<<
>>

Анализ всеобщего принципа как необходимый этап в построении теории. Диалектическое понимание субстанции как метод обоснования принципа теории

В построении теоретического знания большое значение имеет не только анализ исходной конкретности, «клеточки» теории, но и обос­нование всеобщей абстракции, принципа теории. Путем анализа и обоснования конкретно-всеобщей связи целого, субстанциальных от­ношений системы, теоретическое мышление проникает в более глу­бокие связи предмета.

Действительно, если в результате выявления и анализа исходного пункта объективного конкретного делается первый шаг в теоретическом воспроизведении предмета, то в итоге анализа и обоснования всеобщей абстракции (принципа) теории делается сле­дующий довольно крупный шаг в научно-теоретическом познании действительности.

В истории политической экономии анализ товара как «клеточки» капитализма, несомненно, имел определенное значение в теоретичес­ком понимании капитализма. Правда, это значение не исчерпывается выявлением содержания товара. Гораздо важнее выявить сущность товарных отношений, которая фиксируется в понятии стоимости, являющейся одновременно всеобщей определенностью, субстанци­ей всех буржуазных экономических отношений. Для теоретического воспроизведения действительности фундаментальное значение име­ет всеобщее условие системы, субстанция конкретного, к которой в конечном счете сводятся все другие определенности целого. Пока не обосновано всеобщее, фундаментальное понятие теории, невозможно говорить о теоретическом познании действительности. На этом уров­не научно-теоретического познания вся задача теории концентрирует­ся вокруг правильного понимания и обоснования исходного принципа теоретического познания действительности.

В обосновании всеобщего принципа (субстанции) теории четко вы­является коренное отличие диалектико-логического принципа от фор­мальных и эмпирических методов построения знания. В целостном построении теоретического знания обычная формальная логика дает мало. Она вовсе не ставит вопрос о теоретическом воспроизведении объекта.

А в том случае, когда она ставит и рассматривает проблему понятия, то все сводится к выявлению общего, существенного призна­ка предмета посредством сравнения одной единичности данного клас­

са с другими. Поэтому такое общее, найденное средствами формаль­ной логики, ни в коей мере не является содержанием действительного понятия, а самое большее выполняет функцию отличия одного класса (вида) предметов от другого класса и играет роль субстрата (некото­рой основы) для классификации предметов и явлений.

В научно-теоретическом познании предмета значение такого об­щего действительно ограничено. Ибо задача научно-теоретического познания предмета в том, чтобы воспроизвести, духовно воссоздать предмет. В процессе решения этой задачи возникает необходимость определить исходный принцип теории, исходя из которого возможно теоретическое воспроизведение целого. По своей логической природе такое начало (субстанция) теории есть всеобщее условие формирова­ния данного конкретного целого, а все особенности и многообразные формы существования системы - лишь модификации, формы прояв­ления этого единого основания.

Выявление и обоснование конкретного всеобщего с самого начала существенно отличается от обнаружения абстрактно-общего признака предмета. Они являются следствием различных способов исследова­ния и отвечают различным задачам познания предмета. Для обнаруже­ния общего вполне достаточно внимательного рассмотрения множест­ва единичностей данного класса, умения концентрировать внимание на различных признаках предмета и способности выявлять наиболее общие его определенности посредством сравнения и абстрагирующей деятельности мышления. При этом исследователь ясно себе пред­ставляет, что такое общее (существенный признак) присуще каждому предмету данного класса без исключения. В логике это общее фигури­рует как родовой признак предметов данного класса, который, в свою очередь, обладает и видовыми определениями. Задача же определения сводится к выявлению отношения видовой определенности предмета к его родовому признаку и т.п.

В отличие от рассмотренного способа исследования (по сущест­ву эмпирического) диалектическая логика исходит из другой задачи в познании предмета. Согласно этой логике, цель познания не в том, чтобы научиться отличать один предмет от другого, а в теоретическом воспроизведении его как живого целого. Главным вопросом для этой логики является то, что делает данный предмет данным предметом, что является всеобщим условием, основанием формирования это­го предметами субстанцией (сущностью) его реального бытия. При

продуктивном решении этой задачи необходимо возникает вопрос о тех принципах и методах, которые обеспечивают такое понимание действительности. Речь прежде всего идет о целостном рассмотрении предмета, о теоретическом анализе и о диалектическом понимании понятия субстанции, противоречия и т.п.

Для обоснования всеобщих условий, принципа теории мало толь­ко обнаружить, существенный признак предмета. Нас не удовлетворит и эмпирический способ, при котором субстанция предмета отождест­вляется с субстратом, а обоснование исходного принципа сводится к эмпирическому анализу и разложению предмета на составные элемен­ты. Не удовлетворит потому, что любой предмет можно анализировать сколько угодно и при этом не выявить истинного основания конкрет­ного целого, а в результате дробления даже потерять природу целого. Именно эти недостатки одностороннего аналитического метода Гегель имел в виду, когда писал: «Многие говорят, что ничего больше мышле­ние не может вообще делать, что оно может только разлагать данные ему конкретные предметы на их абстрактные элементы и рассматри­вать затем последние в их изолированности. Ясно, однако, вместе с тем, что такая деятельность представляет собою извращение природы рассматриваемых мышлением вещей... Так, например, химик помеща­ет кусок мяса в свою реторту, подвергает его разнообразным операци­ям и затем говорит: я нашел, что он состоит из кислорода, углерода, водорода и т.д. Но эти абстрактные вещества уже не суть мясо. И так­же обстоит дело, когда эмпирический психолог разлагает поступок на различные стороны, которые этот поступок представляет рассмотре­нию, и затем фиксирует их в их изолированности.

Подвергаемый ана­лизу предмет рассматривается при этом так, как будто он представляет собою луковицу, с которой снимают один слой за другим»83.

Несостоятельность такого способа исследования, при котором суб­станция, всеобщее условие формирования предмета отождествляются с элементом (субстратом), глубоко вскрыта также в философских сис­темах Платона, Аристотеля, Спинозы. Эти мыслители ясно понимали, что реальный целостный предмет (вид), сущность, по терминологии Аристотеля, ни в коей мере не сводим к элементам, материи (субстра­ту). Платон и Аристотель критиковали Анаксагора за то, что, первым высказав мысль о несводимости целого к его составным элементам, он не провел ее последовательно в своих философских исследованиях. [83]

Недостаток Анаксагора, по мнению Платона и Аристотеля, состоит в том, что он лишь формально ссылается на природу целого (разума), а все существо дела решает и объясняет при помощи частных причин. «Разум у него [у Анаксагора], - писал Платон, - остается без всякого применения и... порядок вещей вообще не возводится ни к каким при­чинам, но приписывается - совершенно неожиданно и нелепо - возду­ху, эфиру, воде и многому иному. На мой взгляд, это все равно, что если бы кто сперва объявил, что всеми своими действиями Сократ обязан мировому разуму, а потом, принявшись объяснять причины каждого из них в отдельности, сказал: «Сократ сейчас сидит здесь потому, что его тело составлено из костей и сухожилий и кости твердые и отделе­ны одна от другой сочленениями, а сухожилия могут натягиваться и расслабляться и окружают кости - вместе с мясом и кожею, которая все охватывает»[84][85]. Примерно с такой же позиции критиковал филосо­фию Анаксагора и Аристотель. «Анаксагор, - писал он, - использует ум как машину для создания мира, и когда у него явится затруднение, в силу какой причины (то или другое) имеет необходимое бытие, тогда он его привлекает, во всех же остальных случаях он все, что угодно, выставляет причиною происхождения вещей, но только не ум»85.

Сами Платон и Аристотель концентрировали свое внимание на природе целого, стремились вскрыть природу всеобщего, субстанци­ального, хотя интерпретировали их идеалистически. Говоря о недоста­точности указания на материю (субстрат), Аристотель много раз под­черкивал, что для понимания «дома» недостаточно указания на то, что он состоит из кирпичей, что нельзя ограничиваться указанием на то, что статуя сделана из мрамора, чтобы понять ее сущность, необходимо еще нечто другое (форма), что делает дом домом, а статую статуей.

При всех недостатках такая постановка проблемы имела громад­ное значение в истории научного познания предмета, в развитии ме­тода познания действительности. Ибо она нацеливала познание не на общее, не на субстрат, а ставила вопрос о всеобщих определениях именно целого. Правда, это всеобщее, целостное Платон и Аристотель понимали идеалистически, трактовали как нечто идеальное, как идею, как форму и т.п.

Внимательное рассмотрение истории философии и познания свидетельствует, что борьба этих направлений продолжалась долго.

Определенные трудности свойственны как логической концепции ре­дукционизма, так и теологическому, идеалистическому пониманию целого (целостности). Каждое из этих направлений могло гордить­ся своими победами, но в то же время отметить и немало горестных поражений. Все эти трудности научно разрешены только в материа­листической диалектике, понимаемой как логика и теория познания марксизма. Здесь по-новому поставлен вопрос о природе целого. Оно объективно и в то же время трактуется как нечто развивающееся и внутренне противоречивое.

Сложность в том, чтобы воспроизвести предмет как живое и кон­кретное целое. Для реализации этой задачи познание с самого начала должно ориентироваться на те всеобщие принципы, которые обеспе­чивают возможность и действительность конкретного, теоретического знания о предмете.

Только сознательное понимание таких категорий, как всеобщее, субстанция, сущность, целостность и т.п., дает возможность рацио­нально решить противоречия и трудности предшествующих теорети­ческих концепций.

..

При таком способе исследователь с самого начала концентриру­ет свое внимание не на особенном, единичном для данного класса предметов, а на целом как ступени развития объективной реальности. Само выделение целого имеет то значение, что ставит исследовате­ля в совершенно иное отношение к предмету, в другое измерение по сравнению с эмпирическим способом. Именно такой подход позволя­ет исследователю напасть на след всеобщих условий формирования предмета. Правда, само по себе целостное рассмотрение еще не все, оно должно выступать в единстве с пониманием всеобщего не как абс­трактно-общее, а как субстанция, всеобщее условие предмета.

Абстрактный, эмпирический подход к предмету, наоборот, уво­дит от познания объективной, всеобщей природы предмета. В этом отношении хорошей иллюстрацией может служить понимание сущ­ности человека домарксовой философией. Действительно, на пути сравнения одного индивида с другим невозможно было прийти к такому пониманию человека, когда его субстанцией, всеобщей опре­деленностью понимается труд, производство орудий труда. При вы­работке конкретно-всеобщего понятия «человек» Маркс исходил не из абстрактного индивида, предметом своего исследования он взял целое - общество. Поскольку человек реально существует только в

обществе, то и выработка понятия «человек» возможна не путем вы­явления общего различным индивидам, а в результате обнаружения всеобщих условий общества как конкретного целого, ибо всеобщее условие общества одновременно выступает основанием (сущностью) формирования человека.

Важнейшее значение целостного рассмотрения предмета в обос­новании исходного принципа в том и состоит, что внимание исследо­вателя концентрируется на конкретности, на том факте, что предмет есть единство многообразного. Поэтому вопрос о выявлении исход­ного начала предмета сводится к обнаружению реального единства, субстанции, всеобщей взаимосвязи, на которой покоится многообра­зие форм его существования. По своей логической природе единство многообразного не является общим признаком и ему нельзя найти эм­пирического носителя, оно существует лишь как единство различного и как всеобщее условие (субстанция) целого.

В своих теоретических работах В.И. Ленин придавал огромное значение тому принципу диалектико-логического воспроизведения действительности, согласно которому в познании предмета нельзя ограничиваться фактами, отдельными примерами и пассивным опи­санием фактов, но требуется в процессе анализа свести факты к ко­ренным движущим силам, глубинным, субстанциальным процессам. При этом подчеркивается, что в исследовании предмета недостаточно простого обобщения внешних форм и закономерностей, это эмпи­рическое обобщение надо свести к коренным законам, подлинному основанию. Все явления и особые факты необходимо теоретически понять как формы саморазвития, саморасчленения единой основы. Научно-теоретическое познание возможно тогда, когда устанавлива­ются внутренние связи фактов. В ходе познания глубинных связей предметов и явлений теоретическое мышление проходит следующие ступени: выявление отношений твердо установленных фактов к пер­воначальному обобщению и нахождение закономерности явлений, а в дальнейшем сведение этой закономерности к истинной причине явле­ний, субстанции, коренным законам. Ступени такого проникновения познания в сущность, субстанцию предмета охвачены в следующем положении В.И. Ленина: «Бесконечный процесс углубления познания человеком вещи явлений, процессов и т.д. от явлений к сущности и от менее глубокой к более глубокой сущности»[86].

Политическая экономия была эмпирической и описательной до тех пор, пока классики политэкономии А.Смит и Д.Рикардо не попыта­лись экономические факты вывести из единого принципа, исходя из трудовой теории стоимости. Подчеркивая фундаментальное значение такого способа рассмотрения фактов социальных явлений, В.И. Ленин писал: «Диалектика требует всестороннего исследования данного об­щественного явления в ето развитии и сведения внешнего, кажущего­ся к коренным движущим силам»87.

Пренебрежение этим важнейшим принципом теоретического поз­нания и нарушение его неизбежно ведут к ошибкам в теории. В.И. Ленин неоднократно критиковал вождей II Интернационала за подме­ну конкретного, диалектического анализа социальных явлений, в ко­тором раскрываются коренные движущие силы эклектическими и со­фистическими рассуждениями. В частности, В.И. Ленин, подчеркнув, что время требует от марксиста теоретического и глубокого анализа фактов, справедливо критиковал Плеханова, который вместо того, чтобы дать глубокий классовый анализ происходившей тогда первой мировой войны, ограничивался такими абстрактными рассуждения­ми: «...сами немцы до войны признавали-де зачинщиком Австрию и Германию»88. Порочность подхода Плеханова состояла в том, что он не смог конкретно проанализировать происходящую войну и не ис­следовал соотношение классов и империалистических кругов, кото­рые привели к этой захватнической войне. «У него нет и тени попытки прикоснуться к экономической и дипломатической истории хотя бы трех последних десятилетий, - писал В.И. Ленин, - а эта история не­опровержимо доказывает, что именно захват колоний, грабеж чужих земель, вытеснение и разорение более успешного конкурента были главной осью политики обеих воюющих ныне групп держав»89.

Диалектическое, конкретно-научное рассмотрение фактов не огра­ничивается выхватыванием отдельных фактов, случайных явлений, а тщательно анализирует всю совокупность фактов, раскрывает их внут- ' ренние связи и взаимодействия. «.Совокупность всех сторон явления, действительности и их (взаимо)отношеишг - вот из чего складывается истина. Отношения (= переходы = противоречия) понятий .= главное содержание логики...»90. «Развертывание всей совокупности моментов

87 Ленин В.И. Поли. собр. соч. Т. 26. С. 223.

88 Там же. ’’Там же.

wЛент В.И. Полн. собр. соч. Т. 29. С. 178.

действительности NB= сущность диалектического познания»[87]. Поэ­тому диалектическое рассмотрение несовместимо с абстрактными и софистическими рассуждениями. «Софист выхватывает один из «до­водов», - пишет В.И. Ленин, - и еще Гегель говорил справедливо, что «доводы» можно подыскать решительно для всего на свете»[88].

Г.В. Плеханов не сумел раскрыть коренную особенность проис­ходящей войны, как продолжения политики империализма, поэтому его абстрактные размышления схожи с предательскими положения­ми К.Каутского, который софистически утверждал: «Все вправе и обязаны защищать свое отечество; истинный интернационализм состоит в признании этого права социалистами всех наций». Такие суждения В.И. Ленин считал гнусными и абстрактными. «Угнетение целого ряда наций, составляющих больше половины населения зем­ного шара, великодержавными империалистическими народами, конкуренция между буржуазией этих стран ради дележа добычи, стремление капитала расколоть и подавить рабочее движение - это все сразу исчезло из поля зрения Плеханова и Каутского...»[89], ослеп­ленных шовинизмом.

Согласно диалектической логике, конкретное, диалектическое познание объективной действительности не исчерпывается сведением фактов (явлений) к коренным движущим силам, оно требует познания их как формы саморазвития, саморасчленения этой единой основы.

Важнейшей особенностью диалектического метода является поз­нание предмета, явлений, «всех процессов мира в их «самодвижении», в их спонтанейном развитии, в их живой жизни»[90], т.е. как единство противоположностей. Такой способ рассмотрения охарактеризован В.И. Лениным как важнейшая черта диалектико-логического метода анализа действительности. «Диалектическая логика требует, - писал он, - чтобы брать предмет в его развитии, «самодвижении» (как гово­рит иногда Гегель), изменений»[91].

При анализе причин, вызвавших первую мировую войну, борьбы различных течений необходимо было вскрыть коренные движущие силы, их развитие и становление, проследить те внутренние меха­низмы, которые, собственно, привели к данным явлениям. «Самое

первое и основное правило научного исследования вообще, - писал В.И. Ленин, - марксовой диалектики в особенности, требует... рас­смотрения связи теперешней борьбы направлений в социализме - того направления, которое говорит и кричит об измене, бьет в набат по по­воду нее, и того, которое измены не видит, - с той борьбой, которая шла перед этим целые десятилетия»96.

Данное методологическое требование является важнейшим при­нципом конкретного анализа общественных явлений. Такое рассмот­рение было чуждо К.Каутскому и другим вождям II Интернационала. «Каутский и не заикается об этом, - писал В.И. Ленин, - не хочет даже поставить вопроса о направлениях и течениях»91, а подменяет кон­кретный подход, выявление направлений, течений и их борьбу ссыл­кой на авторитеты. Принципиальную постановку вопроса о течениях и направлениях вожди II Интернационала подменяли вопросом о лич­ностях, о том, возможно ли, что такие «авторитеты», как Плеханов, Гед, Вальян... в один день стали оппортунистами.

В своих рассуждениях нарушали важнейшие требования научного метода, так как, во-первых, рассматривали предмет не в целостности, а выпячивали отдельные части и противопоставляли их целому, подме­няли анализ направлений пустыми словами об отдельных личностях, во-вторых, не смогли конкретно и принципиально раскрыть историю становления этих «вождей», ставших оппортунистами, предателями интересов пролетариата не в один день, а в результате эволюции, кото-; рая раньше была скрыта и проявилась лишь в эпоху кризиса.

Раскрыв неспособность и теоретическое их бессилие в анализе общественных явлений, В.И. Ленин выявил те грани, черточки в по­ведении Плеханова, Вальяна и других, которые естественно и неук­лонно привели их «не в один день», а в течение определенной эволю­ции к оппортунизму: «...не бывали ли Вальян в плену у жоресистов, а Плеханов у меньшевиков и ликвидаторов? не умирало ли у всех на глазах направление Геда в образцово безжизненном, бездарном, не способном занять самостоятельную позицию ни по одному важному вопросу гедистском журнале «Социализм»? не проявлял ли Каутский..; бесхарактерности в вопросе о мильеранизме, в начале борьбы с бернг штейниадой и т.д.?»98. [92][93][94]

Теоретический анализ позволил отчетливо увидеть оппортунизм вождей II Интернационала. Действительно, их измена вовсе не явля­лась чудом, странностью, а естественным результатом их развития. Все кажется странным только в том случае, когда жонглируют отде­льными фактами, отрывают их от единого основания, коренных дви­жущих сил. В диалектическом рассмотрении эти «странности» легко снимаются, так как факты интерпретируются в составе конкретного целого и исходя из действительного, конкретно-всеобщего основания системы.

Именно извращением этого фундаментального принципа филосо­фии и занимаются различных толков идеалисты и позитивисты, когда отрицают объективность всеобщих принципов, действительных ос­нов теоретических понятий науки.

Эмпирическая философия категорически отрицает объективное значение субстанции, причинности и т.п. Если Локк старательно оп­ровергал объективность категории субстанции, то Юм подверг реши­тельной критике категорию причинности. По Локку, каждому предме­ту свойственно множество признаков, свойств, которые имеют реаль­ное значение, но тому, что называется субстанцией, общей природой вещей, ничего объективного не соответствует в мире. Юм же, отрицая объективность категории причинности, трактовал ее как выражение субъективной привычки людей. Позитивизм и неопозитивизм принци­пиально отрицают объективное и познавательное значение всякой фи­лософской категории. Не удивительно поэтому, что они отрицают объ­ективное значение всеобщих понятий науки. В этом отношении слу­жат яркой иллюстрацией работы одного из крупных представителей современного неопозитивизма Р.Карнапа. В его книге «Философские основания физики» позитивистские взгляды представлены наиболее выпукло. Следуя Юму в понимании причинности, Р.Карнап представ­ляет дело в таком свете, что эта категория нуждается в исследовании. «Наша задача состоит в том, - продолжает он, - чтобы изучить, как ученые в эмпирических науках используют понятие причинности, сделать совершенно ясным, что они имеют в виду, когда говорят: «Это есть причина того»[95]. .

С первого взгляда здесь нет ничего плохого. Однако важнейшим условием научного анализа, по Карнапу, является принципиальный отказ от метафизической (философской) природы причинности, отказ

от донаучной постановки, от компонента необходимости в трактовке категории причинности. «Важно проанализировать это неясное поня­тие причинности, - писал он, - очистить его от всех старых, ненауч­ных компонентов, которые входят в него»[96].

Возникает вопрос, что именно Р.Карнап считает ненаучным эле­ментом понятия причинности? Это, прежде всего, момент необхо­димости, объективности. Нетрудно догадаться, Р.Карнап под видом очищения научного понятия причинности от метафизических (ненауч­ных) элементов вовсе отрицает философское понятие причинности. Свою критику он направляет главным образом против сущности этого универсального понятия, значит, его позиция ничем не отличается от субъективно-идеалистической позиции Д.Юма в понимании катего­рии причинности. Такое «очищенное» от необходимости и объектив­ности понятие причинности было бы вполне приемлемым и для Юма. Вообще-то об этом говорит и сам Р.Карнап. «Некоторые философы утверждают, - пишет он, - что Давид Юм в своей известной крити­ке причинности отрицал понятие причинности in toto (в целом). Я не считаю, что это было действительным намерением Юма. Он не имел в виду отрицать понятие причинности, а хотел лишь очистить его. Позднее этот вопрос будет рассмотрен снова, но теперь я хочу сказать, что Юм отрицал только компонент необходимости в понятии причин­ности. Его анализ велся в правильном направлении, хотя, по мнению современных философов науки, он не заходил достаточно далеко и не был достаточно ясным»[97].

Все эти рассуждения свидетельствуют о том, что современные позитивисты на словах готовы принять даже такие философские по­нятия, как причинность и т.п., но того, что эти понятия всеобщи, не­обходимы, объективны, они никак принять не могут. Иными словами, позитивисты отрицают в этих понятиях именно то, что делает их фи­лософскими категориями.

Коренной порок методологии современного позитивизма состоит в tom⅛что он крайне отрицательно относится к логическим катего­риям и философским понятиям. Для них псевдопроблемой является не только основной вопрос философии, но и всякое применение унит версальных категорий. Позитивизм желает знать только ближайшую основу фактов, речь ведет только об эмпирических законах, что выда­

ется им за высшую форму научного исследования предмета. А всякая попытка выявить причины побудительных сил, стремление опереться на категориальную основу того или иного факта осуждается им как схоластика, донаучное мышление, мистика и т.п. При этом позитивис­ты с большим высокомерием отзываются о Платоне, Аристотеле и в особенности о немецкой классической философии (Фихте, Шеллинг и Гегель).

Разумеется, в философских воззрениях немецких мыслителей было много мистических, антинаучных идей. За это они подвергнуты принципиальной критике в марксистской философии. Позитивизм же критикует их не за идеализм, ибо сам является разновидностью субъ­ективного идеализма, а за то, что они являются диалектиками, осуж­дает их за признание всеобщих логических форм - категорий, посред­ством которых мыслятся факты, опытные данные и т.п.

Кроме того, в своих философских трудах видные представители современного позитивизма пытаются представить дело так, как будто уже абсолютно доказана бессмысленность, ненужность этих универ­сальных категорий. Если в их трудах (имеются в виду ранние труды) встречаются опровержения этих «бессмысленных», «метафизических агентов», то это, как они утверждают, «должно быть понято в его ис­торическом плане». Его предпосылкой была немецкая философская атмосфера того времени, в которой доминировал идеализм в тради­ции Фихте, Шеллинга и Гегеля. Эти люди чувствовали, что описание того, как функционирует мир, было недостаточным. Они хотели более полного понимания, которое, как они верили, могло быть получено только посредством нахождения метафизических причин, стоящих за явлениями и не достижимых научным методом. Физики отвечали им следующим образом: «Не спрашивайте нас «почему?». Не существу­ет никакого ответа, кроме того, который дают эмпирические законы». Они возражали против вопросов «почему?», так как обычно эти воп­росы были метафизическими»[98].

Согласно Карнапу, теперь научная атмосфера совершенно измени­лась. В мире мало осталось философов и иных представителей науки, которые бы ставили вопрос о категориях, о субстанциальных причин­ных отношениях, и потому само употребление слова «почему?» имеет принципиально иной смысл. «В результате, - пишет Р.Карнап,- мы больше не беспокоимся относительно вопросов «почему». Мы не

должны говорить «не спрашивайте нас «почему?», так как теперь, когда кто-то спрашивает «почему?», мы полагаем, что он понимает вопрос в научном, неметафизическом смысле. Он просто просит нас объяснить нечто в рамках эмпирических законов»[99].

Это суждение Р.Карнапа представляет интерес в двух отношениях. С одной стороны, современные позитивисты, если и менее активно опровергают философские понятия, универсальные логические кате­гории, то это вовсе не значит, что позитивизм как философское направ­ление стал более терпимо относиться к этим понятиям. Позитивисты просто полагают, что философские направления, признающие уни­версальные понятия (категории), практически исчезли. «Когда я был молод и участвовал в Венском кружке, некоторые из моих ранних пуб­ликаций были написаны в качестве реакции на философский климат немецкого идеализма. Вследствие этого мои публикации, как и пуб­ликации других участников кружка, были полны утверждений запре­щающего характера, подобных тем, которые я только что обсуждал. Эти запрещения должны быть поняты с учетом той исторической си­туации, в которой мы находились. Сейчас, особенно в Соединенных Штатах Америки, мы редко делаем такие запрещения. Оппоненты, с которыми мы встречаемся здесь, совершенно другого склада, и харак­тер их возражений часто определяет способ, с помощью которого они выражают свои взгляды»[100].

С другой стороны, единственной целью науки позитивисты счи­тают объяснение фактов в рамках эмпирических законов. Отсюда научный метод, научность сводится ими к поиску регулярности, пос­тоянства в протекании того или иного факта. Всякое стремление вый­ти за пределы этой эмпирической законосообразности третируется позитивизмом как отход от позиции науки, возрождение донаучных методов и приемов. «Когда мы говорим, - пишет Р.Карнап, - что для объяснения данного факта необходимо использовать научный закон, мы желаем прежде всего исключить ту точку зрения, согласно которой метафизические агенты должны быть найдены раньше, чем сам факт может быть адекватно объяснен. В донаучные эпохи это был, конечно, обычный тип объяснения. В то время мир представлялся населенным духами или демонами, которые непосредственно не наблюдались, но которые своими действиями вызывали дождь, наводнение, удар мол­

нии. Что бы ни случилось, там было нечто - или, скорее, некто,- от­ветственное за событие»[101].

Как видим, все, что выходит за пределы эмпирического закона, трактуется позитивизмом как нарушение основного, важнейшего требования науки, научного познания. С позиции такого понимания принципиально невозможно было бы исследовать, например, содер­жание понятия стоимости. Марксов анализ двойственного характера человеческого труда с точки зрения позитивизма принципиально не­допустим, ибо выходит за рамки меновых отношений, ищет то, что определяет природу всей капиталистической экономики в целом.

Всестороннее понимание природы субстанции и раскрытие ее ме­тодологической роли мы находим в диалектико-материалистической логике. В «Капитале» Марксом всесторонне раскрыта роль этой кате­гории в обосновании всеобщего принципа и других содержательных определений теории. Познавательная функция понятия субстанции особенно четко обнаружилась при рассмотрении исходного принци­па капиталистического способа производства - понятия стоимости, в анализе содержания этого теоретического понятия системы.

В своей экономической теории Маркс не только исследовал раз­личные категории капитализма (деньги, прибыль, рента и т.п.), а стре­мился их свести к их действительному основанию, единству и в даль­нейшем понять как форму обнаружения этого единого основания. При этом Маркс к анализу экономических фактов применил свое глубокое диалектическое понимание категории субстанции.

В теоретическом анализе Маркса содержанием исходного принци­па является не абстрактно-общее, не субстрат, а конкретное, всеобщее условие конкретного целого. В теоретическом воспроизведении бур­жуазного способа производства такой субстанцией (единым основани­ем), из развития и формообразования которой возникает все многообра­зие сложного экономического организма, является понятие стоимости, те реальные отношения, которые выражаются через это понятие.

В «Капитале» в качестве содержания стоимости рассмотрен абс­трактный человеческий труд. В основе же товара лежит двойственный характер человеческого труда. При этом, в понимании Маркса, абс­трактный труд не есть свойство, абстрактно-общее и товару, и день­гам, и прибыли, и ренте, а являет собою конкретно-всеобщие связи всей капиталистической экономики.

Конкретное понятие стоимости отражает не абстрактно-общее, количественно-общее, выявляемое в меновых отношениях одного то-' вара к другому, а обнаруживает конкретно-всеобщие, качественные связи всех индивидуальных товаропроизводителей друг с другом. Причем единство это не внешнее, формальное объединение, а осно­ва, субстанция (целостность) всех многочисленных форм его сущест­вования. Поэтому и становится возможным рассмотрение стоимости (субстанции) независимо от форм ее проявления.

В теоретическом и глубоком понимании понятия стоимости К.Маркс последовательно развил все лучшие достижения монистической фило­софской мысли. В своем исследовании капиталистической системы он исходил из ясного и четкого понимания, что каждое конкретное целое имеет свое всеобщее условие, единое основание, субстанцию, из раз­вития которой формируется данное целое. При теоретическом позна­нии действительности это понятие имеет фундаментальное значение. Дело в том, что теория есть духовная (идеальная) форма объективной целостности. В ходе научно-теоретического воспроизведения целого, конкретного в основе теории лежит такое понятие, в котором выражает­ся субстанция, всеобщее условие реального конкретного.

Этот важнейший принцип действительности и мышления глубоко разработан в философии Спинозы, что было несомненным достиже­нием человеческой мысли в понимании глубинных связей действи­тельности. Субстанцию Спиноза трактовал как то, что лежит в основе всего многообразия. В качестве такового она есть причина самой себя (causa sui) и необходимо заключает в себе существование. «Под суб­станцией я разумею то, писал Спиноза, что существует само в себе и представляется само через себя, т.е. то, представление чего не нужда­ется в представлении другой вещи, из которого оно должно было бы образоваться»[102].

В философии Спинозы атрибуты и модусы трактуются как нечто другое по сравнению с субстанцией. Если субстанция существует и представляется через самое себя, то под атрибутами философ разумел то, что ум представляет в субстанции как составляющее ее сущность, а модус ^ это состояние субстанции, существующее в другом и пред­ставляющееся через это другое. :

С самого начала отметим важность самой идеи, в которой суб­станция понимается как конкретно-всеобщее, как то, что сущест­

вует и познается само через себя. Отсюда, субстанцию, всеобщее в конкретной системе вполне возможно постичь независимо от форм проявления. Важнейшим достижением Спинозы мы считаем то, что субстанцию он рассматривал как причину самой себя. Если при рас­судочном, метафизическом понимании причина рассматривается как противоположная действию, то в философии Спинозы реализуется другое понимание причинности, ибо причиной самой себя может быть такая причина, которая, действуя и отделяя некое другое, вместе с тем порождает лишь самое себя, снимает, следовательно, в акте по­рождения это различие. «Полагание этой причиной себя как некоего другого, - писал Гегель, - есть отпадение и вместе с тем отрицание этой потери; это - совершенно спекулятивное понятие, и даже, скажем больше, основное понятие во всем спекулятивном. Причина, в кото­рой причина тождественна с действием, есть бесконечная причина...; если бы Спиноза развил дальше то, что заключается в понятии causa sui, то его субстанция не была бы чем-то неподвижным»[103].

В спинозовском учении о субстанции, атрибутах и модусах важно и то, что он оттенил эти три момента, предоставив ведущее значение субстанции. Еще Гегель видел здесь некоторую аналогию с всеобщим, особым и единичным. Правда, соотношение этих понятий Спиноза не всегда брал в истинном смысле, применял формально, не дедуцировал одно из другого. Ему не хватало в рассмотрении этих категорий пони­мания принципа конкретности, диалектичности. Он не понимал, что в особенном и единичном происходит дальнейшее развитие основания, субстанции, которая в этих определениях проявляется в некоторой особенной форме. Касаясь данной стороны спинозовской философии, Гегель писал: «Модус есть единичное, конечное как таковое, которое вступает во внешнюю связь с другим. Таким образом, Спиноза лишь нисходит; модус есть лишь нечто захиревшее. Недостаток Спинозы заключается, следовательно, в том, что он понимает третье лишь как модус, как дурную единичность. Истинная единичность, индивидуаль­ность и субъективность есть не только некое отдаление от всеобщего, всецело определенное, а как просто всецело определенное есть вместе с тем для себя сущее, определяющее лишь само себя. Единичное, субъ­ективное тем самым есть как раз возвращение к всеобщему, а так как оно есть сущее у самого себя, то оно само есть всеобщее. Возвращение как раз и состоит именно лишь в том, что единичное, субъективное

есть в самом себе всеобщее. Спиноза не продвинулся дальше, не пере­шел к этому всеобщему. Неподвижная, застывшая субстанциальность является у него окончательным, а не бесконечной формой»[104].

В данном случае Гегель правильно схватил основные недостатки спинозовского понимания субстанции, ибо Спиноза в основном под­черкивал момент единства, момент всеобщего, но не смог последо­вательно провести диалектики всеобщего, особенного и единичного. Главный недостаток спинозовской трактовки субстанции коренится в метафизическом понимании природы этой категории. Все находится в постоянном развитии и формообразовании, а осмыслить посредством метафизического понимания субстанции это невозможно. На самом деле, как можно понять исходя из единой, неподвижной субстанции реальное существование множества, качественно определенных кон­кретностей, формообразований, видов?

Для решения этой проблемы необходимо было соединить идею единства мира с принципом развития, допустить принцип самодви­жения, саморазвития, переход от всеобщего к особенному и единич­ному.

Но такой фундаментальной идеи в философии еще не было, поэто­му Лейбниц исходил из противоположной идеи. В отличие от Спинозы он в качестве основания брал абсолютную множественность индиви­дуальных субстанций, которую называл монадой. В трактовке Лейбни­ца монады суть простые, субстанциальные формы, которые определя­ют сами себя. Они не изменяются в своей внутренней сущности, одна монада не является причиной другой. Каждая монада самостоятельна, все ее определения и видоизменения всецело совершаются единствен­но в ней самой, и никогда она не определяется извне. «Остается, сле­довательно, лишь гармония, существующее в себе единство. Монада, следовательно, просто замкнута в себе, не может быть определена чем- то другим; это другое не может быть введено в нее. Монада не может выходить вне себя и другое не может входить В нее»[105];

В философии Лейбница монады определяются как внутренне определенные, качественные, обладающие внутренними действиями. «Другими словами, - пишет Гегель, - они всеобщи в себе, ибо всеобщ­ность-то и есть именно простота во множестве, следовательно, такая простота, которая вместе с тем изменение, движение множественнос-

ти. Это очень важное определение; в самой субстанции положена от­рицательность, определенность, причем она не теряет своей простоты и внутри-себя-бытия»[106][107].

Как понимание субстанции Спинозой, так и трактовка Лейбница страдают серьезными недостатками. Спиноза сделал великое дело, когда попытался все понять как форму единой, являющейся причиной самой себя субстанции. Но это понимание тут же обнаруживает свои пороки, ибо философ еще не знал принципа развития, историчности субстанции и потому не мог объяснить существование множества сущ­ностей, форм, видов и т.п. В свою очередь, Лейбниц, желая преодолеть этот недостаток, постулировал существование множества сущностей, монад, которые внутренне конкретны, целостны, деятельны и энте- лехиальны, но оказался бессильным постичь единство, целостность монад, сущностей, соединить единство и множество этих сущностей.

Поэтому Лейбниц прибегнул к идее монады монад, предустанов­ленной гармонии и т.п. Касаясь противоречий, возникающих при этом допущении, Гегель писал: «Началами вещей служат монады, каждая из которых существует самостоятельно, не воздействуя на других. Если же монада монад, бог, есть абсолютная субстанция и отдельные монады сотворены его волей, то исчезает субстанциальность послед­них. Таким образом, здесь имеется остающееся в себе неразрешимым противоречие между субстанциальной монадой и затем многими мо­надами, являющимися согласно Лейбницу, самостоятельными, пото­му что их сущность состоит в том, что они не находятся в отношении друг к другу»111. Чтобы все же выйти из тупика, Лейбниц попытался в отношении одной монады к другой допустить единство, связь этих противоположностей через понятие «предустановленная гармония».

Выявившиеся в истории философии трудности в понимании все­общего, субстанции пытался по-своему преодолеть (поскольку это возможно в рамках идеализма) Гегель, который в целом сделал много в теоретическом анализе логического содержания субстанции. Однако действительное развитие этого понятия, подлинно научное понима­ние его содержания стало возможно лишь в материалистической диа­лектике.

Важнейшей предпосылкой диалектико-логического осмысления содержания понятия субстанции является прежде всего признание

всеобщего развития, историчности объективной действительности. Данная концепция охватывает не только материю, абсолютную суб­станцию, но. и ее бесчисленные особые формы. Каждая форма, сис­тема, в свою очередь, имеет ряд формообразований. Все формообра­зования (особые и единичные) постигаются как особые формы про­явления всеобщего, субстанции, причем субстанция понимается как конкретно-всеобщее, которое не просто отличается от своих особых форм проявления, а в них и через них реализует самое, себя.

В диалектико-материалистическом истолковании субстанции односторонности прежних концепций преодолеваются так, что суб­станция, всеобщее, необходимо соединяется с принципом развития. Если отношение субстанции, атрибутов и модусов у Спинозы фор­мально, абстрактно (ибо неподвижная, метафизически понимаемая субстанция соединяется только таким образом), то в диалектическом понимании это отношение необходимо, конкретно, поскольку все эти стороны не внешни, не самостоятельны, а выступают как особая форма субстанции, формируются и существуют как самостоятельные сущности, хотя в действительности являются формой развивающейся самодвижущейся субстанции.

Конспектируя книгу Гегеля «Лекции по истории философии», В.И. Ленин отмечал: «С «принципом развития»... «согласны все». - Да, но это поверхностное, непродуманное, случайное, филистерское «согласие» есть того рода согласие, которым душат и опошляют ис­тину. - Если все развивается, значит все переходит из одного в дру­гое, ибо развитие заведомо не есть простой, всеобщий и вечный рост, увеличение(respective уменьшение) etc. - Раз так, то... надо точнее понять эволюцию как возникновение и уничтожение всего, взаимо- переходы»[108]. Далее свое понимание В.И. Ленин сформулировал так: «Кроме того, всеобщий принцип развития надо соединить, связать, совместить с всеобщим принципом единства мира, природы, движе­ния, материи etc»[109].

Таким образом, в марксистском понимании всеобщее функциони­рует не только как субстанция, общая основа, отрицательная мощь, а выступает одновременно и как субъект развития и изменения. Поэто­му особенное и единичное не подводятся непосредственно под всеоб­щее, не фигурируют в теоретическом представлении как ничтожные,

«захиревшие определенности», по остроумному выражению Гегеля, а существуют как формы собственного развития, особые формы само­движения субстанции. В ходе своего движения субстанция не остается абсолютно тем, что она есть, а становится все более содержательной и конкретной. При абстрактном понимании отношение особенного и единичного ко всеобщему формально, внешне. В диалектическом же понимании особое действительно обособляется от всеобщего, исход­ной субстанции, выступает как нечто отрицательное по отношению к нему, но суть дела в том, что всеобщее есть конкретно всеобщее, оно в этом особенном и единичном существует не в абсолютно другом, а в самом себе, в особой форме своего собственного самодвижения. То, что отрицает субстанцию (всеобщее), следовательно, выступает соб­ственным самоотрицанием и поэтому преодолевается в ее дальней­шем развитии.

В ходе экономических исследований K,Mapκc всесторонне при­менил диалектико-материалистическое понимание категории суб­станции, всеобщего, конкретного и т.п. Только такой подход дал ему возможность глубоко осмыслить экономические факты, вскрыть объ­ективные противоречия действительности и разрешить те теоретичес­кие трудности, которые стояли перед его предшественниками. В науке недостаточно глубокое понимание методологической роли категории субстанции мешает правильной трактовке ее исходного принципа. В этом отношении ярким примером может служить само экономическое воззрение классиков политической экономии.

Маркс высоко оценивал труды этих экономистов, поставивших политическую экономию на научную почву. Классики политической экономии пытались все формы капиталистического богатства вывести из понятия стоимости. Это, несомненно, было великим достижени­ем. В их понимании стоимость, труд с самого начала выступали как всеобщее по отношению к товару, деньгам, капиталу и ренте. Если бы они искали абстрактно-общее, то не смогли бы выработать такое понятие. Понятие стоимости ими сформулировано, когда перед иссле­дователем стояла задача выбрать то основание, всеобщее, исходя из которого можно понять всю систему капиталистических экономичес­ких отношений. Реализовав такое понимание общего, всеобщего, ис­ходного принципа, они пошли намного дальше по сравнению с совре­менной им эмпирической философией. Если сравнить достижения ан­глийской политической экономии с методологической рекомендацией

Локка, Гоббса, Юма, то четко обнаруживается их различие. Понятие стоимости, анализируемое А.Смитом и Д.Рикардо, выходит за рамки методологической рекомендации английского эмпиризма. Локк и Юм принципиально отрицали какое-либо объективное содержание в по­нятиях субстанции, причинности. В трудовой теории стоимости не­обходимо присутствует понимание общего как субстанции, всеобщего и т.п. Без такого понимания просто невозможно было бы выработать столь фундаментальное понятие политической экономии. Выработав научное понятие стоимости и поднявшись выше эмпирического пони­мания общего, классики политической экономии продемонстрирова­ли превосходство своего теоретического мышления над эмпирической философией. Сила их теоретической концепции состояла в том, что они в своих исследованиях применили более глубокое понимание ка­тегорий общего, всеобщего, субстанции.

Однако теоретическая слабость А.Смита и Д;Рикардо прояви­лась в том, что они, во-первых, непоследовательно применяли свою исходную теоретическую концепцию, во-вторых, руководствовались в лучшем случае недиалекгическим, антиисторическим пониманием субстанции, всеобщего. Поэтому Маркс совершенно справедливо уп­рекал их за то, что у них слаба абстракция.

В анализе проблемы политической экономии также существует раз­личие между А.Смитом и Д.Рикардо. А Смит - теоретик, настоящий классик английской политэкономии, ибо он сумел научно обосновать трудовую теорию стоимости, исходя из определенного понимания все­общего, субстанции. Но, как показал Маркс, А.Смит непоследователен, часто отступал и даже четко не осознавал того, что сам делал при вы­работке понятия стоимости. Поэтому при анализе других категорий он забывал о субстанциальности своего исходного принципа, а обходился с ним так, как будто это понятие есть абстрактно-общее. Реализовав вы­сокую теоретическую концепцию, когда речь шла об анализе конкрет­ных сторон вещей, он забывал о своей продуктивной идее.

В отличие от А.Смита Д.Рикардо более последователен. Он при­нципиально проводил исходную позицию. При анализе экономичес­ких категорий строго руководствовался предписаниями принципа стоимости. В этом несомненное превосходство теоретического мыш­ления Рикардо по сравнению со Смитом. Однако концепции Рикардо свойственна ограниченность, ибо понятие стоимости он брал не во всем объеме. Анализируя цонятие стоимости, он в основном исходил

из метафизического понимания категории субстанции. Поэтому он оказался не в состоянии преодолеть трудности, возникающие между нормой прибавочной стоимости и нормой прибыли.

Это удалось сделать только Марксу, потому что он с самого на­чала сознательно ориентировался на диалектическое, конкретное по­нимание всеобщего, субстанции в научно-теоретическом познании. Марксов «Капитал» представляет собой классический образец анализа субстанции, субстанциального отношения, лежащего в основе понятия стоимости. Маркс анализировал это понятие само по себе, в чистом виде и раскрыл те отношения, которые являются подлинной субстан­цией буржуазных производственных отношений. Последовательно монистический анализ позволил Марксу показать, что все товары (ме­новые стоимости) являются лишь формой этой единой субстанции. «Все эти вещи представляют собой теперь лишь выражения того, что в их производстве затрачена человеческая рабочая сила, накоплен че­ловеческий труд. Как кристаллы этой общей им всем общественной субстанции, они суть стоимости - товарные стоимости»[110].

Величайшее значение марксистского анализа предмета, выявление субстанциальной определенности целого в построении теории хорошо оттенил Э.В. Ильенков, который рассматривает метод восхождения от абстрактного к конкретному как наиболее адекватный метод научного познания. «Этот метод развития понятий - от абстрактного к конкрет­ному, т.е. от понимания субстанции к пониманию форм ее проявления (саморазличения) - как раз и создал возможность научно понять все те очевидные, на поверхности явлений наблюдаемые факты, которые при ином подходе остались бы мистически загадочными: иллюзии то­варного фетишизма; природу денег и капитала (как «автоматически самовозрастающей стоимости»), в форме которого стоимость высту­пает как «...автоматически действующий субъект», как «самовозраста­ющий субъект» или «...как саморазвивающаяся, как самодвижущаяся субстанция»»[111]. .

Таким образом, выявление субстанции, конкретно-всеобщей опре­деленности объективной реальности является фундаментальной зада­чей научной теории. Субстанция теории по своему замыслу близка к понятию сущности теоретического познания объекта, но субстанция еще не сущность.

В метафизическом понимании категории «сущность», «всеобщее», «субстанция», «начало» и т.п. отождествляются или окончательно от­рываются друг от друга. Только при диалектическом понимании все эти категории рассматриваются в их связи, трактуются как моменты целостного (диалектического метода) познания действительности. При этом методе исходят из принципа универсального развития и противоречивости объективной реальности. Если действительность находится в универсальном противоречивом развитии, в процессе которого она переходит из одного формообразования (конкретной це­лостности) в другое, то теоретически осмыслить и понять можно та­кую действительность лишь посредством диалектического понимания категории субстанции. Для понимания развивающейся действитель­ности субстанцию необходимо осмысливать как историческую кате­горию, как субстанцию-субъект. При этом все целое, будучи многооб­разным формообразованием, может быть понято как развитие, само- расчленение единой субстанции. Каждое формообразование, являясь ступенью развития единой субстанции, в то же время имеет свою сущ­ность, которая является особой формой существования субстанции. Справедливость такого понимания можно проиллюстрировать на при­мере всей марксистской философии, согласно которой материя есть истинная субстанция-субъект всего существующего. Все есть форма саморазвития, саморасчленения материи. В ходе саморазвития мате­рия способна к формообразованию (механические, химические, фи­зические, органические, социальные формы). При этом каждая форма материи имеет свою сущность, не сводимую к другим формам.

Отсутствие глубокого понимания принципа субстанции-субъекта, идеи историчности субстанции необходимо ведет к теоретическим ошибкам и мешает адекватному научно-теоретическому воспроизве­дению действительности. Непонимание методологической роли этого теоретического принципа ведет, с одной стороны, к абстрактному ре­дукционизму, а с другой - к вульгарному релятивизму.

Согласно диалектической логике, все эти направления несостоя­тельны и мешают реализации истинной задачи научно-теоретичес­кого познания. Действительно, внутри себя сложный, расчлененный объект (конкретная реальность) возникает из более простой системы. Однако познание такого более сложного целого, имеющего свою сущ­ность, невозможно непосредственно свести к более простой системе. Широко известной формой одностороннего мышления был механи­

цизм, долгое время господствовавший в научном познании. Только открытие закона сохранения энергии, создание классической теории поля и статистической физики способствовали крушению механициз­ма и могли разрушить представление о перемещающихся в простран­стве неизменных и навеки данных частицах, лежащих в фундаменте мироздания.

В истории развития физики Максвелл, Гиббс, Больцано сделали многое для подрыва механистического мировоззрения. Однако и они окончательно не подорвали это мировоззрение, поскольку сами пони­мали субстанцию как нечто неизменное. Выдвинув идею превращае­мости и несводимости явлений к механической основе, они не по­нимали реального, качественного развития явлений. Причину этого прежде всего следует видеть в отсутствии экспериментального мате­риала, который бы четко поставил вопрос о движении, происходящем в самом фундаменте материи. Поэтому проблема субстанции-субъекта универсальна, хотя в широком масштабе поставлена только в теории относительности и квантовой физике. Именно здесь был выдвинут вопрос о том, что объекты, исследуемые квантовой механикой и тео­рией относительности, принципиально несводимы к механическому перемещению частиц.

В построении современных теорий все большее значение приобре­тает диалектический способ мышления, в частности закон тождества противоположностей, принцип историчности субстанции. В совре­менной физике превращаемость - это неотъемлемое свойство эле­ментарных частиц. Этот закон в своем частном проявлении отражен в теории Дирака, который дал синтез квантовых и релятивистских идей применительно к электрону. Началом экспериментального доказатель­ства принципа превращаемости является открытие позитрона, а завер­шением его - открытие антипротона. Открытие позитрона привело к открытию превращения электронно-позитронной пары в фотоны и обратно. С открытием антипротона отпало имеющееся известное (с привкусом классического атомизма) предположение, что существую­щие элементарные частицы (протон и др.) всегда остаются тяжелыми частицами и не могут превращаться в более легкие частицы (и обрат­но - легкие частицы всегда остаются легкими частицами).

Прекрасной иллюстрацией продуктивности принципа субстан­ции-субъекта, историчности субстанции может служить дарвиновская теория развития видов и марксова теория общественного развития.

Ч. Дарвин в «Происхождении видов» доказал, что в ходе прогрессив­ного развития случайное для одного вида выступает как бы необходи­мым, субстанциальным для другого. «Дарвин, - писал Ф.Энгельс, - в своем составившем эпоху произведении исходит из самой широкой, покоящейся на случайности, фактической основы. Именно беско­нечные случайные различия индивидов внутри отдельных видов, различия, которые могут усиливаться до выхода за пределы видово­го признака и у которых даже ближайшие их причины могут быть установлены лишь в самых редких случаях, именно они заставляют его подвергнуть сомнению прежнюю основу всякой закономерности в биологии - понятие вида в его прежней метафизической окостенелос­ти и неизменности»[112].

К-Маркс не только обосновал материалистическое понимание обще­ственного развития, но, открыв всеобщий закон исторического развития, определив понятие общественно-экономической формации, обосновал также историчность его различных форм. В «Капитале» и других теоре­тических исследованиях Маркс показал несостоятельность методоло­гии редукционизма, который, вместо того, чтобы понять сложное как развитие, формообразование простого, стремился интерпретировать его просто как отклонение от первоначальной формы. При таком по­нимании природа конкретного, сложного искажается, ибо его сводят к абстрактному выражению. «Это все равно, - писал Маркс, - как если бы кто-нибудь захотел утверждать, что не существует никакого различия, а тем более противоположности и противоречия между природными те­лами, потому что они, будучи взяты, например, в определении тяжести, все имеют тяжесть и потому одинаковы; или одинаковы потому, что все они существуют в пространстве трех измерений. Саму меновую стои­мость здесь также фиксируют в ее простой определенности, в противо­вес ее более развитым антагонистическим формам»[113].

Когда конкретное и развитое сводят к его абстрактному выраже­нию, то вместо адекватного познания получается извращение слож­ного целого. При этом создают еще впечатление, что якобы в сфере меновых отношений есть область свободы и равенства, которая впос­ледствии искажается посредством денег, капитала. В действительнос­ти такой взгляд ничего общего не имеет с истиной. Противоречия и антиномии существуют еще в товарных отношениях, которые в даль-

нейпіем только получают более развитую форму. В отличие от буржу­азных экономистов К.Маркс в анализе товарных отношений вскрыл не только противоречия, но и возможности, зародыши всех противоречий капитализма. «В простом определении меновой стоимости и денег в скрытом виде содержится противоположность заработной платы и ка­питала и т.д. Таким образом, вся эта премудрость [буржуазных аполо­гетов] сводится к тому, чтобы застрять на простейших экономических отношениях, которые, будучи взяты самостоятельно, представляют собой чистые абстракции, а в реальной действительности, напротив, опосредствуются глубочайшими противоположностями и отражают только ту сторону действительности, в которой выражение этих про­тивоположностей затушевано»[114].

В реальной действительности целое (конкретное) действительно вырастает из более простых отношений, но это не дает оснований для сведения более сложной системы к простейшей. Так, например, капитализм реально возникает из товарного производства, но его не­возможно непосредственно свести к простым товарным отношениям. На самом деле условием простого товарного производства является обмен товаров по стоимости, а условием капиталистического товар­ного производства - производство прибавочной стоимости. Однако второе невозможно непосредственно свести к первому. Касаясь этой стороны проблемы, K,Mapκc писал: «Если я скажу... что капитал есть сумма стоимостей, то этим я скажу только, что капитал равен мено­вой стоимости. Всякая сумма стоимостей есть определенная меновая стоимость, и всякая меновая стоимость есть некоторая сумма стои­мостей. Путем простого сложения я не могу от меновой стоимости прийти к капиталу. В простом накоплении денег, как мы видели, еще нет отношения капитализации»[115].

Действительно, более сложное целое вырастает из более простого отношения, хотя оно не является механической суммой простейших отношений. Нельзя забывать и то, что сами простейшие отношения к данной системе существуют в чистом виде лишь как исключение и в действительности сами предполагают существование более сложного отношения и являются абстрактной формой его выражения.

Маркс решительно выступал также против методологических прие­мов, согласно которым хотят понять и решить проблему, не затрагивая

основы, субстанции предмета, а только манипулируя внешними фор­мами проявления. В «Капитале», полемизируя с различными теорети­ческими противниками, Маркс подчеркивал, что противоречие товар­ных отношений невозможно снять, разрешить посредством изменения форм денег. «Теперь должно стать совершенно ясным, - продолжает К.Маркс, - что до тех пор, пока сохраняется базис меновой стоимос­ти, все эти попытки представляют собой жалкую стряпню, а иллюзия, будто металлические деньги фальсифицируют обмен, проистекает из полного незнакомства с их природой»[116].

Порочность теоретических установок апологетов буржуазии сос­тоит в том, что все противоречия капиталистических отношений, ко­ренящиеся в товарно-капиталистических отношениях, они пытаются свести к проблеме металлических денег, которые якобы фальсифи­цируют обмен. Поэтому они и хотят посредством всяческих фокусов с деньгами устранить те бросающиеся в глаза антагонизмы, прояв­лением которых только и являются деньги. «Столь же ясно, - писал Маркс, - что, по мнению этих реформаторов, над деньгами можно было бы произвести кое-какие революционные операции, поскольку при этом кажется, будто нападение на деньги оставляет все остальное в старом виде и только приводит его в порядок. В этом случае бьют по мешку, а имеют в виду осла. Однако пока осел не чувствует ударов по мешку, действительно попадает только мешку, а не ослу. Как только осел почувствовал удары, бьют уже осла, а не мешок. Пока операции направлены против денег как таковых, это - всего лишь нападение на следствия, причины которых сохраняются; это есть, стало быть, такое нарушение производительного процесса, которое оставляет нетрону­той самую основу...»[117].

К.Маркс подчеркивал, что в металлических деньгах противоре­чия товарного производства вовсе не коренятся, а только проявляют­ся более ярко. Сами золото и серебро выполняют функцию денег не от природы, а в результате развития товарного производства. Только противоречие и развитие товарного производства породило деньги как определенное экономическое явление. «В золоте и серебре отнюдь не обнаруживается, что их назначение быть деньгами представляет со­бой лишь результат общественного процесса»[118].

В «Экономических рукописях 1857-1859 годов» КМаркс подверг резкой и основательной критике прудониста Даримана, который пы­тался свести все противоречия в буржуазном обществе к недостаткам организации обращения, не затрагивая при этом производственных отношений и распределения. При этом Дариман подменял причину процесса следствием. Касаясь этой стороны вопроса, K,Mapκc писал: «Если бы оказалось, что каждое подобное преобразование обращения, в свою очередь, само уже предполагает изменение прочих условий производства и общественные перевороты, то, естественно, сразу же обнаружилась бы несостоятельность такого учения, которое предлага­ет свои фокусы в сфере обращения для того, чтобы, с одной стороны, избежать насильственного характера перемен, а, с другой стороны, сделать сами эти перемены не предпосылкой, а, наоборот, постепен­ным результатом перестройки обращения»[119].

Несостоятельность этой концепции в том, что Дариман и его сто­ронники не хотят анализировать сущность, субстанцию процесса, в данном случае характер производственных отношений, а хотят до­биться некоторого результата посредством совершенствования обра­щения, путем изменения форм денег.

К.Маркс показал всю бесплодность их усилий, ибо трудности и противоречия разрешаются только вследствие развития самих суб­станциальных отношений, а не вследствие некоторых перемен во внешних формах. По этому поводу КМаркс писал: «Не является ли опять-таки самоуничтожающимся требованием желать избавления от существующих условий какого-либо отношения путем всего лишь формального изменения этого отношения. Та или иная из различных форм денег может лучше другой соответствовать общественному про­изводству на той или иной из его различных ступеней; одна форма денег может устранить такие недостатки, с которыми не в состоянии справиться другая; но ни одна из этих форм, пока они остаются фор­мами денег, а деньги - существенным отношением, не может уничто­жить противоречий, присущих выраженному деньгами отношению, а может лишь преподнести их в той или иной форме»[120].

Дариман не видел коренных, субстанциальных экономических причин, а сводил все к отдельным формам денег, т.е. в основном об­винял золото и серебро. В «Капитале» Маркс показал несуразность

рассуждений Даримана, не способного понять то обстоятельство, что буржуазное общество требует специфического обмена, особых ору­дий обмена. Вообще-то зло не в том, что золото является всеобщим эквивалентом. Рассуждать таким образом, значит видеть причину кри­зисов в формах, а не в экономических отношениях. Пороки капитализ­ма невозможно вылечить посредством операции над металлическими деньгами, поскольку эти пороки коренятся в буржуазных отношениях. К-Маркс писал: «Стало быть: отменить обмен в том его виде, в каком он соответствует буржуазной организации... общества. Эта послед­няя задача означает: экономически революционизировать буржуазное общество. Тогда с самого начала обнаружилось бы, что болезнь бур­жуазного общества нельзя вылечить «преобразованием» банков и уч­реждением рациональной «денежной системы»[121].

Эта мысль Маркса имеет важное теоретическое значение и в нас­тоящее время. Дело в том, что многие буржуазные теоретики и сейчас при анализе социальных явлений обращают внимание на частности, формы проявления, оставляя в стороне коренные социальные причи­ны общественного движения.

И еще одной формой непонимания методологической роли прин­ципа субстанции, идеи субстанции-субъекта является тот вульгарный (эмпирический) способ, который при первом же обнаружений проти­воречия в теории стремится пересмотреть исходный (субстанциаль­ный) принцип теории. В этой связи интересна критика Марксом вуль­гарной политической экономии.

Вследствие непонимания диалектико-логической природы поня­тия субстанции в научно-теоретическом познании возникает ряд од­носторонних способов понимания предмета. Одни с целью понять предмет редуцируют сложное (конкретное) к более простому, другие при каждой встрече с теоретическими трудностями (противоречиями) в познании предмета убеждают, будто речь идет о принципиально но­вом объекте, о новой системе, хотя в действительности это не так.

Какой же реальный выход из этой антиномии?

Ответ однозначен: единственным способом, в котором действи­тельно преодолеваются эти теоретические односторонности, является сознательное применение фундаментальных принципов диалектики, понимаемой как логика и теория познания. Более конкретно - эти од­носторонние (абстрактные) способы познания реально разрешаются

всесторонним применением марксистского понятия субстанции, теоре­тического принципа субстанции-субъекта, историчности субстанции.

Во многих областях современной науки, в которых сознательно и во всем объеме еще не руководствуются этим принципом, он все же пробивает себе дорогу под давлением фактов. Кроме того, как сви­детельствует известный физик И.С. Шапиро, существуют в научном творчестве кое-какие эмпирические правила, которые в конечном сче­те восполняют отсутствие общего, универсального принципа субстан­ции-субъекта в построении теоретического знания. По мнению того же И.С. Шапиро, до сих пор научный прогресс обусловливался со­вокупным действием двух совершенно противоположных тенденций: с одной стороны, смелая гипотеза, а с другой - нежелание «менять фундаментальные положения физической теории до тех пор, пока есть хоть какая-нибудь надежда найти выход из трудностей без сущест­венного изменения основ»'26.

В физике существующая теория обычно претендует объяснить все в своей области. Так, классическая электродинамика в свое время пре­тендовала на известную полноту и завершенность. Отдельные физики уже поговаривали о возможной завершенности физической науки во­обще. На сей счет известный физик лорд Кельвин говорил: «В физике осталось только два облачка, с решением которых физика окончатель­но завершит познание своего предмета».

Дальнейшее развитие физической науки ясно показало, что она была бесконечно далека от завершенности. Кроме того, некоторые факты и проблемы оказались по своей природе настолько сложными, что для их научного решения нужно было в определенных областях изменить сложившееся физическое мышление. Например, излучение абсолютно черного тела принципиально противоречило всей системе классического физического познания.

В науке судьбу как новой, так и старой теории обычно решают экс­перименты. «По крайней мере до сих пор, - пишет И.С. Шапиро, - не­годность положений старых физических воззрений никогда не удава­лось доказать иным способом. Это обстоятельство связано в значи­тельной степени с тем, что экспериментальные данные практики ни­когда не бывают настолько полными, чтобы на их основе можно было бы однозначно решить «обратную задачу» - восстановить истинный [122]

облик физической теории, отвечающей известной нам совокупности фактов»[123].

Действительно, наука ни на каком этапе не располагает совокуп­ностью всех фактов. Это обстоятельство знал еще Кант, сделавший отсюда агностические выводы в гносеологии. Кроме того, все фак­ты еще не есть теория. Необходимо выявить внутренние связи этих фактов, господствующие законы процесса, памятуя, что принципы и законы науки «работают» только в определенных пределах, что каж­дая система имеет свои законы развития и движения. И.С. Шапиро правильно оттеняет значение интуиции, которая указывает ученому на непригодность старой теории. Если рассмотрим историю созда­ния теории относительности и квантовой физики, то увидим, что в процессе познания и осмысления новых фактов, экспериментальных данных А.Эйнштейн решительно порывал со старыми теориями. Противоречие в науке, выявившееся как противоречие теории с фак­том (экспериментом) было осмыслено на основе открытия принци­пиально новых фундаментальных законов науки.

В современной физике, в области теории элементарных частиц, выявились трудности и противоречия (проблемные ситуации), теоре­тическое осмысление которых нуждается в применении всех ресур­сов материалистической диалектики и одновременно имеет большое значение для самой философии. Поэтому интересно рассмотреть ее отдельные проблемы с позиции марксистского понимания субстан­ции-субъекта.

В настоящее время, по И.С. Шапиро, в создании фундаментальной теории элементарных частиц имеются две группы трудностей: пер­вая состоит в том, что физики еще не научились решать уравнения квантовой теории взаимодействующих полей; вторая - в отсутствии принципа, с помощью которого можно было бы объяснить многооб­разие известных нам элементарных частиц и установить связь между различными типами их взаимодействия. Он полагает, что трудности второй группы отпали бы, если бы мы умели решать уравнения кван­товой теории поля. Как отмечает Шапиро, уравнения классической теории являются системой конечного числа дифференциальных урав­нений в частных производных. Уравнения же квантовой теории поля представляют собой системы бесконечного числа дифференциальных уравнений частных производных. Последние плохо изучены, и нет

уверенности в том, что они не содержат внутренних противоречий. Эти уравнения сейчас решаются в двух случаях: а) когда частицы не взаимодействуют; б) когда они взаимодействуют мало. Все решение до сих пор дано по методу теории возмущения квантовой электроди­намики.

В истории современной физики были различные попытки реше­ния системы уравнения в квантовой электродинамике методом пос­ледовательных приближений. Сначала стремились решить их для свободных полей, а затем подправить их с учетом тех величин, кото­рые содержат а в первой, второй и т.д. степени. Согласно Шапиро, можно было подумать при этом, что из-за малой величины констан­ты а члены этого ряда теории возмущений, содержащие более высо­кие степени а, будут малы по сравнению с низшими неисчезающими приближениями. Вопреки ожиданиям, последующие приближения оказались не только не малыми, но даже бесконечными, что уже сов­сем бессмысленно.

В электродинамике научились устранять эти бесконечности с по­мощью так называемой перенормировки массы и заряда. Однако эти приемы, во-первых, не вытекают последовательно из самих уравне­ний, они привнесены в теорию искусственно, и, во-вторых, процеду­ра перенормировки отказывается служить в других аналогичных слу­чаях. Это относится, в частности, к так называемым слабым взаимодей­ствиям, ответственным за распад элементарных частиц.

Попробуем эту попытку истолковать положительно. На самом деле, если проанализировать отмеченные И.С. Шапиро трудности, они вполне могут быть разрешены в дальнейшем анализе логических проблем теории. В истории науки подобные трудности встречались в классической теории политической экономии. В «Капитале» Маркс последовательно разрешил их все. То же самое имеет место и в данной теории. Так, решение первоначальных уравнений для свободных по­лей можно понимать как нечто аналогичное методу, в соответствии с которым Маркс сначала анализировал непосредственный обмен (t=t), являющийся экономической клеткой капиталистического общества. В квантовой электродинамике затем подправляют первоначальное ре­шение для свободных полей с учетом величин, содержащих величины в первой и т.д. степенях. В «Капитале» же Маркс не подправляет, а развивает принцип стоимости, учитывая развитие товарного произ­водства и существование такого товара, как рабочая сила. Закон стои­

мости предполагает существование только товарного производства, в котором еще не существует особого товара «рабочей силы». С разви­тием общества, товарного производства стоимость тоже не стоит на месте, а переходит в особую форму - в прибавочную стоимость. Если бы Маркс сознательно не рассмотрел весь этот процесс и не вскрыл его закономерностей, то можно было бы подумать: сначала он решает принципы для непосредственного товарного обмена (принцип стои­мости), а затем подправляет его с учетом таких величин, как прибыль, процент и т.д.

При внимательном анализе логической структуры квантовой элек­тродинамики необходимо возникает ряд аналогий с «Капиталом» Маркса. В самом деле, если уравнения для свободных полей как-то напоминают стоимость, их поправка в дальнейшем напоминает при­бавочную стоимость, то перенормировка прямо тождественна закону средней нормы прибыли, а слабое взаимодействие - прибыли и т.д. При обычном дедуктивном подходе здесь возникают тысячи трудно­стей. В своей статье И.С. Шапиро утверждает следующее: «Поскольку у нас нет перед глазами точного решения уравнений квантовой элек­тродинамики, мы до сих пор не в состоянии сделать окончательный вывод о природе появления упомянутых бесконечностей - являются ли они следствием использования метода теории возмущений или свидетельствуют о неправильности (внутренней противоречивости) исходной системы уравнений»[124].

Согласно Шапиро, в теории возникают противоречия и парадоксы, когда хотят их развить. «При определенных предположениях, - про­должает он, - представляющихся естественными, из теории следует парадоксальное заключение: исходя из уравнений, предполагавших наличие взаимодействия между частицами, мы получаем решение, в котором взаимодействие исчезает вовсе (детальные исследования в этом направлении принадлежат Л.Д. Ландау и И.Я. Померанчуку). Такой результат, будучи строго доказанным, означал бы внутреннюю противоречивость уравнений квантовой теории поля»[125].

Диалектическая логика утверждает, что всякое противоречие в тео­рии не является злом, поэтому необходимо прежде всего исследовать логическую природу, характер этого противоречия. В теории недо­пустимы противоречия, возникающие из-за ошибок и теоретических

неточностей. А противоречия, возникающие в теории как результат духовного воспроизведения предмета и при строжайшем соблюдении логики, вполне допустимы.

В истории политической экономии к такого рода противоречиям относилось противоречие между нормой прибавочной стоимости и нормой прибыли. В «Капитале» K,Mapκc исходит из того, что источ­ником стоимости является живой труд, переменная часть капитала, а в заключение (о норме прибыли) говорит, что прибыль тем больше, чем больше постоянная часть капитала. В противоположность вуль­гарным экономистам, которые сразу предложили изменить исходные принципы, Маркс внимательно исследовал причину возникновения такого противоречия и разрешил его путем нахождения опосредствую­щих звеньев.

<< | >>
Источник: Абдильдин Ж.. Собрание сочинений в десяти томах / Жабайхан Абдильдин. -Алматы: Изд. «Кдзыгурт»,2010. Т.2.-400 с.. 2010

Еще по теме Анализ всеобщего принципа как необходимый этап в построении теории. Диалектическое понимание субстанции как метод обоснования принципа теории:

  1. Глава 2 Принцип «герменевтического круга» и проблема понимания
  2. Теоретико-игровая прагматика как формальная реализация принципа рациональности
  3. 3. Диалектический опыт и искусство вопрошающего мышления как ос­новной «метод» герменевтического познания
  4. РАСХОЖДЕНИЕ МЕЖДУ ПРИНЦИПОМ ВЕРОЯТНОСТИ УСПЕХА И ПРИНЦИПОМ СОРАЗМЕРНОСТИ
  5. АНАЛИЗ ПРИМЕНЕНИЯ ПРИНЦИПА ДОБРЫХ НАМЕРЕНИЙ
  6. 3. Историческое появление логики и теории зла: сравнительный анализ с идеями ранних пифагорейцев
  7. МЕДУШЕВСКИЙ Николай Андреевич. Принцип толерантности как легитимирующая основа Европейского интеграционного проекта: парадигма, социальная функция, вклад в политическую трансформацию. Диссертация на соискание учёной степени доктора политических наук. Москва - 2018, 2018
  8. 60. МЕТОД СОПУТСТВУЮЩИХ ИЗМЕНЕНИЙ КАК МЕТОД НАУЧНОЙ ИНДУКЦИИ
  9. 58. МЕТОД СХОДСТВА КАК МЕТОД НАУЧНОЙ ИНДУКЦИИ
  10. 11. МЕТОД ОСТАТКОВ КАК МЕТОД НАУЧНОЙ ИНДУКЦИИ
  11. 59. МЕТОД РАЗЛИЧИЯ КАК МЕТОД НАУЧНОЙ ИНДУКЦИИ
  12. ПРИНЦИП ДВОЙНОГО ЭФФЕКТА
  13. Компоненты научной теории
  14. О юности как особой подфазе, завершающей обособление подростка, и необходимой ступени личностного развития
  15. 1. В поисках социологической теории