<<
>>

Специфика доксографии и краткий обзор академического изучения раннего пифагореизма

Ни одна досократическая школа не имела столько последователей (как минимум, тех, кто называл себя таковыми), и ни в античности, ни в Новое время ни одна школа не просуществовала так долго, как пифагорейская.

Однако именно это сыграло и отрицательную роль в их судьбе: веками самые разные мыслители идентифицировали себя с ранними пифагорейцами, — как следствие, настоящий труд ранних пифагорейцев покрылся слоями полуистин
и полных фальсификатов, под которыми уже весьма непросто распознать оригинальное учение.[23]Поэтому первая задача, которую ставит перед собой каждый исследователь раннего пифагореизма — расчистить эти слои, невзирая на все трудности этого предприятия. Попытки подвести исследование раннего пифагореизма под общий канон исследований досократической философии имеют длинную и сложную предысторию, которую мы сейчас вкратце представим.

Еще в 1805-6 гг. в первой философски понятой полной истории философии, до прорыва филологической науки, Гегель правильно подметил, что в случае ранних пифагорейцев мы должны отказаться от использования большей части всех доступных материалов, претендующих на статус подлинного раннепифагорейского наследия. В качестве критерия для различения между подлинным и подделкой он предложил: отсутствие буйной «аллегоричности», «христианской меланхоличности» и кажущегося «глубокомыслия», которое сопровождает все, что «связано с мистикой чисел».[24]Это привело его к выводу, что мы можем верить тем свидетельствам, которые обнаруживаем у Аристотеля и Секста Эмпирика, — они концентрируются на «теоретико-спекулятивной стороне», следовательно, сам стиль является доказательством их подлинности.[25]Большинство поздних исследований опровергнут такое доверие Гегеля Сексту; особенно в том, что касается учения о диаде.

Гегель не интересовался внутренней историей самой школы, потому что и Аристотель, и Секст редко упоминают имена отдельных пифагорейцев. Однако вскоре стало очевидным, что этот момент является существенной
частью доксографической проблемы и что история самой школы не может быть написана без решения вопроса о самом Пифагоре (так наз. пифагорейского вопроса), а также точной идентификации и разграничения между собой учений хотя бы некоторых философов после него. И без развитой филологической и исторической науки было несложно понять, что о самом Пифагоре нет никаких достоверных прямых свидетельств. Если посмотреть на ранний пифагореизм изнутри, становится ясно, что, с философской точки зрения, ситуация не выглядит многообещающей: полулегендарный образ Пифагора, ничего не написавшего[26], математик Гиппас, у которого нет ни следа «числовой онтологии», сомнительные и скудные свидетельства о Петроне, математик Феодор, странная фигура Эврита, математик, музыковед и полководец Архит...[27]Единственный, кто остается в качестве кандидата в философы в привычном смысле слова, это — Филолай.

Таким образом, вопрос об аутентичности фрагментов этого мыслителя является решающим в сохранении философской сущности раннего пифагореизма. Три самых сложных внутренних вопроса о раннем пифагореизме таковы: (а) что мы можем с уверенностью утверждать о самом Пифагоре? (б) какие фрагменты Филолая являются аутентичными? (в) можно
ли установить, кто в действительности является автором утверждений «так называемых пифагорейцев»[28]Аристотеля, или здесь речь идет о полном фальсификате? От ответов на эти три вопроса зависит практически всё, о чём мы сможем судить в отношении ранних пифагорейцев.

Оптимистический шаг вперед произошел вскоре после лекций Гегеля, и неудивительно, что он был направлен на самую чувствительную точку — на Филолая.[29]Это был труд Августа Бёка [Bockh 1819], утверждение которого о том, что в море псевдэпиграфов есть маленькая группа аутентичных фрагментов[30], считается верным по сей день. В качестве следующего ключевого шага в истории изучения раннего пифагореизма можно выделить труд Эдуарда Целлера Pythagoras und die Pythagoraslegende (1865). У Целлера определяющим критерием аутентичности становится датировка источников. Ему принадлежит известный тезис о том, что традиция тем больше говорит о пифагореизме и его основателе, чем дальше отстоит от событий, о которых говорит, во времени.[31]Организация фрагментов Филолая в собрании Дильса в основном соответствует логике Целлера.[32]

Некоторые другие критерии, выведенные в XIX в., ясно показывают природу старого Altertumswissenschaften-а и «классического образования»: например, согласно Байуотеру, присутствие метафизического значения числа и тонкостей в подходе к эпистемологическим вопросам несомненно означает, что подлинность фрагмента сомнительна (включая и те, которые мы находим у Аристотеля).[33]

Принцип Целлера был слишком строг для того, чтобы пережить критику.

Критерий Барнета, — «чем примитивнее выглядит пифагорейская доктрина, тем большая вероятность того, что она принадлежит самому Пифагору»,[34]— обозначил начало «эволюционной идеи» в реконструкции раннего пифагореизма. Однако и эта идея опирается на вышеописанный «классический предрассудок» и подразумевает, что в досократический период, в т. ч. в раннем пифагореизме, происходит «переход от религии к рациональной науке». Между тем Буркерт напоминает: тот факт, что каждому ученому еще с тех времен «пришлось воздвигнуть целую новую суперструктуру, показывает слабость фундамента».[35]

В дальнейшем значительный вклад в поиски новой методологии внесли Корнфорд, Таннери и Рейвен.[36]Эрвин Роде эксплицитно поставил под сомнение правило Целлера «recentiores, ergo deteriores». Корнфорд и Таннери заметили, что раздел о «доксе» в поэме Парменида имеет большое сходство с пифагорейскими идеями, а также предположили, что теория Зенона на самом деле является ответом на пифагорейский «числовой атомизм».[37]Эти утверждения открыли новые возможности для интерпретации раннего пифагореизма посредством изложения его идей на фоне философии других современных ему школ.

Как отмечает Буркерт, еще один важный шаг сделал сам Дильс, который, как мы сказали выше, в Doxographi Graeci (1879) доказал, что Феофраст является источником «разветвленной доксографской традиции». Перипатетические свидетельства, которые, таким образом, оказываются заслуживающими доверия, вошли во Фрагменты в главу 58.[38]

Независимые исследования истории математики, музыковедения и естественных наук (прежде всего астрономии и медицины) пролили новый
свет на деятельность ранних пифагорейцев. В математике реконструкция могла развиваться на более прочной основе, потому что в этой области заключения вроде «идея А должна предшествовать идее Б» (в случае отсутствия прямых свидетельств о идее А и наличия надежных свидетельств о идее Б) оказываются намного достовернее, чем в философии.[39]Однако и в математической реконструкции присутствует опасность, как выразился Норр, «влияния современной математики на античную».[40]О возможностях и пользе таких реконструкций, мы поговорим в подразделах 2.3.2-2.3.4.

Несмотря на все достижения, Буркерт отмечает, что в первой половине XX в. сложилась такая ситуация, в которой «каждый в ранном пифагореизме видит, что хочет»: историки науки открывали Пифагора-ученого, религиозно настроенные авторы — Пифагора-мистика, антропологи — шамана[41], а «сторонники синтеза» — coincidentia oppositorumотсталого и 42

прогрессивного.[42]

Середина XX в. ознаменовалась новыми успехами в борьбе за истину о раннем пифагореизме: особенно продвинулось вперед знание о философской традиции IV в., прежде всего о ранней Академии и Ликее, — а это именно те
места, где начинается расслоение и смешение свидетельств о раннем пифагореизме. Труды Йегера, Верли, Теслефа, Тарана, Адо, Дилона, Кремера и Гайзера поставили новый вызов парадигме «классического образования».[43]Например, обнаруженный материал о Спевсиппе доказывает, что платонизирование пифагореизма начинается сразу после Платона и что обращение к раннему пифагореизму в Академии сильно отличалось от отношения Аристотеля и вообще Ликея. Факт, на который до этого обращали мало внимания, — а именно то, что Аристотель был первым и последним доксографом, эксплицитно разделявшим идеи Платона и пифагорейцев, — оказался принципиально значимым для понимания источников сведений о раннем пифагореизме.[44]Вследствие этого Буркерт (1968) сформулировал свое ключевое предположение о том, что надо доверять Аристотелю. Согласно ему, фрагменты Филолая, не содержащие расхождений с «концептуальным миром пифагорейцев», описанным у Аристотеля, скорее всего, являются аутентичными; те, которые содержат развитые платоновские или аристотелевские идеи и похожи по стилю и содержанию на пифагорейские псевдэпиграфы, Спевсиппа или Ксенократа, — подделки, подписанные именем Филолая.[45]В результате удалось «спасти» примерно треть фрагментов Филолая из собрания Дильса.[46]

Появление труда Буркерта ([Burkert 1972], расширенный перевод немецкого оригинала), по мнению многих[47], считается не только ключевым фактором нашей возможности правильно понимать ранний пифагореизм, но и ориентиром для всех последующих исследований. Как отмечает Карл Хафмен, редактор новейшего авторитетного сборника по пифагореизму [Huffman (ed.) 2014], «ссылок на книгу Буркерта в сносках этого издания больше, чем на любой другой академический труд о пифагореизме».[48]Охват и глубина его анализа источников таковы, что любую литературу о пифагореизме, написанную до появления его книги, теперь надо читать с особенной осторожностью. Что касается аутентичности доступного нам материала ключевого философа раннего пифагореизма, Филолая, с выводами Буркерта (с незначительными отклонениями) согласен и Хафмен, первый издатель фрагментов Филолая после Бёка (1993, почти два века спустя).[49]Конечно же, необходимо упомянуть о том, что в случае ранних пифагорейцев даже самые мелкие различия в трактовке, — например, признаем ли мы свидетельства А 20 и А 24[50], — существенно влияют на наше понимание и оценку Филолая как мыслителя. В данной диссертации это будет продемонстрировано на примере признания свидетельства А 16 (подразделы 2.4.1 и 2.4.2).

Из всего вышесказанного мы можем сделать вывод, что поиски аутентичного материала ранних пифагорейцев больше напоминали детектив или охоту и изнуряли соответствующе. Хафмен приводит следующий факт: коллекция пифагорейских псевдэпиграфов Теслефа содержит более 200 страниц фальсификатов, в то время как те фрагменты ранних пифагорейцев в собрании Дильса и Кранца, которые могут претендовать на аутентичность, в лучшем случае занимают не более 10-20 страниц. Сам Теслеф писал: «Не
смотря на то, что у греков не было такого концепта литературной честности как в наше время, такая крупномасштабная подделка, наподобие того, с чем мы здесь имеем дело, несомненно уникальная в античности».[51][52]

Зная это, вопрос о том, почему исследование раннего пифагореизма требует большей осторожности, чем в каком бы то ни было другом разделе 52

досократической мысли, уже не стоит.

1.3.

<< | >>
Источник: Лечич Никола Добривоевич. Общий источник генезиса логики и теории зла в идеях ранней пифагорейской школы. Диссертация на соискание ученой степени кандидата философских наук. Москва - 2016. 2016

Еще по теме Специфика доксографии и краткий обзор академического изучения раннего пифагореизма:

  1. 1. Специфика изучения мысли ранних пифагорейцев
  2. Мыслительный феномен несоизмеримости в раннем пифагореизме
  3. Проблемы изучения трактата
  4. Оглавление
  5. Введение
  6. 1.1. Жизнеописание Прокла у античных авторов.
  7. Экфант и идея «числового атомизма»
  8. Цели, основные понятия и композиция исследования
  9. Работы по философии систематического характера[108] и работы, посвящённые отдельным философским проблемам.
  10. Особенности раннепифагорейского понимания порядка
  11. Другие примеры прото-упорядочивания