<<
>>

Понимание и объяснение

Какова роль теоретического объяснения в социальных науках? Что такое социальная реальность? Это два взаимосвязанных вопроса. Если понимать социальную реальность как некий жизненный процесс, то те­орию можно представить как его математическую модель.

Экономичес­кие и социальные теории базируются на системе социальных институ­тов, которые задают правила и нормы поведения людей. Отсюда общественные науки и даже этика и право могут быть построены по образцу дедуктивных наук, как теории стратегического действия. Но на их основе описываются не факты, а гипотетико-нормативные правила действия, имеющие статус долженствования. Если естествознание опи­сывает предметы, которые не нуждаются в понимании, ибо не имеют свободы, то социальные науки изучают поведение человека, который должен придерживаться институциональных правил. Это значит, что социальные теории не могут быть построены по образцу естествозна­ния, ибо они целенаправляются самой социальной реальностью.

Началом теории социального действия считается известная работа Д. Миллера, Ю. Галантера и К. Прибрама «Планы и структура поведе­ния» (М., 1964). Пример «мотивированного» поведения: когда я замерз, то встал из-за письменного стола и включил отопление. Здесь речь идет о взаимосвязи двух событий: понижение температуры, сопровождаю­щееся ощущением холода, и включение отопления. На самом деле это видимость объяснения, так как человек стремится к теплу. Подобное самоочевидное допущение тем не менее существенно, так как обнару- 216

живает несходство в объяснении человеческих поступков и движения вещей. Если мотивы в первом случае совершенно уместны, то никто не приписывает (после распада аристотелианской парадигмы) стремлений и намерений, желаний и влечений природным объектам. Они определя­ют поступки людей как такое несуществующее, которое тем не менее оказывается иногда более действенным, чем наличное бытие.

Этот при­мер значителен и для демонстрации отличия объяснения мотива от гер­меневтического понимания смысла. Сложные культурные действия тре­буют отсылки к специфическим для того или иного общества нормам и верованиям, однако существуют такие поступки, которые характерны для любого человеческого организма, поскольку описывают стимулирован­ное поведение. Целерациональность здесь задается как адаптация в рам­ках отношения стимул —реакция. Бихевиористы не отрицают интенцио­нальности человеческих поступков, но считают вполне достаточным описать их в терминах поведения по схеме стимул — реакция.

Еще М. Вебер определял социальное поведение как мотивирован­ную, ориентированную, социально осмысленную субъективную деятель­ность. Она не может осуществляться вне целей и ценностей, а наблюде­ние в ней реализуется как понимание символов. Этот опыт понимания не есть что-то произвольное, ибо он контролируется коммуникацией с объектом, даже если объект не существует. Так, было бы желательно спросить Брута, зачем он убил Цезаря, но это уже невозможно, и поэто­му интервью в истории заменяется длительным и кропотливым изуче­нием источников. Данный процесс является коммуникативным, ибо пред­полагает понимание норм и правил того или иного исследуемого сообщества. Социальные действия являются интенциональными в ши­роком смысле слова и связаны с властью, богатством, трудом и другими институтами. Такие действия укоренены также в антропологию, в куль­турные традиции, в том числе и в неэксплицированные, но выступаю­щие условиями понимания поступков групповые ожидания, типы пове­дения, культурные образцы, выражающие самосознание сообщества. Признавая все эти «моральные» правила, социологи не считают их субъективными и тем самым нуждающимися в каком-то специальном «понимании».

Редукция интенциональных высказываний о смысле в фактофикси­рующие предложения сталкивается с серьезными трудностями. Логика классов, где перенос истинности осуществляется формально, не годит­ся для интенциональных высказываний, где речь идет о ценностях, на­мерениях, целях, надеждах и т.

п. Опираясь на теорию знаков Ч. Морри­

са, бихевиористы сводили употребление символов человека к сигналам, управляющим поведением животных. Если событие А вызывает в адап­тивном поведении событие Б, то оно интерпретируется как знак. Орга­низм, реагирующий на него, выступает в качестве интерпретатора, по­ведение которого определяется потребностями. Естественные знаки Моррис называет сигналами, а немотивированные знаки-жесты — сим­волами. Язык состоит из принятых в языковом сообществе знаков, кото­рые интерпретируются по определенным правилам в зависимости от ситуации.

Языковая коммуникация заключается в употреблении символов, име­ющих константное значение, которое усваивается благодаря наблюде­нию за способами действий. Однако в современной культуре значение как бы задано заранее и не зависит от группового соглашения. Ролевое поведение коррелятивно интерсубъективному смыслу действия и связа­но с признанием партнерства. Значение задается не способом действий, а ожиданием определенного поведения в ответ на поданный знак. От­сюда дедукция языка скорее возможна к переживаниям интерсубъектив­ных норм, чем к поведению.

Бихевиористская теория знаков и социального действия имеет то пре­имущество, что предполагает подтверждение фактами. Напротив, пони­мание интенционального действия, опирающееся на смысловую интер­претацию, вообще исключает как факты, так и теорию. Промежуточным построением между позитивистской и герменевтической программами является теория интеракции. Система норм социального поведения в этом случае выступает как основа языковой коммуникации. При этом лингвис­тика используется как описание правил употребления языка, а герменев­тика — традиций, складывающихся в культуре. Но вопрос упирается в «стыковку» аналитической и герменевтической программ. Социология ориентируется на институализированные ценности, играющие роль нор­мативов действия. Это ведет к существенной модификации бихевиорист­ской теории посредством дополнения ее нормативной и аксиологической дисциплинами.

Получившаяся в результате модель применяется не к со­бытиям, или к смысловым образованиям как таковым, а к институцио­нально значимым нормам, которые не зависят от интенций субъекта, а наоборот, определяют субъективное полагание смысла. Нормы и правила манифестируют институты, в то время как их объективный смысл остает­ся скрытым. Он раскрывается благодаря пониманию социальных фактов.

В естественнонаучной теории понятия и принципы образуют логи­чески связную систему, которая, благодаря правилам интерпретации,

функционально соотносится с эмпирическим базисом. Построение со­циологических теорий также пошло по пути введения таких теорети­ческих понятий, которые выполняют объяснительные функции. Однако в социальных науках эти связи как объективные, так и интенциональ­ные: цели действующего субъекта определяются нормами общества, а также зависят от технических средств их реализации. Таким образом, оказываются в одинаковой мере возможными два пути раскрытия объек­тивно-интенциональных связей — на основе рефлексии понимания и построением биологической модели, в которой организующим началом поведения изолированных индивидов выступает единство системы. Это и приводит к расцвету герменевтики и системного подхода в современ­ной методологии социального познания.

Т. Парсонс определяет общественную систему как взаимосвязь ин­ститутов, интегрирующих традиции и роли, необходимые для существо­вания социума. Очень эффективной для объяснения функционирования норм оказывается кибернетическая модель: институты выполняют фун­кцию регуляторов, обеспечивающих самосохранение системы. Парсонс выделяет внешние и внутренние условия самосохранения и считает особо важными ценностные параметры, которые пригодны для измерения: 1) степени реализуемости поставленных целей; 2) приспособляемости к экстремальным условиям; 3) интеграции и стабилизации существую­щих институциональных норм и образцов.

Модели, опирающиеся на биологические методы бихевиоризма, ока­зываются недостаточными для описания общества.

Приспособление к среде не объясняет того обстоятельства, что масштаб исторической жизни обусловлен интерпретацией господства в той или иной системе. Ценно­сти, которые определяют поведение людей и используются для управле­ния, не даны, а «находятся» и обсуждаются в процессе политической деятельности. И это не теоретический процесс, так как ценности кана­лизируют энергию влечений, что и делает ценности предметом как объек­тивного, так и интенционального понимания.

Математические и формальные положения в отличие от историчес­ких текстов не требуют понимания. Неудивительно, что в современных социальных теориях существует стремление аналитического определе­ния смысла социального действия. Однако такой подход годится только для нормативной, но не для эмпирической, дескриптивной части соци­альных дисциплин, где приходится иметь дело с такими событиями, ко­торые и совершаются, и воспринимаются на основе ценностей. Так мы приходим к модели социальной реальности, в свое время выдвинутой

Дильтеем: в гуманитарной науке субъектом исследуется такой объект, который сам является субъектом. Историки имеют дело с объективация­ми духа. В связи с этим снова возникает вопрос об условиях возможно­сти интерсубъективного понимания.

Понимание — это не сенсорный, а коммуникативный опыт. Абсолю­тизация переговоров создает проблему стандартов. Если нет объектив­ных эталонов — линеек, часов, весов и т. п., то как тогда можно устано­вить инвариантные величины? Коммуникативный опыт — это понимание, возникающее между двумя субъектами, каждый из которых является участником переговоров. Он также имеет много общего с иг­рой. Угроза объективности наступает с двух сторон: со стороны наблю­дателя, инструментарий которого навязывает как вопросы, так и интер­претацию ответов, и со стороны партнера, который избегает сетей понимания интервьюера-наблюдателя. Неудивительно, что герменевти­ка, настаивающая на принципиальности субъектно-субъектного отноше­ния в гуманитарном познании, вызывает множество возражений.

По­этому когда структуралистами было объявлено о «смерти субъекта», то все, кажется, вздохнули с облегчением.

Если научное знание отделено от смысла практики, а нормативы- от реальных взаимодействий, то возникает неразрешимая дилемма: или я не могу подтвердить свои намерения рациональными аргументами и опытом и не могу доказать, как следует себя вести, или я веду себя кор­ректно в том случае, если опираюсь на социальные нормы, которые не доказуемы фактами. Между познанием и социальными нормами нет противоречия. Как раз наоборот, они хорошо согласованы друг с другом и раскрытие этой согласованности составляет одну из заслуг Поппера и объясняет причины эффективности его методологии в качестве програм­мы социальных реформ.

Социальные нормы входят в арматуру законов науки, или, говоря язы­ком М. Фуко, само их разделение выступает предпосылкой практик пре­образования мира, практик знания-власти. Фуко подробно описал, ка­ким образом научное сообщество осуществляет одновременно научные и социальные функции. Оно отделяет осмысленные проблемы и выска­зывания от бессмысленных и устанавливает различие между нормой и патологией.

Неудивительно, что в соотношении эмпирического базиса и теории мы сталкиваемся с логическим кругом, подобным тому, что выявляется при попытке решения проблемы легитимации. Вопрос о праве, об оп­равдании, о легитимации — не менее сложный и спорный, чем вопрос

об истине. В позитивизме он решается с точки зрения практического успеха: рациональная вера — это такая, которая гарантируется успехом в сфере расширенного воспроизводства. Итак, решение о принятии или отклонении базиса определяется предпониманием, управляемым само­регулирующейся системой общественного труда: каждый отдельный индивид жаждет успеха, но его критерии задаются системой.

Перевод герменевтики на понятия социологии прежде всего сталки­вается с проблемой социальной интерпретации главного понятия «смысл». В социальных науках субъектно-объектная модель трансфор­мируется с учетом того обстоятельства, что ученый, изучающий обще­ство, сам к нему принадлежит. Это означает, что он соединяет в себе теоретическое и дотеоретическое знания об обществе. Исследовательс­кая практика есть часть общественной системы: то, как ученые дискути­руют друг с другом, в какие отношения они включаются в ходе интерак­ции в рамках научных институтов, какие нормы и образцы они разделяют — все это не зависит от индивида. Поэтому исследовательс­кая практика является частью повседневных практик и может исследо­ваться соответствующими методами.

Можно ли в социальных науках пренебречь зависимостью от соци­ального жизненного мира? Для этого необходимо уточнить, что значит быть участником жизненного мира. Сводится ли оно к языковой дея­тельности или включает какие-то иные способы принадлежности к вос­производству общественных отношений? Выражение «быть составной частью социального мира» можно пояснить указанием на символы, ко­торые производят люди как говорящие и действующие существа, на убеж­дения, ценности, произведения искусства, предметы материальной куль­туры, а также на институты, общественные системы и другие стабилизирующие учреждения. Наиболее фундаментальными призна­ками принадлежности к социальному жизненному миру являются речь и действие. Однако они недостаточны для объяснения того, почему люди находят перед собой уже структурированный объект. При этом важно учитывать, что это не природная, естественная структурированность. Она является продуктом таких дотеоретических структур, с помощью кото­рых социальные субъекты производят эти объекты. Досимволически структурированная действительность, социальная реальность проника­ет и в правила производства говорящим субъектом социальных правил и отношений.

Социальный исследователь должен определенным образом «отно­ситься» к изучаемой им социальной реальности. Чтобы описывать, надо

понимать, а чтобы понимать — надо быть участником. Ясно, что такое «отношение» участия не похоже на наблюдение и не может контролиро­ваться принятыми в науке способами, ибо наблюдение сцепляется с по­ниманием смысла.

Смыслопонимание — это коммуникативный опыт, предполагающий участие в процессе понимания, уяснения. Данный процесс является пер­формативным в том смысле, что речь выступает формой действия, т. е. является не просто сообщением о социальной реальности, но ее изме­нением. Предписания институтов и других общественных учреждений подлежат исполнению. Ответственное применение законов и инструк­ций предполагает герменевтическую просвещенность социального субъекта, который понимает не только необходимость, но и смысл сво­их действий. Как соединить перформативно-герменевтическую установ­ку участника социального жизненного мира с объективной установкой его исследователя? Как один и тот же человек может совмещать обе по­зиции? Сегодня мы уже не можем принять ни позитивистское, ни эмпа­тико-герменевтическое решение этого вопроса.

Ю. Хабермас предлагает использовать методологические возможно­сти коммуникативного опыта. По его мнению, результатом переговоров и консенсуса оказываются не только социальные, но естественнонауч­ные теории. Однако социальные теории обусловлены актами понима­ния вдвойне: до того, как нагрузить опыт теоретическим значением, со­циальный исследователь понимает его смысл на дотеоретическом уровне. Социальный исследователь не может находиться в позиции инопланетя­нина, с изумлением взирающим на жизнь землян, но, тем не менее, ста­рательно описывающим явления и отыскивающим регулярности.

Таким образом, если в науке герменевтика требуется на метатеоре- тическом уровне, то в социологии — на уровне объектов. Эта «герме­невтика» не сводится к интерпретации, ибо опирается на участие в жиз­ни общества; она характеризуется «перформативностью», т. е. условием понимания выступает активное действие в социальном жизненном мире. Но такое «знание» имеет совсем иной статус, нежели научное, оно поко­ится на неконтролируемых основаниях. Так, восприятие высказываний другого человека предполагает понимание последнего как участника со­циального и языкового взаимодействия. Социальный исследователь все­гда втянут в разговор как партнер, интервьюер, слушатель, зритель и включен в перформативное взаимодействие личностей. Перформатив­ная установка одной личности на другую выражается ценностно и отли­чается от констатации истинного положения дел. Человек всегда оцени­

вает то, что есть, на основе социально значимых образцов. Ничто не воспринимается в перформативной установке как готовый факт. Комму­никативное действие включает как собственное предпочтение, так и оценку притязаний другого. Принадлежность к социальному жизненно­му миру, чувство «Мы», чувство «Я», позиция третьей личности — все это очевидности, о которых мы знаем до всякого теоретизирования. Однако наука возможна там и тогда, где и когда имеет место «третья личность», незаинтересованная и не участвующая, способная трезво посмотреть на происходящее. Феноменология и герменевтика лишены критической рефлексии, они слишком доверчивы к социальному бытию. И все-таки социальный исследователь не может встать в положение по­стороннего наблюдателя, так как он в этом случае не сможет понять, а следовательно, и критиковать настоящее. Критическая рефлексия, вклю­ченная в коммуникативное действие, освобождает герменевтику от бло­кировки искаженной, разрушенной онтологии, ориентирует исследова­теля на освобождение личности и социума от помех коммуникации. Этот рефлексивный опыт и выступает как эмансипирующая практика. Она ориентирует не только на осознание предпосылок понимания, но преж­де всего на раскрытие систематических разрывов коммуникации. Ее ори­ентирующее значение состоит в направленности на действие, на рекон­струкцию дотеоретического знания, на которое опирается говорящий и действующий субъект.

7.

<< | >>
Источник: Марков Б.В.. Философия: Учеб, пособие. — СПб., 2003,—348 с.. 2003

Еще по теме Понимание и объяснение:

  1. 2.5 Объяснение и понимание. Объяснение и предсказание
  2. Объяснение, вчувствование, понимание
  3. Понимание и объяснение
  4. Объяснение, вчувствование, интерпретация, действие, понимание
  5. 3. Творчество и интуиция. Объяснение и понимание
  6. 3. Творчество и интуиция. Объяснение и понимание
  7. 3. Творчество и интуиция. Объяснение и понимание
  8. Тема 11. Проблемы материалистического понимания истории
  9. Символическое истолкование и понимание мира
  10. Особенности раннепифагорейского понимания порядка
  11. Классификация основных подходов к пониманию ценности
  12. От метафизико-механического — к диалектико-материалистическому пониманию движения
  13. § 4. Противоречия в концепции З.Фрейда в понимании человека и его психики
  14. Пути понимания природы общества
  15. Глава 2 Принцип «герменевтического круга» и проблема понимания
  16. Понимание воли в русской народной культуре
  17. Эволюция понимания материи в истории философии и естествознания
  18. 6.1. Ценностный подход к пониманию истории
  19. Пути понимания природы общества