в Европе». Гизо уже был политизированным интеллектуалом, но заявил о том, что собирается внести в занятия «спокойствие и умеренность»[728]. Лекции Гизо печатались отдельными брошюрами и выходили в свет через неделю после того, как они были произнесены в аудитории Сорбонны. Это был первый курс лекций, который Гизо прочитал от начала и до конца в соответствии с собственным планом. Данное обстоятельство позволяет говорить об «Истории цивилизации в Европе» как о репрезентативном тексте для понимания историософии Гизо. 6 декабря 1829 г. стартовал второй курс лекций, посвященный «Истории цивилизации во Франции». Материалы издавались аналогичным способом.

Конец 1820-х гг. стал временем огромной популярности Гизо, выступления которого выходили далеко за рамки аудиторий и становились событием общественной жизни страны. В аудитории, где выступал Гизо, собиралось до двух тысяч человек, которые завершали лекцию овацией. Многие биографы отмечали разницу между выступлениями историка в Сорбонне и в палате депутатов. Если в парламенте оратор стремился к драматическому впечатлению и

говорил очень эмоционально, то в общении с университетской публикой он избегал излишних метафор и неуместных риторических приемов. В отличие от Кузена и Вильмена, Гизо за университетской кафедрой был сдержан и хотел «просвещать, а не волновать»[729].

Лекционные курсы, прочитанные в этот период, были изданы отдельными книгами, переведены на многие европейские языки и стали классикой исторического жанра. Они подвели итог всей исторической работе Гизо в период Реставрации и развили многие принципы, намечавшиеся в ранних трудах мыслителя.

В центре историософии Гизо находится проблема телеологии: «Стремится ли человечество к определенной цели, передают ли народы друг другу из века в век нечто неисчезающее, нечто возрастающее, хранимое как драгоценное сокровище, и, таким образом, нечто нетленное, вечное?»[730] Историк убежден, что человечество имеет общее предназначение, что существует передача сокровищ цивилизации из поколения в поколение и, следовательно, существует всеобщая история цивилизации. Между событиями человеческой истории есть связь, которую не трудно обнаружить, если рассматривать отрезок пройденного уже пути. Никакой исторический факт не уходил в небытие без последствий, но имеет свой смысл и результат. Каждое действие народа и его правителей либо что-то вносит в копилку цивилизации, либо забирает из нее.

Телеология Гизо отождествляется с его идеей цивилизации, потому что цивилизация это прогресс, развитие. Термин этот неизбежно связан с представлением о народе, который движется вперед, - и движется для того, чтобы переменить не только место, но и состояние, - о народе, жизнь которого все более и более расширяется и улучшается. Идея прогресса, развития кажется Гизо основной идеей цивилизации[731]. Прогресс же - это «усовершенствование гражданской жизни», «развитие общества в собственном смысле этого слова, развитие людских 732

отношений»[732].

Цивилизация (или прогресс) невозможна без двух компонентов: усовершенствование общества и развитие личности[733]. Это связанные процессы, поскольку по мере самосовершенствования, человек стремится улучшить окружающих. Цель, к которой движется человечество - создание справедливого и нравственного общества, объединенного цивилизацией. По мнению Гизо, все важные исторические факты, содействовавшие развитию цивилизации, имели влияние на одну из упомянутых сфер человеческой деятельности.

Компоненты цивилизации развиваются не равномерно, а часто разнонаправленно, и в определенные этапы складываются более благоприятные условия либо для обновления общества, либо для совершенствования личности: «Везде мы увидим кризисы или индивидуального, или общественного развития, явления, которые изменяли или внутреннюю природу человека, его верованья, нравы, или его внешнюю жизнь»[734]. Например, христианство, одно из самых значительных явлений в истории цивилизации, в первые века не заявило никаких непосредственных притязаний на общественное устройство того времени, «оно громко возвестило, что не коснется его и приказало рабу повиноваться своему господину; оно не восстало против главнейших зол, против вопиющих несправедливостей современного общества»[735]. Однако оно стало переломным моментом в развитии цивилизации, потому что изменило внутреннюю природу человека, его верованья, чувства, потому что «оно переродило, обновило человека в нравственном и умственном отношении»[736]. Или Французская революция, изменившая социальные отношения, но сыгравшая спорную роль в деле развития человеческой личности и нравственности, также была шагом в развитии цивилизации. Некоторые исследователи развивали мысль Гизо и замечали, что Французская революция в известной степени являлась результатом христианской нравственной идеи, а, с другой стороны, христианство в целом разделяло идеалы Французской революции (особенно равенство и братство)[737].

Для существования цивилизации недостаточно развития одного из двух ее компонентов. Оба они состоят в тесной и неизбежной связи между собой, что, даже появляясь не одновременно, а разновременно, они не могут быть отделены друг от друга, и «рано или поздно один из них повлечет за собою другой»[738]. Для доказательства этого Гизо предлагает обратиться к всемирной истории, где мы найдем массу примеров того, как внутреннее развитие человека служило на пользу общества, и наоборот, всякое значительное развитие общества, в конечном счете, шло на благо человека. Безусловно, развитие одного компонента всегда преобладает над другим и сообщает прогрессу свой особый характер. Но вглядываясь глубже, нельзя не заметить связи, соединяющей их: «Пути провидения не ограничены тесными пределами; оно не имеет надобности извлекать сегодня же вывод из постановленного вчера 739

принципа; оно извлечет его по прошествии веков»[739].

Обозначив личность как фактор цивилизации наравне с обществом и государством, Гизо совершил переворот в философии истории задолго до «субъективистской» революции. Он идет дальше Р. Коллингвуда, писавшего сто двадцать лет спустя, что «история - наука о человеческих действиях: историк изучает поступки, совершенные людьми в прошлом»[740]. Гизо видит поступок как внешний результат взаимодействия личности человека и социальной реальности. Для него личность каждого человека не менее значима, чем политические институты, народные движения, революции и военные баталии. То есть на одной чаще весов оказывается общество, государство и весь внешний мир, а на другой человек, но при этом весы сохраняют баланс.

Сегодня для историков очевидно, что «человек или система личности является столь же значимым объектом исторической науки как социальная и культурная системы»[741]. Тема «человек в истории» является достаточно старой, но объектом изучения долгое время были лишь определенные люди - герои, а результатом - их биографии. И.М. Савельева и А.В. Полетаев выделяют три основных вида произведений этого жанра уже в Античности. В период Средневековья жизнеописания принимают форму «житий», повествующих о мучениках, святых, отцах Церкви. Возрождение ознаменовалось «открытием человека» и культом исторической личности (политиков, поэтов, полководцев). Эта тенденция сохранилась и во времена абсолютизма[742]. Эпоха Просвещения обозначила разрыв в традиции интереса к человеку. Для философов XVIII столетия, человек, пребывавший когда-то в естественном состоянии, является частью природы, что делает нецелесообразным создание концепции самого человека, «ибо такая концепция предполагает изменчивость, а не постоянство человеческой

743 природы»[743].

Первая половина XIX в., время расцвета романтической историографии, с ее акцентом на субъективность, была периодом расцвета биографического жанра. Тема личности вновь выдвинулась на первый план, и вновь это была личность героя. Гизо, отчасти попав под влияние общих тенденций, отчасти руководствуясь собственным интересом, пишет биографию Дж. Вашингтона. Однако Гизо, в отличие от других любителей биографического жанра, призывает сделать личность каждого предметом исторического исследования. Он считает, что без изучения личности невозможно постижение исторического процесса. Провозгласив это в качестве методологического принципа истории, Гизо сознательно не реализовал его на

фактическом материале из-за проблемы источников и оказался не интересен для исследователей «субъективистского» поворота, которые считали автора «Истории цивилизации.» лишь предтечей теории классовой борьбы. Гизо в конце вводной лекции отметил: «Что касается меня, то я не предполагаю излагать историю европейской цивилизации в отношении ее к внутреннему миру человека; я займусь историей внешних событий, видимого, общественного быта. Я ограничиваю себя, стесняю предмет свой более узкими пределами»[744](Курсив мой - С.М.).

Гизо воспринимался как историк, принадлежащий традиции коллективистского подхода, для которого может существовать лишь «человек классовый» или «человек национальный», проникновение в тайну которого возможно лишь через исследование социальных целостностей. Однако сам французский мыслитель говорил о дихотомии личности и класса («положения», общества), а также задавался вопросом: «Существует ли общество для человека или человек для общества?»[745].

«Великие люди» интересны для Гизо лишь потому, что они смогли совершить в своем сознании «нравственный переворот», в результате которого в них зародилась новая идея, новая добродетель или новая способность. В результате чего, их личность становится фактором цивилизации и истории, потому что они испытывают потребность проявить свои возможности во внешнем мире, осуществить свою мысль вне себя: «Едва только человек, по своему собственному убеждению, приобрел новую способность, новую силу, как в нем немедленно пробуждается идея долга: инстинктивное чувство, внутренний голос обязывает, побуждает его распространить перемену, улучшение, совершившееся в нем, сделать их господствующими вне его самого»[746]. Такова причина появления реформаторов, полководцев, поэтов. «Великие люди», обновившие сначала самих себя, а потом изменившие строй целого мира, руководствовались не чем другим, как именно этой непреодолимою потребностью или волей к действию.

Таким образом, история цивилизации, согласно Гизо, может быть создана либо с точки зрения личности, как совершенствование нравственности и интеллекта человека, либо с точки зрения общества, как совершенствование социальных взаимоотношений между людьми. Материалы этих двух историй кардинально отличаются: с одной стороны это история государств и политических систем, с другой - история идей, литературы и искусства. Однако социально-политическая история не может быть правильно понята, если при ее написании не

учитывать памятники мысли и культуры. Два подхода к истории тесно связаны между собой, «они служат отражением, изображением друг друга». Однако они могут быть разделены, по крайней мере, сначала, для того, чтобы каждый из них мог быть подвергнут подробной разработке.

Проблема соотношения личности и общества является у Гизо важным компонентом концепции цивилизации. Существование двух факторов цивилизации - развития общества с одной стороны, и человека - с другой, неизбежно наталкивает на вопрос о том, что составляет цель, а что является средством? Словом, существует ли общество для человека или человек для общества? От ответа на этот вопрос неизбежно зависит разрешение другого: ограничивается ли назначение человека его общественною жизнью, исчерпывает ли, поглощает ли общество всего человека, или же он является самоцелью и может представлять ценность вне общества?

В «Истории цивилизации в Европе» Гизо не дает собственного ответа, а ссылается на слова Руайе-Коллара, который говорит, что «общества рождаются, живут и умирают на земле; этим они выполняют все свое назначение. Но они не поглощают собою всего человека. Вступив в общество, он сохраняет благороднейшую часть самого себя, свои высшие способности, которыми он возносится до Бога, до будущей жизни, до неведомых благ незримого мира. Мы, отдельные и подобные друг другу личности, мы, существа, одаренные бессмертием, имеем иное назначение, нежели государства»[747]. Руайе-Коллар имел в виду загробную жизнь, которая требует определенной нравственной подготовки. Однако контекст, в котором Гизо использует высказывание своего единомышленника скорее свидетельствует о том, что личность имеет приоритет над обществом, а нравственное развитие должно преобладать над социальным.

Гизо не вводит понятие «истории идей», но он придает огромное значение роли идей и нравственных категорий. Он считает, что социальное развитие невозможно без интеллектуального совершенствования и появления выдающихся творцов идей. Идеи, наряду с нравами и чувствами, определяют те отношения, в которые люди становятся друг к другу.

Единство человечества - важный принцип историософии Гизо. История началась с существования обособленных индивидов и групп, стремящихся к раздельному существованию и замкнутых в самих себе. К подобному состоянию человечество возвращалось и в эпохи, далекие от состояния цивилизации. Доказывая это, Гизо обращается к временам варварства и феодальной анархии времен франкского завоевания Галлии. Если при Римской империи существовала единая цивилизация, то крах государства привел различные элементы общества к

«замкнутости самих в себе, к местному, узкому существованию»[748]. Однако как только из хаоса начали возникать первые объединения людей, имеющие определенную форму, такие как городские и сельские общины, духовенство, они направили свои усилия к тому, чтобы «сблизиться, соединиться, сложиться в одно общество, образовать из себя нацию,

749 правительство»[749].

Историческая концепция Гизо предполагает существование общечеловеческой цивилизации, однако не перестает быть от этого европоцентричной. Европоцентризм связан и с объемом доступных исторических источников. Гизо считает, что результатом развития цивилизации должно стать единство европейских государств. Воля провидения ведет именно к такому результату. Для достижения этой цели европейские государства обращаются к различным экономическим и политическим системам, зачастую одновременно существовавшим в Европе: «Принцип общественного единства, политическую и нравственную связь они [правительства] искали и в теократии, и в аристократии, и в демократии, и в королевской власти. Но ни одна из этих попыток пока еще не имела успеха; ни одной системе, ни одному влиянию не удалось завладеть обществом, вдохнуть в него общественную деятельность и жизнь»[750]. По мнению Гизо это связано с отсутствием общих интересов и идей.

Историческая роль государства заключается в том, что оно выступает «могучей централизующей силой», продолжительное воздействие которой может укреплять и расширять общество, сделать его обширным и благоустроенным[751]. Таким образом, для Гизо ослабление государства равнозначно ослаблению цивилизации (замедлению прогресса) и примером тому может служить Римская империя.

Гизо утверждает существование законов исторического развития, называя их Провидением. Развитие же личности человека ведет не к тому, что он становится способным создать свои правила, а лишь позволяет человеку постичь закономерности истории (или «волю Провидения») и, вместе с тем, достичь свободы через знание. Таким образом, человек содействует исполнению плана, не им созданного, а даже неизвестного ему в полном объеме, «он разумный и свободный исполнитель чужого дела, значение которого он узнает и поймет уже гораздо позже, когда оно проявилось в действительности, во внешнем мире; да и тогда он понимает его далеко не полно и несовершенно»[752]. С развитием знания, а соответственно и свободы, все большее количество людей начинает включаться в процесс строительства

цивилизации: «Представьте себе обширную машину, общая мысль которой доступна одному уму, а отдельные части вверены различным работникам, разбросанным, чуждым друг другу; никто из них не знаком со всем ее объемом, с окончательным, общим результатом, к которому должны привести все отдельные усилия; но, несмотря на это, каждый работник исполняет возложенное на него дело с сознанием и свободою, действует обдуманно и добровольно»[753]. Именно таким образом человеком управляют исторические законы, а в истории цивилизации проявляется два уровня: недоступный пониманию человека общий замысел и вполне ясные для «разумных людей» задачи, работа над которыми приближает человечество к общей цели.

Гизо готов оправдать даже самые отрицательные явления политической жизни, такие как анархия и деспотизм, если они содействовали в чем-нибудь цивилизации, заставили ее сделать значительный шаг вперед: «Там, где только признают существование цивилизации и фактов, содействовавших ей, невольно забывают цену, которою она куплена»[754]. Таким образом, идея Гизо примыкает к известной гегелевской формуле, согласно которой «все действительное разумно».

Закономерность исторического процесса, важнейший принцип историософии Гизо, ставит перед автором новую философскую проблему: как соотносятся необходимость и свобода? Гизо пишет, что необходимость в чем-либо часто осознана людьми, но далеко не всегда признается добровольно[755]. Он отстаивает принцип личной свободы, оговариваясь, что человек лишь тогда подлинно свободен, когда решает задачи, продиктованные историей, т.е. «свободно» осуществляет план, который «необходимо» должен быть выполнен.

Гизо использует историософию как средство политической идеологии. По мнению Г. Люббе философия истории при подобном подходе обладает той особенностью, что - в силу характерного для нее рассмотрения истории как последовательности эпох - она позволяет разъяснить историческим субъектам этого рассмотрения, почему они благодаря их положению в историческом процессе впервые и исключительно способны постичь этот самый исторический процесс. На этом основано их право приписывать себе роль партии, которая уже сегодня представляет авангард человечества будущего, а также право, даже обязанность, делать грядущие события обязательными. Таким образом, для Гизо-политического теоретика историософия выходит за рамки вспомогательной дисциплины или набора аргументов в парламентской дискуссии, но является важнейшей частью его теории, объясняющей исторические права и перспективу его политического проекта.

3.3.

<< | >>
Источник: Матвеев Сергей Рафисович. Философские истоки французского либерального консерватизма (Ф. Гизо, А. Токвиль). Диссертация на соискание учёной степени кандидата философских наук. Москва - 2014. 2014

Еще по теме Историософия Гизо:

  1. Истоки мировоззрения Гизо
  2. Политическая карьера Гизо
  3. Свобода, равенство и власть в либеральном консерватизме Гизо.
  4. Система понятий в философии Гизо
  5. Проблема суверенитета в философии Гизо
  6. Глава 2. Истоки политической философии Гизо
  7. Глава 3. Философия либерального консерватизма Франсуа Гизо
  8. Матвеев Сергей Рафисович. Философские истоки французского либерального консерватизма (Ф. Гизо, А. Токвиль). Диссертация на соискание учёной степени кандидата философских наук. Москва - 2014, 2014
  9. Содержание
  10. Список источников и литературы
  11. Проблема суверенитета в политической философии Токвиля
  12. Свобода как базовая смыслообразующая ценность
  13. 35. ЛОГИЧЕСКАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА ОТВЕТОВ
  14. Традиция как ценность существования социума
  15. Вывод по главе
  16. 67. ГИПОТЕЗА, ЕЕ СТРУКТУРА И УСЛОВИЯ НАУЧНОЙ СОСТОЯТЕЛЬНОСТИ
  17. § 1. Понятие фундаментальных моральных ценностей
  18. Основные концепции постижения власти в условиях постсоветского пространства