<<
>>

Интеллектуалы и идеологии посленаполеоновской Франции

Классический период политической философии (до 1800 г.[407]), репрезентация которого предложена в многочисленных учебниках политической теории, включает в себя общеизвестный и общепринятый перечень выдающихся философов: от великих теоретиков Античности - Платона, Аристотеля, Цицерона, до «золотого века политической философии» и Макиавелли, Бодена, Гоббса, Спинозы, Локка, Монтескье, Юма, Бентама, Канта.

Однако от этого единодушия не остается и следа, когда речь заходит о перечне важнейших мыслителей постклассического периода, канон которого не сформирован. Исключение составляют немногочисленные и очевидные имена, такие как Гегель и Маркс. Анкерсмит замечает, что историки, занятые «изложением превратностей политической теории XIX - XX веков, следуют каждый своим путем»[408]. Например, Токвиль не рассматривается в популярнейшем учебнике Джорджа Сабина[409], однако он, как ни кто другой, близок к попаданию в канон, поскольку абсолютное большинство историков политической мысли видят в нем главного аналитика

410 демократии[410].

М.М. Федорова замечает, что первый крупный раскол в поле политической философии связан с Французской революцией, когда каждый мыслитель высказался за или против ее принципов. Основными альтернативами на тот момент стали либерализм, благосклонно относившийся к идеям Революции и консервативный романтизм, тесно связанный со Старым порядком. Революция также высветила оба полюса руссоистской доктрины: радикальный индивидуализм и коллективизм, что в свою очередь раскололо либеральную мысль на «классический либерализм» и либеральную демократию, в недрах которой произошло формирование социалистической и коммунистической мысли[411].

Немаловажную роль в неклассической политической философии играет национальная принадлежность автора (и политического теоретика, и историка политической философии).

Так Анкерсмит считает, что Ульрих Штайнфорт обходит молчанием утилитаристов - Бентама,

Джеймса и Милля - лишь потому, что они показались ему «чересчур английскими», однако у немецкого автора есть глава о Вебере, имя которого далеко не всегда попадает в десятку самых популярных политических теоретиков в англосаксонских учебниках. Аналогичная ситуация существует относительно целого ряда французских политических мыслителей первой половины XIX века, чьи имена слабо известны в англосаксонской традиции, а идеи либо искажены, либо их авторство определяется неверно. Исключение представляет Токвиль, автор «Демократии в Америке», знаменитый «историк и философ, либерал и консерватор», удивлявший и продолжающий удивлять многих современностью своих идей и прогнозов относительно самоуправления, индивидуализма, равенства, свободы и траектории развития политических систем. О масштабах таланта Токвиля свидетельствует его фактическое включение в корпус классиков сразу нескольких дисциплин, что нетрудно заметить даже по ритуальным сноскам авторов «Annual Review of Political Science»[412], «Annual Review of Anthropology»[413], «Annual Review of Sociology»[414], «Annual Review of Law and Social Science»[415], «Annual Review of Psychology»[416]в статьях на самые различные темы из области социологии, антропологии, истории, права, психологии политической науки и т.д. Попытка ответить на вопрос об истоках его гения неизбежно вскрывает источники и интеллектуальную сеть, в которую он был включен, извлекая из небытия длинный список забытых имен политических теоретиков, находившихся в зените славы и влияния в период 1815-1848 гг. Таким образом, построение эгоцентрической интеллектуальной сети с «канонической» фигурой в центре, позволит, во-первых, реконструировать интеллектуальный ландшафт, а, во-вторых, определить истоки идей, оказавших воздействие на формирование канона (образовавших центральную фигуру).

Цель данного раздела в определении значения самоорганизационных характеристик развития интеллектуального сообщества через сетевой анализ кооперации мыслителей посленаполеоновской Франции в виде групп и клубов, формировавшихся в первую очередь не по научно-дисциплинарному, а по политическому принципу.

Такой взгляд на предметное поле позволит переосмыслить место Гизо и Токвиля в ряду мыслителей посленаполеоновской Франции.

Интеллектуальное и политическое пространство эпохи Реставрации вдвойне репрезентативно в силу вовлеченности интеллектуалов в политическую практику, их участия в создании политических партий и выработке идеологических доктрин. Таким образом, важным аспектом исследования становится анализ политической конъюнктуры, во многом определяющей важнейшие дискуссии в интеллектуальной среде. Осмысление деятельности мыслителей через призму сетевого подхода позволит не только создать новую панораму интеллектуального сообщества, включая фигуры второго ряда, но и расширит наши знания о кооперации и коммуникации в интеллектуальной среде, а также поможет установить связь между политическими процессами, политической рефлексией и выработкой идеологии.

Гипотеза и методы сетевого подхода Коллинза описаны во введении к настоящей работе.

Интеллектуалы посленаполеоновской Франции - это особая социальная группа производителей отвлеченных идей, актуализированных историческим и политическим контекстом. Т.е. их размышления о свободе, справедливости, собственности, законе имеют непреходящее общетеоретическое значение и в этом смысле являются частью «la vie serieuse» в терминологии Э. Дюркгейма. Однако детали и постановка проблем обусловлены социальной реальностью эпохи Реставрации, в истории которой можно найти связку между классическим и постклассическим периодами политической философии.

В начале 1814 г. Бурбоны имели немного шансов на возвращение трона, и в момент вступления войск союзников в Париж вопрос о лице, способном заместить французский престол, был открыт. Разрешение его 31 марта, благополучное для старой династии, было во многом результатом активных действий и логичных политико-философских воззрений легитимистов. Они стали первой группой, объединившей политиков и интеллектуалов, которые сочетали выработку текущей политической стратегии с философской рефлексией вокруг проблем власти и общества.

Коммуникация в их лагере осуществлялась через одного человека - Ш.М. Талейрана, который был лидером и медиатором всего объединения. Интеллектуалы и политики, придерживавшиеся легитимистских взглядов, но враждебные Талейрану, не попадали в пространство внимания. Например, Э.-Ф. Витроль призывал к реставрации

Бурбонов как к акту естественного права[417], что было в pendantзадумке Талейрана, но плохо скрываемая личная неприязнь великого дипломата[418] помешала Витролю влиться в лагерь легитимистов. Отсутствие личной неприязни, но презрение Талейрана к умственным способностям Ф. Монтескью и Дамбре вкупе с их независимым поведением определило маргинальное положение последних. Шатобриан, несмотря на свои интеллектуальные способности и независимость, так и не смог стать лидером легитимистов. Талейран также упоминает о нем как о «недруге»[419]. Однако положения его брошюры «О Бонапарте и Бурбонах» во многом предвосхитили аргументы Талейрана. Например, еще до Реставрации Шатобриан писал: «Одни Бурбоны приличествуют ныне плачевному нашему состоянию, они одни могут излечить раны наши. Умеренность, отеческие их чувствования, и собственные их бедствия приличны истощенному королевству, утомившемуся от различных потрясений и несчастий. Все будет законно с ними, все будет беззаконно без них. Одно их присутствие воскресит порядок, который от них должен воспринять свое начало»[420]. Однако проведенный нами сетевой анализ свидетельствует о том, что интеллектуальный капитал Шатобриана в период политических трансформаций оказался менее ценным, чем политический капитал Талейрана

Данная сеть демонстрирует то, как политический капитал определял успешность позиции в объединении в первые годы Реставрации. Его обладатель мог с большим успехом привлекать сторонников и последователей из числа интеллектуалов, чем обладатель культурного капитала.

Как видно из рисунка 1[421], культурный капитал Шатобриана оказался менее значимым, чем политические и финансовые ресурсы Талейрана, которые стали залогом успеха (в частности, Витроль, Монтескью и Дамбре ценили контакты Талейрана с русским царем и прусским двором). О Талейране как о лидере пишут все легитимисты, как враждебные (Витроль, Монтескью, Дамбре, Констан, Сталь), так и расположенные к нему (Жокур, Пасторе, Мандрау, Пардессю и др.). Интеллектуальные заслуги Шатобриана признаются оппонентами, но лидерство отрицается. На позициях легитимизма находились также Ж. де Сталь и Б.

Констан, однако внимание других участников этого круга на них не сосредоточено. В контексте легитимистских идей имя Констана упоминают Талейран и Шатобриан. Однако Талейран подвергает резкой критике кандидатуру Бернадота на престол (идея Констана), и автор оказывается в изоляции. Примечательны конфликтные отношения Талейрана с официальными представителями Бурбонов (Витролем, Монтескью и Дамбре), чьи интересы определялись принципом легитимизма. Противостояние Талейрану выводило его оппонентов на периферийные позиции.

Эффективность созданного Талейраном объединения подтверждается и рядом мероприятий. Во-первых, после отречения Наполеона он наскоро собрал часть сенаторов из круга легитимистов (П. Рисе, Ж. Латур-Мобур, Ж. Пасторе и др.), в преданности которых не сомневался, и заставил их вотировать низвержение династии Бонапарта и призвание Бурбонов. Во-вторых, перед переговорами он имел аудиенцию у царя, прусского короля и представителя Австрии, где сообщил ряд доводов в пользу своего плана. Дипломат объяснил им, что все комбинации, которые до сих пор предлагались (регентство Марии Луизы, кандидатуры Бернадотта, Евгения Богарне, герцога Орлеанского), могли быть проведены лишь при помощи очень сложных политических мероприятий, между тем, как призвание законного наследника престола осуществимо прямым и открытым путем: «Бернадот и регентство - интрига, только Бурбоны - принцип».

По словам Талейрана, основная потребность Европы заключалась в отказе от оправдания узурпации и в восстановлении начал законности: «Эти начала не являются только средством охранения королевской власти и личности монарха, как думают поверхностные люди и как хотели бы внушить всем зачинщики революций; они составляют необходимую основу покоя и счастья народов, единственную гарантию их силы и долговечности»[422]. Талейран подчеркивает, что легитимность королевской власти представляет «защитный оплот для народов», почему она и «должна быть священна». Он говорит о легитимности власти вообще, независимо от формы правления, а не только о легитимности монархии или, тем более, французской монархии: «При легитимной власти, будет ли она монархической или республиканской, наследственной или выборной, аристократической или демократической, самое ее существование, форма и способ действия укреплены и освещены долгой чередой лет»[423]. Вероятно, что эти доводы оказали воздействие на союзников, поскольку к окончанию переговоров представители Австрии и Пруссии не выдвигали бесспорных аргументов против восстановления Бурбонов. Император Александр уступил доводам Талейрана и силе обстоятельств только тогда, когда последний уверил его, что можно

организовать внешний эффект независимого возвращения Бурбонов[424], словно призванных нацией, последние же гарантируют Франции введение конституционного строя. Результатом этих переговоров явилась прокламация союзников от 31 марта, обращенная к населению Парижа. Она содержала категорический отказ от любых переговоров с Наполеоном и его представителями и гарантировала соблюдение конституции, которую французский народ себе пожелает. Для составления документа созывались сенаторы, из их числа формировалось временное правление, соединившее в себе законодательную и исполнительную власть.

Победа Талейрана над «политиками» была подкреплена его успехом в среде интеллектуалов (даже враждебных ему). Например, недружественный Талейрану Констан легко примирился с неудачей «своего» кандидата Бернадота и приветствовал возвращение на престол «бесподобной династии». В письме к Талейрану от 3 апреля 1814 г. он благодарил его за свержение тирании, провозглашение свободы и называл дипломата «спасителем французов»[425]. Госпожа де Сталь, которой падение Наполеона позволило вернуться во Францию, относилась к Бурбонам без малейших иллюзий, но предпочитала старую монархию узурпации и поддерживала легитимистов. Лагерь будущих доктринеров также поддерживал концепцию великого дипломата. Для Гизо Реставрация дорога еще как правительство, обеспечивавшее мир и свободу[426]. В то же время для Руайе-Коллара, попавшего в гравитационное поле Талейрана в 1814 г., на первом плане даже не мир и свобода, а легитимизм и борьба с проявлением революционного духа.

Являясь поначалу аргументом в защиту династических и территориальных интересов Франции, легитимизм стал влиятельной политической теорией, признающей историческое право династий на определение основных принципов государственного устройства. Талейран, объединивший легитимистов вокруг себя, признается автором идеи и исходных принципов[427], несмотря на интеллектуальное первенство Шатобриана.

Функционирование политической системы реставрированной монархии тесно связано с конституционной Хартией, ключевым нормативно-правовым актом эпохи. Участники многих интеллектуальных дискуссий самого различного толка считали важным определить свою

позицию по отношению к этому документу. Для работы над проектом назначили комиссию из семи сенаторов - Ш. Абриала, Ф. Вимара, Ш. Гарета, А. Грегуара, Э. Корне, П. Ланжюне и Ж. Фабра. Это представители так называемой либеральной группы Сената. Интересно, что между ними были республиканцы Грегуар и Гарет, но они занимали периферийное положение и обладали наименьшим количеством контактов в этой сети. Первый, будучи членом Конвента, прислал свое письменное согласие на казнь Людовика XVI. Второй исполнял функции министра юстиции и в качестве такового зачитал в Тампле смертный приговор королю. Проект, получивший по инициативе Талейрана название «Конституционная Хартия», был принят Сенатом единогласно. Символичной стала и подпись под ним аббата Сиейса. Сетевой анализ показывает связь этих сенаторов с партиями фельянов и жирондистов, а также контакт с либеральными интеллектуалами своего времени. Однако именно сетевая связь с предшественниками сделала возможной столь быструю выработку Хартии, включившей в себя многие положения конституции 1791 г.

Теоретической основой работы этих сенаторов была идея синтеза учений Монтескьё и Руссо, т.е. объединение принципа индивидуальной свободы с идеей народовластия, принципа разделения властей с суверенитетом нации. Их предшественниками выступали так называемые «патриоты» (Э.-Ж. Сийес, Ж. Лафайет, И.Р. Ле Шапелье, Ф. Ларошфуко, А. Туре, Ш. Тарже, А. Грегуар, Ж. Бальи, П. Ланжюине, А. Барнав, А. Дюпор, А. Ламет и др.) и фельяны[428] (Ф. Рамон, В.-М. Воблан, А. Жирарден и др.), которые воплотили свою политическую программу в конституции 1791 г. Не доверяя королевской власти, они ограничили ее полномочия и лишили самостоятельной политической роли: «Король (...) приносит присягу на верность нации и закону», «если король не принесет присяги (.), то он признается отрекшимся от королевской

429

власти»[429]; «ни один приказ короля не подлежит исполнению, если он (.) не скреплен министром»[430] и т.д. Гарантиям прав личности они предпочли народный суверенитет, который «принадлежит нации», «един, неделим, неотчуждаем и неотъемлем; ни одна часть народа, никакое лицо не может присвоить себе его осуществление»[431]. Общественные интересы были поставлены под защиту многочисленных вновь созданных выборных властей[432]. «Для торжества свободы они видели опасность только с одной стороны, со стороны королевской власти, и принимали поэтому все возможные меры для ее ограничения, создавали

республиканскую конституцию при внешне монархической форме»[433]. В годы господства термидорианцев «патриоты» собирались в салоне госпожи Сталь, которая сумела сблизить их с некоторыми роялистами (П. Дюпоном де Немуром, аббатом А. Морелле, Ш. Лакретелем и др.) и стала тем самым центром интеллектуальной сети и медиатором между различными политическими силами. Конституционалисты 1791 г. стали предшественниками, а вернее родоначальниками, партии «независимых», которых В.А. Бутенко назвал «либералами в узком смысле слова»[434]. Сетевой анализ показывает, как представители этой группы (Лафайет, Ларошфуко, Ланжюине, Ламет, Жирарден) вновь появляются в политическом пространстве эпохи Реставрации с программой первых лет революции, следы которой можно найти в Хартии 1814 г.

Как видно из рисунка 2[435], существовала тесная личная связь между членами партии фельянов (1789-1790), либеральными сенаторами периода Реставрации и посетителями салона мадам де Сталь[436]. Организационным лидером и медиатором выступает хозяйка салона, она же,

наряду с Констаном, и в меньшей степени Руайе-Колларом, признается интеллектуальным лидером[437]. Связующим звеном между фельянами и салоном Сталь является Лафайет, который обладает в этом контексте двойной идентичностью. Реконструкция интеллектуальной сети позволяет установить существование преемственной связи между партией фельянов (1791) и либеральной группой сената (1814). Причем связь эта не была неким идейным наследованием, а возникла в результате контакта «лицом к лицу».

Впоследствии правоведы замечали, что способ происхождения сенатской конституции весьма негативно отразился на ее содержании, сетовали на недоговоренность и неполноту документа, связывая эти проблемы с поспешностью составления. В частности, индивидуальные права граждан формулируются крайне поверхностно и даже не перечисляются исчерпывающим образом. Например, совершенно не упоминается право на личную неприкосновенность[438]. Однако сетевая схема, в которую были включены составители конституции, дает ответ на вопрос об истоках руководящих принципов и отсылает к людям, идеям и контексту, объясняющим отмеченные правоведами недостатки. Хартия, несмотря на отказ разработчиков использовать текст первой французской конституции, стала поворотом к принципам 1791 г., которые она воспроизвела в смягченной форме. Текстологический анализ двух нормативно­правовых актов в данном случае скажет нам меньше, чем реконструкция сети их авторов.

Отношение к Хартии позволяет маркировать не только политическое, но и интеллектуальное пространство посленаполеоновской Франции. Талейран в записках отметил, что лишь внешне «Франция казалась разделенной на ультрароялистов и либералов»[439]. В действительности политическое пространство оказалось раздробленным на множество групп и течений. И если идея, объединявшая монархистов, всегда была персонифицирована личностью монарха или претендента на престол, то немонархические партии группировались по принципу принадлежности к «чистой идее», будь то республика или сохранение статус-кво.

Интеллектуальными лидерами традиционалистов стали политические мыслители, чье влияние выходило за пределы страны и лишь до определенной степени могло быть связано с политическими партиями и группами, это Жозеф де Местр, Луи де Бональд и Рене де Шатобриан. Их активность убедила некоторых исследователей в том, что эпоха Реставрации проходила под знаком разработки и обоснования правоконсервативной идеологии, становления 440 ее основных принципов в ответ на вызов просветительских и революционных идей[440].

Подобное клише стало возможным вследствие редкой общности идей, которую отмечали сами традиционалисты. В частности, Местр писал Бональду: «Часто, читая Вас, я не могу удержаться от смеха, ибо обнаруживаю в Ваших сочинениях те же самые мысли и даже те же самые слова, которые содержатся в моих рукописях». Бональд, инициатор переписки, разделял эти чувства: «Г осподин граф, хотя нам и не дано узреть друг друга материальными очами, нам дано узнать, а главное, понять друг друга самым сокровенным и исчерпывающим образом, и обстоятельство это, давно уже мною замеченное, преисполняет меня гордости и доставляет великое удовлетворение моему писательскому честолюбию, ибо сходство наше означает для меня не что иное, как неоспоримое доказательство истинности моих мыслей»[441]. Трудно найти более подходящий пример, иллюстрирующий слова Коллинза о том, что в непосредственных личных контактах повышается «интенсивность эмоций», а внимание концентрируется на вполне определенных общих проблемах[442]. Взгляды Местра и Бональда после 1812 г. приобретают все более характерные черты взаимовлияния. По поводу будущего они испытывали сходные опасения, которые укрепились в первые годы Реставрации.

Источником недоверия выступала Хартия, по поводу которой Местр писал: «Вы никогда не говорили мне, господин виконт, верите ли Вы в Хартию; что до меня, я верю в нее ничуть не больше, чем в гиппогрифа или рыбу-прилипалу. Мало того, что ей не суждено долгой жизни, - ей не суждено жизни вообще, ибо нынешнее ее существование жизнью не является. Господь Бог не имел никакого касательства к ее принятию (.) над ней с самого начала тяготеет проклятие»[443]. Ответ Бональда был пропитан не меньшим скептицизмом и говорил о солидарности виконта: «Вы спрашиваете, что я думаю о Хартии. Мое мнение насчет этого безрассудства, сударь, пожалуй, не слишком отличается от Вашего: Хартия есть порождение безумия и тьмы», «это ящик Пандоры, на дне которого нет и проблеска надежды»[444].

Как видно из рисунка 3[445], сеть традиционалистов, идеологов ультрароялизма, представляет собой пространство тесного интеллектуального контакта, имеющее минимальное число центральных акторов. Благодаря этому идеология французских правых в эпоху Реставрации носила консолидированный характер и не была раздираема противоречиями на фоне институциональной раздробленности политических групп ультрароялистов.

Сетевые связи Бональда свидетельствуют, что он был политиком-практиком и испытывал влияние своего политического окружения (Ж. Полиньяка, Ф. де Ларошфуко, Латиля). Избранный в «бесподобную» палату в 1815 г., он приложил немало усилий в деле восстановления «освященного веками» порядка. Бональд последовательно поддерживал все усилия ультраправых по возвращению земель эмигрантов и восстановлению привилегий церкви и дворян, выступал во главе ультра за законодательство, стоящее на страже принципов

традиционного общественного порядка. В палате депутатов, где правые вынуждены были реагировать на критику и аргументы своих оппонентов, Бональд нередко обращал внимание на разрушительный характер процесса индустриализации. Таким образом, очевидно воздействие политической практики и исторического контекста на философские воззрения виконта.

В отличие от легитимистов, Местр и Бональд признавали недостаточность реставрации династии и призывали к восстановлению Старого порядка и «удушению» революции: «Людовик XVIII возвратился отнюдь не на трон своих предков. Он всего лишь воссел на трон Бонапарте, и это уже великое счастье для человечества, хотя мы еще весьма далеки от успокоения. Революция сначала была демократической, потом олигархической, потом тиранической; сегодня она роялистская, но она продолжается. Искусство государя состоит в том, чтобы властвовать над нею и мягко задушить ее в объятиях. Открытое противостояние и брань лишь возродят ее и погубят нас.»[446]

Традиционализм можно считать непосредственным следствием революции и первым полноценным течением внутри консервативной идеологии. Традиционализм стал единственной в своем роде попыткой преобразования в теорию основ Старого порядка. Известен призыв Местра к «верным подданным всех классов и провинций»: «Вы должны уметь быть роялистами. Когда-то это был инстинкт, сегодня - наука»[447]. Революционному обществу, возникшему в результате народного восстания и на основе просветительских идей, традиционалисты противопоставляют образ исторически сложившегося общества, которое сформировалось по замыслу «первичного геометра»[448].

Совместно с Местром и Бональдом Шатобриан способствовал превращению консерватизма в относительно последовательную систему взглядов, основанных на идеализированном образе «христианской цивилизации». После смерти Местра, газета «Conservateur» объявила Бональда учеником великого графа. Виконт признавал оказанную ему честь, но замечал, что не был ни учеником, ни учителем Местра[449].

Пресса посленаполеоновской Франции развивалась так же стремительно, как политические организации, и часто выступала своеобразным рупором последних[450]. Факт сотрудничества в том или ином издании позволяет не только установить принадлежность к правым или левым, но и определить позицию интеллектуала внутри партии или группы.

94

На схеме 4[451] изображена связь между лидерами партии ультрароялистов и сотрудниками правых изданий «Gazette de France» и «Quotidienne», что еще раз демонстрирует взаимопроникновение между интеллектуальными и политическими элитами в целом, и связь правых политиков и правых интеллектуалов в частности. Роялистское издание «Quotidienne» объединяло ультраправых, которые стремились придать своим заметкам и статьям научный характер. Одним из его деятельных сотрудников был Ж. Любис, публиковавший заметки о дипломатических проблемах, переработанные после падения Реставрации в четырехтомную книгу по ее истории. Однако сотрудничество в ультраправой газете крайне негативно сказалось на тексте его работы, которую В.А. Бутенко сравнил с «резким реакционным памфлетом»[452]. Ж.-Б. Капефиг, близкий друг и соратник Любиса, имел схожую профессиональную траекторию: от статей для «Quotidienne» до многотомной «Истории Реставрации»[453], написанной с позиций крайнего роялизма. Одновременно с ними в издании начал свою литературную деятельность А.-Ф. Неттеман, однако благодаря своему литературному таланту он вскоре занял в рядах

партии гораздо более заметное положение[454]. Именно ко времени работы в «Quotidienne» относится его очерк истории литературы в эпоху Реставрации[455], многие фрагменты которого нашли развитие в восьмитомной «Истории Реставрации»[456].

Политическая ангажированность интеллектуалов посленаполеоновской Франции дает о себе знать и в литературоведческих работах. Например, тот же А. Нетеман в литературе времен Реставрации видит три главных течения: католическо-монархическую школу (в политике - роялисты), школу философии XVIII века (либералы) и школу рационалистически- монархического спиритуализма (доктринеры). Эрнест Доде, убежденный роялист, сюжеты и персонажей для своих ранних романов выбирал главным образом из эпохи Реставрации, герои и антигерои которой были для него очевидны. Свои симпатии он не переменил и в более зрелом возрасте, когда работал над многочисленными историческими трудами[457]. Впрочем, предложить оригинальные выводы ему не удалось, а результаты очерка «Истории Реставрации» во многом повторяют и закрепляют выводы его идейного наставника Нетемана, который стал путеводной звездой для различных правых интеллектуалов, предпринимавших попытку написания истории Реставрации с соответствующих позиций[458].

«Gazette de France» стала местом публикации королевских указов и трибуной крайне правых политиков, критиковавших политику Э. Деказа, адрес 22 1 [459]и т.д. На её страницах публиковались такие активные сотрудники графа д’Артуа, как Ж. Полиньяк, Ж. Латиль, Ж. Тардиво, Ф. де Ларошфуко и др.

Журнал «Globe» объединял интеллектуалов либеральных взглядов, в частности выступал в качестве трибуны для членов кружка доктринеров и группы Виктора Кузена. Участие двух лидеров Академии моральных и политических наук в выходе политизированного печатного органа может отчасти свидетельствовать о духе Академии в целом. В издании печатал свои первые работы молодой Дювержье де Горанн, примкнувший после Июльской революции к группе А. Тьера, а при Второй республике к лагерю консерваторов[460]. П. Вермерен считает, что авторы «Globe» создали новую парижскую философию и возглавили интеллектуальное

движение в период Реставрации[461]. Автор анонимного письма, появившегося в «London Magazine» 18 декабря 1824 г. называл «Globe» трибуной «спиритуалистической партии» поклонников Платона, Прокла, Канта, Шеллинга и «хулителями философии, которую Кондильяк основал на опыте»[462]. «Globe» характеризовалась критиками как газета «кузенистская» (le journal des cousinistes), т.е. находящаяся на философских позициях В. Кузена и его учеников, которые «защищали спиритуализм и умеренное кантианство» против идеологов (П. Ж. Кабанис, К. Вольней, П. Ларомигьер, Д. Ж. Гара, П.-Л. Генгене, П. Ларомигьер, Ж. М. Дежерандо, М. Ф. Мен де Биран и А. Дестют де Траси).

Схема 5[463] показывает изолированность группы «идеологов» во главе с А. Д. де Траси в период Реставрации. Такое положение привело не только к падению интереса к представителям течения, но и к забвению ряда важнейших положений их концепции.

Кузен, философски близкий к идеологам, но на уровне институциональных и личных отношений порвавший с ними, развивал свое учение в русле сенсуализма XVIII в. и испытывал

очевидное влияние идей Локка и Кондильяка. Непосредственным импульсом для его штудий явилось также событие социально-политическое - Французская революция, разрушившая корпоративные структуры старой Франции и освободившая личность. Вопрос: «На что способен человек вне корпорации?» дал старт психологической науке во Франции и широкой известности Кузена. Он, со своими многочисленными и хорошо организованными учениками («cousinianists»), считал, что новое, «свободное» общество сформировало «послереволюционный», «индивидуализированный» тип личности, свободной от корпораций. Подход кузенистов во многом концептуализировал объективное существование буржуазного класса и демонстрировал общественное превосходство этого слоя, в чем сказывалось воздействие социальных идей доктринеров и, в первую очередь, Руайе-Коллара и Гизо.

Во многом сетевые проблемы идеологов - отсутствие учеников после 1814 г. и вытеснение группы Траси на периферию интеллектуального пространства - в период Реставрации, предопределили успех К. Маркса, который своей работой «Об идеологии» (1848 г.) изменил судьбу понятия, дав рождение новой, политической, традиции его толкования[464]. Отождествление идеологии с метафизикой вело к заключению, что идеи Траси лишены оригинальности и незначительны с философской точки зрения, представляя собой продолжение (изживание) соответствующих традиций Просвещения[465] и, что еще хуже, Революции. Цель идеологии как философского направления состояла в обеспечении разумности человеческого устройства через образование, что делало группу Траси прямой наследницей Просвещения. Как неоплатоники подвели итог античной философии, так идеологи предложили синтез наиболее сильных идей XVIII века: методической - Э. Кондильяка и предметных - авторов «Энциклопедии». Сам Траси считал основоположником идеологии именно Кондильяка, гносеологические построения которого были созданы под воздействием идей Локка[466]. О пиетете, который Траси испытывал перед великим просветителем, можно судить по строкам «Элементов идеологии»: «Прежде чем идти дальше, хорошо бы вам составить представление о наиболее авторитетных мнениях: для этого достаточно будет изучить мнение Кондильяка, поскольку оно является общим основанием для всех остальных, представляющих собой лишь варианты последнего»[467].

Политический и идейный разрыв между идеологами и центральными фигурами интеллектуального пространства посленаполеоновской Франции не закрепился разрывом институциональным. Кабанис и многие другие были избраны академиками в Институт Франции в год закрытия Академии моральных и политических наук (1803), возрождение которой (1832) стало важной вехой в эволюции социальных и гуманитарных дисциплин, а также своеобразным итогом интеллектуальной жизни эпохи Реставрации. Траси, проживший до 1836 г., вновь стал членом Академии моральных и политических наук в 1832 г. Однако его формальное членство не меняло духа и задач институции, обозначенных Гизо: «Моральные и политические науки должны укрепить то, что раньше потрясали»[468].

Самым «чистым» примером интеллектуальной сети посленаполеоновской Франции может служить общество доктринеров, возникшее в 1814 г. Центральными акторами сети доктринеров были Руайе-Коллар и Гизо.

Доктринеры поддержали принцип легитимизма как политическую комбинацию, однако подвергли резкой критике аргументы Талейрана и его сторонников. Доводы последних они сравнивали с идолопоклонством, используя при этом популярную традиционалистскую риторику Ж. де Местра. Доктринеры находили сходство между тем, как человек первобытный творил себе богов, и тем, как человек новый творил себе господ, пытаясь найти место на земле не только для божества, но и для суверенитета: «Он пожелал, чтобы им управляла власть, которая бы имела незыблемое и прочное право на его послушание. И в закреплении своего послушания - безграничного и необратимого - он преуспел не меньше, чем в закреплении своей веры»[469]. Признав органическое стремление людей к поиску суверена, доктринеры стремились доказать, что этим сувереном, единственно легитимным по природе своей и навечно, является разум, истина, справедливость[470].

Исследователи признают, что важной задачей этого объединения было сокращение дистанции между ученым и политиком, выработка не только новых концептуальных средств и методов для осмысления реалий постреволюционного общества, но и определение новых перспектив политического действия и разработка стратегии политической борьбы[471].

99

Как видно из рисунка 6[472], сетевая консолидированность доктринеров и политические запросы времени позволили интеллектуалам завершить работу над концепцией либерализма, истоки которой уходят в работы Локка и Монтескьё. Особенность либерализма доктринеров заключалась в том, что они порицали демократические идеи Руссо и опыт революции. Однако уже у Монтескьё становится очевидной линия водораздела между демократической и либеральной идеологией. Просветитель подчеркивает ошибочность демократического понимания свободы, приравнивающего её к народовластию. Он определяет свободу как «спокойствие духа, происходящее от уверенности в своей безопасности»[473]. Защита прав личности, на которые не может посягать государство, ограничение государственной власти, отрицание принципа неограниченности государственного суверенитета становятся основными догматами либерализма.

Либерализм доктринеров так же, как либерализм Монтескьё, отказывается от непосредственной демократии, поскольку массы, по причине своей невежественности, не умеют ценить принцип свободы. Весь народ не может и не должен заниматься законодательной деятельностью, а «участвует в правлении для того только, чтобы избрать своих депутатов, к чему он весьма способен». «Важная выгода депутатов состоит в том, что они могут рассуждать о делах. Народ к этому совершенно не способен, и это есть один из величайших недостатков демократии». Избирательный ценз должен отсеять тех, кто «находится в столь низком состоянии, что считается не имеющим собственной воли»[474].

Последователями Монтескьё и идейными предшественниками доктринеров в период Французской революции были умеренные монархисты. Идеалом нормативно-правового акта они считали английскую конституцию, а шестая глава девятой книги «О духе законов» стала фактически их политической программой. Э. Мунье, П.-В. Малуэ, Ж. Малле дю Пан, Ж. Неккер, Л. Клермон-Тоннерр, Ж. Бергас, А. Лалли-Толлендаль, П. Вирьё и др. опасались как королевского деспотизма, так и народовластия. Они выступали за постепенное социальное реформирование и отвергали революционные методы. Поскольку любые проявления «прямой демократии» толкали их в консервативный лагерь, в рядах либеральной партии эпохи Реставрации не найти ни одного из представителей этой группы[475].

Сетевой подход свидетельствует о включенности Токвиля в интеллектуальную сеть доктринеров, что подтверждает факт преемственности. В частности, идея вызревания элементов нового общества в недрах Старого порядка широко связывается с работой Токвиля «Старый порядок и революция». Однако Гизо в аналогичной перспективе рассматривает всю историю Франции[476]. Историческая концепция Токвиля состоит в том, что на смену вековой власти аристократии повсюду неизбежно приходит народовластие («Демократия в Америке»). Гизо пишет: «Преобладающей силой французской и европейской цивилизации в XVII веке было правительство и аристократия, а в XVIII веке - общество»[477]. Токвиль считает, что всеобщее избирательное право и связанный с этим диктат широких масс «постепенно приводят к уничтожению свобод, усилению роли государства, политическому индифферентизму и стремлению граждан к опеке». За десять лет до этого Гизо требовал избирательного ценза, чтобы оградить государство и общество от диктатуры толпы. К слову, уже у Монтескьё становится очевидной линия водораздела между демократической и либеральной идеологией.

Изучение французского либерализма невозможно без понимания Токвиля[478], а понимание Токвиля невозможно без уяснения его интеллектуальной сети в виде общества доктринеров. Однако политические потрясения, повлекшие за собой падение Июльской монархии, крайне негативно сказались на рецепции интеллектуального наследия доктринеров, которых политизированные французские интеллектуалы воспринимали после 1848 г. как мракобесов и реакционеров. Они потеряли свой политический капитал, что повлекло и утрату интеллектуального влияния. Работы Токвиля стали узким горлышком, через которое многие идеи его «учителей» попали в современный дискурс, однако без явной связи с подлинными авторами.

Традиционная дифференциация социальных мыслителей посленаполеоновской Франции на романтиков, позитивистов и «политиков»[479] теряет свою убедительность через призму сетевого подхода и выглядит огрубленной и не имеющей серьезного познавательного значения. Во многих философских работах и исторических сочинениях можно с легкостью обнаружить присутствие самых различных интеллектуальных тенденций, существование же сколько-нибудь «чистых» случаев не меняет общей картины[480]. В предложенном анализе мы видим репрезентативные фрагменты устойчивой структуры тесных личных связей между группами интеллектуалов посленаполеоновской Франции и механизмы их самоорганизации, детерминированной в первую очередь политическим выбором. Конкретные примеры конкуренции между разными формами капитала, гарантирующими допуск в центр сети, свидетельствуют о том, что более старые формы капитала (социальный, экономический, политический) имеют очевидное превосходство над новыми формами (культурный, интеллектуальный), и потеря политического или социального капитала может привести к утрате интеллектуального. В отличие от своих предшественников, которые заняли позицию критически настроенных и пассивных зрителей, интеллектуалы посленаполеоновской Франции поверили в возможность «счастливого брака» между политикой и философией и стремились развивать идеологии, отталкиваясь от актуального политического контекста. В связи с чем сетевой подход показывает (и доказывает) тесную связь, доходящую до взаимопроникновения, между политическими и интеллектуальными элитами. Правящие круги периода Реставрации были вдохновлены меритократическим идеалом, что открыло для интеллектуалов доступ к законодательной, а затем и исполнительной власти. В указанный период формируется

модерный принцип интеллектуальной власти, которая основана на знании. Интеллектуалы посленаполеоновской Франции в отличие от просветителей переосмыслили проблему соотношения знания и власти, теории и политического действия, что сформировало особое интеллектуальное поле, в котором политическая мысль не оборачивалась утопией, но и не превращалась в исключительно технологию или прагматику.

<< | >>
Источник: Матвеев Сергей Рафисович. Философские истоки французского либерального консерватизма (Ф. Гизо, А. Токвиль). Диссертация на соискание учёной степени кандидата философских наук. Москва - 2014. 2014

Еще по теме Интеллектуалы и идеологии посленаполеоновской Франции:

  1. Глава 1. Интеллектуальная культура Франции первой половины XIX века
  2. 1. Феномен «спонтанной идеологии»
  3. 2. Парадигма толерантности, как ценностная основа «спонтанной идеологии»
  4. «НОВЫЕ ЛЕВЫЕ» В ПОИСКАХ ИДЕОЛОГИИ
  5. Э.Я.БАТАЛОВ. ФИЛОСОФИЯ БУНТА. (КРИТИКА ИДЕОЛОГИИ ЛЕВОГО РАДИКАЛИЗМА). Издательство политической литературы. Москва - 1973, 1973
  6. Глава 5 Разрушение парадигмы толерантности и кризис спонтанной идеологии как результат социальной фрустрации граждан ЕС
  7. Содержание
  8. Заключение
  9. Введение
  10. Система понятий в философии Гизо
  11. Список источников и литературы
  12. ТАИЛАНД, 1940 И 1941 г.
  13. Проблема суверенитета в философии Гизо
  14. Историософия Гизо
  15. 2. КОЛЛАБОРАЦИОНИСТСКИЕ РЕЖИМЫ
  16. ЛЮКСЕМБУРГ, 1940 г.
  17. Свобода, равенство и власть в либеральном консерватизме Гизо.
  18. Введение