<<
>>

Интеллигенция и студенчество: авангард или союзник?

Интерес Маркузе, Миллса и других за­падных идеологов левого радикализма к интеллиген­ции непосредственно проистекал из пессимистиче­ской оценки ими революционной роли рабочего клас­са.

Вместе с тем он был связан и с некоторыми реальными тенденциями, характерными для совре­менного капиталистического общества.

Борьба вокруг проблемы интеллигенции, развер­нувшаяся сейчас в буржуазной социологии, опре­деляется в конечном счете тем, что в современном капиталистическом обществе происходят процессы, накладывающие определенный отпечаток на его классовую структуру, функции социальных классов и групп и их роль в обществе. К числу этих процес­сов относятся: постепенное превращение науки в не­посредственную производительную силу; измене­ние соотношения между умственным и физическим трудом в процессе общественного производства; соз­дание своего рода «индустрии культуры», призван­ной осуществлять целенаправленное формирование сознания и психики. Происходит изменение положе­ния и роли интеллигенции, ее места в системе обще­ственного производства.

Функционируя в рамках промышленного обще­ства, интеллигенция (прежде всего гуманитарная)

раньше оставалась в массе своей непосредственно не втянутой в систему производства капитала. Такое положение обеспечивало ей относительную свободу, ту самую свободу, которая позволяла сочетать нерас- члененные в то время функции творца, хранителя и воспроизводителя знания (своего рода «память» об­щества) и «чувствилища» общества (своего рода об­щественную «совесть»). Последняя функция специ­ально подчеркивалась В. И. Лениным: «...интелли­генция потому и называется интеллигенцией, что всего сознательнее, всего решительнее и всего точнее отражает и выражает развитие классовых интересов и политических группировок во всем обществе» [88].

Стоя в стороне от индустриально организованного производства и в то же время являясь хозяином ору­дий своего труда, интеллигент был не отчужден от того индивидуально-кустарного производства, кото­рое составляло основное содержание его обществен­но полезной деятельности.

Он от начала до конца контролировал все его «технологические» звенья и сам же выступал в роли продавца созданного им про­дукта. Поскольку последний делался в основном как бы «по велению души», то осуществляемый интел­лигентом процесс производства выступал как твор­чество, огражденное от действия внешних механиз­мов его регулирования.

«В большинстве случаев,— отмечал К. Маркс, имея в виду научное и художественное творчество,— здесь дело ограничивается переходной к капитали­стическому производству формой, заключающейся в том, что люди, занятые различными видами науч­ного и художественного производства, ремесленники или же мастера своего дела, работают на совокуп­ный торговый капитал книготорговцев,— отношение, не имеющее ничего общего с капиталистическим спо­собом производства в собственном смысле слова и еще не подчиненное ему даже формально. То обстоя­тельство, что именно в этих переходных формах эксплуатация труда достигает наивысшей степени, нисколько не меняет существа дела» [89]. Тот факт, что

97

интеллигент мог быть безжалостно ограблен пред­принимателем, с которым в итоге вынужден был вступать в отношения купли — продажи; что его не- отчужденность не выходила за рамки индивидуаль­но-кустарного производства и моментально испаря­лась при вступлении в контакт с рынком; что его «свободная» деятельность в конечном счете опосред­ствовалась механизмом спроса — предложения на капиталистическом рынке товаров духовного произ­водства— все это обычно оставалось незамеченным интеллигентом. Характер эксплуатации интеллиген­та скрывал от последнего противоречивое положение его как «свободного художника» и эксплуатируемого работника. В этих условиях разрыв между состоя­нием сознания и бытия интеллигента не мог достичь такого критического уровня, который бы позволил массе работников умственного труда выступать про­тив господства капиталистических отношений.

Отсюда проистекало и типичное для интелли­гента чувство элитарной исключительности, порою бросавшее его — «во имя правды» —на баррикаду, но чаще всего делавшее значительную часть интел­лигенции «страшно далекой от народа» и толкавшее ее на снисходительное услужение «верхним де­сяти тысячам» и защиту существующей системы общественных отношений либо молчаливое приня­тие ее.

Эту ситуацию, характерную для XIX в., Маркузе догматически переносит на современное развитое буржуазное общество, подчас не замечая того, что сейчас в положении интеллигенции произошли серь­езные сдвиги.

Непосредственное вторжение науки в промыш­ленное производство, в сферу обслуживания, в орга­низацию административного делопроизводства по­требовало вовлечения в эти отрасли лиц, занятых умственным трудом. Недостаточность чисто эконо­мических рычагов воздействия на трудовую массу с целью поддержания существующих отношений гос­подства-подчинения привела к созданию разветвлен­ной «индустрии культуры» (реклама, пресса, кино, телевидение, радио, «массовая» литература и т. п.), организованной по новейшим образцам промышлен-

ного производства и обслуживаемой лицами, тради­ционно причисляемыми к интеллигенции. А это не могло не повлечь за собой не только «массовизации» некогда узкой прослойки интеллигенции и превра­щения ее во все разрастающуюся группу, но и внут­ренней дифференциации самой этой группы, измене­ния характера труда интеллигента.

«Неангажированный» художник, «вольно паря­щий над обществом», все более становится анахро­низмом, поскольку капиталистические отношения распространяются на те сферы труда, где прежде господствовали, по словам Маркса, «переходные к капиталистическому производству формы». Процесс превращения знания в непосредственную производи­тельную силу ведет к возрастанию социальной диф­ференциации интеллигенции: одна ее часть влива­ется в ряды буржуазии или непосредственно при­мыкает к ней, другая — значительно большая по объему — вовлекается непосредственно в сферу про­изводства прибавочной стоимости, подвергается экс­плуатации со стороны капиталистов и по своему по­ложению все более приближается к рабочему классу. Это относится прежде всего к интеллигенции, труд которой не только создает прибавочную стоимость, но вместе с тем в условиях идеологического мани­пулирования выступает как необходимая предпо­сылка производства прибавочной стоимости про­мышленным пролетариатом.

В этой ситуации интеллигент, переставший быть разновидностью кустаря-одиночки, лишившийся «орудий своего труда» и в конце концов утративший право распоряжения собственной деятельностью, объективно с точки зрения своего социального бы­тия приближается к положению рабочего класса. Из представителя узкой корпорации «свободных худож­ников» интеллигент становится рядовым служащим крупной капиталистической корпорации, наемным тружеником, работающим по строгому заказу, кото­рый подчас совершенно не отвечает его внутренним побуждениям, выполняющим узкие функции и совер­шенно утратившим привилегию контроля над созда­ваемым им продуктом. «Все это в значительной мере меняет отношение интеллигенции к капиталистиче-

скому строю, сближает ее интересы с интересами ра­бочего класса» [90].

Вместе с тем сближение интеллигента, вовлечен­ного в процесс производства капитала, по своему по­ложению с пролетариатом далеко не сразу находит адекватное отражение в сознании основной массы эксплуатируемых интеллектуалов. Размываемая как целое интеллигенция в значительной своей части (как та, которая по своему объективному бытию непосредственно примыкает к буржуазии, так и та, которая примыкает к пролетариату) продолжает мыслить категориями группового сознания. Отсюда и разрыв между реальным социальным бытием ин­теллигенции, приближающим ее к рабочему классу, и состоянием ее сознания, нередко отдаляющим ее от пролетариата.

Именно этот разрыв определяет противоречи­вость социального поведения этой части интеллиген­ции. Подпадая под непосредственную власть капи­тала, она выступает против системы капиталистиче­ских отношений, которая лишает ее традиционного «вольного» статуса, а вместе с ним и тех привилегий, которыми она располагала как группа, связанная с «переходной к капиталистическому производству формой». При этом объективно, хочет она этого или нет, ее действия далеко выходят за рамки «интелли­гентского недовольства» и сближаются с позицией рабочего класса, с его требованиями. Изменение со­циального статуса и социальной функции работников умственного труда, игнорируемое Маркузе, дела­ет совершенно необоснованным противопоставление интеллигенции, как силы «революционной», и проле­тариата, как силы якобы «контрреволюционной». Со­циальная активность эксплуатируемой интеллиген­ции не отрицает, а, напротив, подтверждает мар­ксистский тезис о пролетариате как революционном классе, как субъекте исторического процесса.

Вместе с тем разрыв между социальным бытием и состоянием сознания этой интеллигенции ограни­чивает в условиях буржуазного общества ее роль как

самостоятельной революционной силы, сужает клас­совое содержание ее требований, предостерегая от явно неверного вывода, будто «традиционный» про­мышленный пролетариат «полностью» и «оконча­тельно» передал свои революционные функции но­вым категориям эксплуатируемых тружеников.

Новые черты бытия интеллигенции развитого ка­питалистического общества во многом характерны и для нынешнего студенчества, как будущей интелли­генции. За последние годы студенчество как соци­альная группа претерпело существенные изменения.

Прежде всего бросается в глаза рост численности учащихся высшей школы (в два и более раз за по­следнее десятилетие). При этом кривая роста сту­денческой массы в большинстве стран продолжает идти вверх.

Но увеличение численности студенчества неиз­бежно влечет за собой изменение его качественных характеристик. Демократизируется состав студен­тов. Поскольку потребности в росте студенческой массы уже не могут быть удовлетворены за счет вы­ходцев из рядов буржуазии, правящему классу во­лей-неволей приходится приоткрывать двери уни­верситетов для представителей различных слоев и классов общества. Говоря о французских студентах, Жорж Коньо отмечал, что «они уже не являются, как это было прежде, почти исключительно выход­цами из крупнобуржуазного меньшинства. Правда, дети рабочих не составляют среди них высокого про­цента... Тем не менее большинство студентов явля­ются выходцами из средних слоев, мелкой и сред­ней буржуазии. Наследники крупных династий те­перь теряются среди сыновей мелких предпринима­телей, технических специалистов, ремесленников, торговцев, государственных служащих, лиц свобод­ных профессий и т. д.» [91]Увеличение численности студенчества влечет за собой два весьма серьезных последствия: 1) «отцы» не в состоянии экономически обеспечить будущее своих «детей»; 2) класс буржуа­зии не в состоянии поглотить не только всех, но даже сколько-нибудь значительную часть выпуск­

ников высшей школы, ибо потребность в высококва­лифицированной рабочей силе растет значительно быстрее, чем число вакантных «командных постов» во всех сферах материального и духовного производ­ства. В результате студенчество утрачивает некогда прочную связь с буржуазными слоями, из которых оно в основном рекрутировалось и куда снова воз­вращалось по окончании университета. Теперь мо­лодежь после завершения образования пополняет в той или иной мере все классы и слои, в том числе и ряды безработных.

Такая ситуация вызывает, как уже отмечалось ранее, у значительной части студенчества конфликт между «ожиданиями», связанными с прежним соци­альным статусом, и реальной перспективой, стоящей перед выпускниками высшей школы, конфликт, яв­ляющийся одной из причин «бунта» учащейся мо­лодежи.

Подобно «бунту» интеллигенции, «бунт» студен­чества выступает как отрицание ожидающего его наиболее вероятного существования, приближающего его к положению пролетария. Студент не может с полной гарантией ни стать буржуа, ни даже остаться буржуа, когда он таковым является, волею обстоя­тельств он должен превратиться в наемного работ­ника, но студент не желает такого превращения и потому выступает против этих обстоятельств. Прав­да, они не всегда идентифицируются им с системой капиталистических отношений, принимая порой бо­лее «узкое» выражение и вызывая протест против порядков в буржуазных университетах.

Бунтующее студенчество вопреки тому, что ут­верждают некоторые идеологи «новых левых», не является воплощением ни новой революционной си­лы, будто бы заменяющей рабочий класс [92], ни «нового

человека» — символа грядущего общества. Но оно воплощает и выражает некоторые тенденции общест­венного развития. Студенты вплоть до недавнего времени представляли собой сравнительно неболь­шую привилегированную корпорацию, имевшую свои четкие границы и в целом стоявшую в стороне от трудящихся классов. Общность группового бытия, зафиксированная в категории «студенчество», рас­пространялась не только на сравнительно короткий период жизни каждого из сменяющих друг друга по­колений, но и на сравнительно небольшую часть этих поколений, попадавшую на университетскую скамью. Сегодня в условиях расширения потока информации возрастает необходимость постоянного и системати­ческого обновления знания как условия функциони­рования современного производства и условия функ­ционирования трудящихся как производительной силы. Теперь каждое поколение, и притом во все возрастающей его части, будет вынуждено под не­посредственным давлением общественного производ­ства постоянно обновлять полученные ранее знания, снова и снова садясь за парту, т. е. превращаясь время от времени в «студентов». Поэтому уже се­годня «студенческие» потребности объективно начи­нают воспроизводить потребности широких слоев трудящихся развитого капиталистического общест­ва. В этом — революционная сторона студенческих выступлений и студенческих требований, которая создает объективные предпосылки для сближения студентов и рабочего класса, на необходимость ко­торого указывал Ф. Энгельс. «Пусть ваши усилия,— писал Энгельс в 1893 г., обращаясь к Междуна­родному конгрессу студентов-социалистов,— приве­дут к развитию среди студентов сознания того, что именно из их рядов должен выйти тот пролетариат

умственного труда, который призван плечом к плечу и в одних рядах со своими братьями рабочими, за­нятыми физическим трудом, сыграть значительную роль в надвигающейся революции» [93]. Энгельс связы­вает революционную роль студенчества (как буду­щей интеллигенции) с ролью знания, носителями ко­торого выступают интеллигенты, и подчеркивает не­разрывную связь освобождения труда с овладением культурой, как предпосылкой успешного осуществ­ления революции. «Буржуазным революциям прош­лого от университетов требовались только адвокаты, как лучшее сырье, из которого формировались их политические деятели; для освобождения рабочего класса понадобятся, кроме того, врачи, инженеры, химики, агрономы и другие специалисты, ибо дело идет о том, чтобы овладеть управлением не только политической машиной, но и всем общественным производством...» [94]

Конечно, процесс приобщения студенчества к ре­волюционному движению происходит сложными пу­тями: не только вследствие внутренней неоднородно­сти студенчества, но и в силу наличия разрыва ме­жду его сознанием и бытием. Рабочие нередко прояв­ляют недоверие к студентам, видя в них «папеньки­ных сынков», не вкусивших горького хлеба наемного рабства. Студенты же, в свою очередь, превращаясь в наемных тружеников, еще лишены пролетарского сознания. Устанавливая общность своей судьбы с судьбой наемного рабочего, студент начинает теснее связывать собственное освобождение с революцион­но-освободительным движением рабочего класса. И в этом, быть может, состоит один из самых приме­чательных сдвигов в его сознании. Но, связывая свою судьбу с рабочими и вместе с тем стремясь преодо­леть нежелательное для него «пролетарское положе­ние», в котором ему предстоит оказаться, студент (в лице своих идеологов) нередко ожидает от рабо­чего действий, согласующихся со своим собственным представлением о «революционном пролетариате». Это представление, однако, не является для него ни

результатом научного анализа тенденций развития пролетариата в современном обществе, ни даже вы­ражением некоего выношенного в его голове идеала пролетария. Для бунтующего студента идеалом ре­волюционера является сам бунтующий студент, как якобы «новый» и социально активный пролетарий. Поэтому все, что в политическом поведении рабо­чего класса не соответствует его собственной модели поведения, бунтующий студент отвергает не только как «нереволюционное», но даже как «непролетар­ское». Подобная ориентация леворадикального сту­денчества не может не препятствовать установлению его политического союза с рабочим классом. «Связь между движением интеллигенции и движением рабо­чего класса в собственном смысле слова,— отмечает Жорж Коньо,— является естественной и необходи­мой... студенческое движение имеет перспективы лишь в том случае, если оно врастет, разумеется со­храняя определенную степень самостоятельности, в общую стратегию классовой борьбы при гегемонии рабочего класса; иначе говоря, оно не должно счи­тать себя заменой авангардной рабочей партии, оно не может и не должно играть раскольническую роль и противопоставлять себя рабочему движению, ибо в этом случае оно будет играть на руку капиталисти­ческой системе» 1.

Маркузе не случайно считает проблему «агента исторического действия» «отложенной» и в конечном счете оценивает роль интеллигенции и студенчества столь же пессимистически, как и роль рабочего клас­са. Иной вывод и невозможен, если не видеть, что в современных условиях «агент исторического дей­ствия» включает все непосредственно эксплуатируе­мые капиталом социальные группы, ядром которых выступает промышленный пролетариат.

Рост антикапиталистической активности опреде­ленной части интеллигенции и студенчества в разви­тых капиталистических странах вовсе не свидетель­ствует о том, что в историческом плане они вы­тесняют, заменяют рабочий класс. Напротив, эта активность служит новым подтверждением углубле­

ния противоречий между капиталом и трудом. Исто­рический опыт подтверждает, что «в цитаделях ка­питализма рабочий класс... является главной движу­щей и мобилизующей силой революционной борьбы, всего демократического антиимпериалистического движения»[95]. Как отмечалось XXIV съездом КПСС, рабочий класс, выступая ныне в качестве ведущей силы в антимонополистической борьбе, «все больше становится центром притяжения всех трудящихся слоев населения. Крупные выступления рабочего класса, трудящихся масс являются предвестниками новых классовых боев, которые могут привести к фундаментальным общественным преобразованиям, к установлению власти рабочего класса в союзе с другими слоями трудящихся» [96].

3.

<< | >>
Источник: Э.Я.БАТАЛОВ. ФИЛОСОФИЯ БУНТА. (КРИТИКА ИДЕОЛОГИИ ЛЕВОГО РАДИКАЛИЗМА). Издательство политической литературы. Москва - 1973. 1973

Еще по теме Интеллигенция и студенчество: авангард или союзник?:

  1. § 1. Прием или форма мышления
  2. 2. Наука или прикладная дисциплина?
  3. Первое открытие: квадрат или пентаграмма?
  4. Гуманизация техники: реальность или перспектива?
  5. Специальные критерии правильной, или валидной, интерпретации
  6. Общество потребления, или зачем нужна техника?
  7. 4.1. Технологический прогресс - гуманизация или дегуманизация современного общества?
  8. Гуляев Роман Владимирович. Революция или диктатура: Ханна Арендт и Карл Шмитт о сущности политического. Диссертация на соискание ученой степени кандидата философских наук. Москва, 2013, 2013
  9. ОГЛАВЛЕНИЕ
  10. «Взрыв протеста»
  11. ЗАКЛЮЧЕНИЕ
  12. ПРЕДИСЛОВИЕ
  13. ВЕРОЯТНОСТЬ УСПЕХА
  14. 1. НОВЫЙ ВЗГЛЯД НА РЕАЛИЗМ, ПАЦИФИЗМ И МИЛИТАРИЗМ
  15. БЕЛЬГИЯ, 1940 г.
  16. Социальный трагизм «негативной диалектики»
  17. ДОБРЫЕ НАМЕРЕНИЯ
  18. Под знаменем анархизма
  19. Россия: особенности мировоззренческих ориентиров и ценностей
  20. XX век: «отложенная» революция?